Адаптация Гл. 12

12.
Температура поднялась к вечеру. Я никак не мог понять — от многочисленных ушибов, синяков и ссадин, или это психосоматика: последствие встречи с полицейскими, допроса в терминале «Д» и трюков с маятником?
Валера — человек добродушный на вид, но хитрый смутьян с пистолетом в невзрачном мешке, всех обвёл вокруг пальца. Я вспомнил, как он, казавшийся искренним — почти как Валик, — рассказывал всем сказки про волшебного Дедушку Мороза, который исполняет желания и делает прощелыг богачами. И как потом, будучи уже «коронованным» шулером, грозился при удачном раскладе наоткрывать казино по всему миру. А вот он уже стреляет из-под тяжка во время операции, уводит взгляд от пистолета при обыске, внушает следователю, что нас нужно отпустить… и ведь сработало.
Нет, это он — коварный попрошайка с Маяка — стал причиной всех нынешних бед и моей хвори.
Аптека рядом, возле дома. Почти самая старая на всей планете из ныне действующих. Но какое это имеет значение сейчас?
Вика принесла заказанные порошки и микстуры. Купила там же, ради шутки, абсолютно неуместный теперь марципан. Осталась рядом — сжалилась. Не приставала ни с играми, ни с сексом.
Мы молчали — то тихо, то громко храпели. Слушали бой загадочных самоходных часов и скрипы из странного подвала. Даже электрическая лампочка не мешала призраку — он был настойчив. Вика украдкой спустилась вниз, я приготовился вскочить и ринуться следом, несмотря на немощь. Ждал крика. Но нет — она вернулась. С лицом, полным вопросов без ответов:
— Знаешь… там никого нет. А звук идёт ещё ниже. Из-под земли. Понимаешь?
Настоящее жуткое началось утром, когда Вика ушла. Не в силах скрывать присутствие своё, Он явился.
Дядя Владимир просто подошёл. Тихо. Посмотрел задумчиво и снисходительно улыбнулся, рассматривая мои раны. Сейчас он выглядел моложе, чем я его помнил. Полевая форма, фуражка с красной звездой, погоны капитана, нечищеные сапоги.
Он пытался что-то сказать, показывал рукой вниз. Потом опять улыбнулся — по-отечески.
Я не боялся. Привык уже — к привидениям и полтергейсту. Они добрые, зла не желают. Получилась странная гармония: симбиоз с невидимыми соседями.
Дядя ткнул в какой-то, показавшийся из планшета, ни то альбом, ни то маленькую тетрадь для заметок в толстой картонной, истёртой временем обложке. Текст не разобрать, но вот фотографии!
Две рядом. На первой — группа солдат, пятеро в камуфляжных халатах разведчиков, покрытых тёмными кляксами. В руках автоматы — не ППШ, а более компактные, «судаки». На втором, постановочный кадр, — один разведчик, тоже в «амёбе» и явно из той же группы. Направляет автомат в сторону, будто готовится к бою. За спиной — вещмешок, «сидор». И вот лицо, вроде даже со знакомыми чертами, да не разобрать, не понять и не вспомнить, кто. Точно не дядя Володя.
Он переворачивает страницу. Ещё фото. Послевоенное. Мужчина невысокий, метр с кепкой. Да, именно так, в кепке, в сером невзрачном советском плаще. Рядом — «Победа» — такси, по борту дорожные шашечки. Снимок, кажется, сделан от самого нашего дома. Я вдруг узнаю в человеке Толю Воробьёва из шестой палаты, только вот здесь он молодой, осознанный, с планами в завтра. Портфель в левой руке. Образ дяди тает. Связь обрывается.
Кукушка на часах залилась. Я дёрнулся и открыл глаза. Всё также, в углу мягко светит в полумраке торшер, заменяя хоть и неяркий, зимний и дневной свет из закопчённых сажей окон.

Заведующая формирует график к началу месяца. У кого есть интернет и почта — получает расписание на e-mail. Сегодня ночью дежурит Желанна — сильная, крупная, импульсивная женщина. Прекрасное чувство юмора помогает ей справляться с ролью матери-одиночки. Без бабушки дочек не представляю, как бы она всё тянула.
Отдыхала редко. Могла уснуть на пару минут во время короткого перерыва.
Моя легенда маскировала правду и объясняла, почему я здесь — на бюллетене и в ночную смену, когда все уже разъехались по домам.
— О, ну афигеть, как тебя отчеканили! — Желанна смотрела широко раскрытыми голубыми глазами. — Божечки мои...
— Жизнь сложна. А ты тут одна? — уточнил на всякий случай.
— Нет, я с толпой наших телепузиков. А вообще-то одна...
— Это даже хорошо. Печенье будешь? Принёс.
Пакеты с чаем, наши кружки и кофе хранятся в отдельной тумбе. Но печенье и конфеты в вазе — редкость.
— Печенье — неплохо. А пришёл ты только чтобы со мной похрустеть?
— Не только. Забыл тетрадку. Серая такая. Не видела?
— Не-а. Посмотри, если надо.
Впустила в отделение.
Я для вида проверил ящики.
— Нету. Значит, дома. Поищу позже, — щёлкнул кнопку чайника. У того реле сломалось — отключение не работает. Нужно следить, а то перекипит и замкнёт.
Попили чай. Обсудили работу. Кто умер в отделении. Кого завтра заселят.
С годами здесь сформировался странный узор — механизм, который никто не мог объяснить. Отвечали просто: судьба.
Примерно семьдесят процентов дементного люда жили не мало, но без счастья. Не покидали мир, оставались с нами надолго. Стойкими, ко всем страшным для возраста болезням, упрямо цеплялись за жизнь. А вот новенькие вылетали на тот свет регулярно: полгода, год, ну пару лет, как редкий максимум. Их заменяли другие, часто — крепкие, полные сил старики, но быстро усыхали, как цветок в гнилой воде.
— Я тут это… посижу, письмо бывшей в Питер напишу, отправлю. Ладно?
— Пиши, конечно. А у неё что, компьютера нет?
— Есть. А у меня сдох. Зарплата придёт — исправлю гада.
— Ну, тогда в общем зале. Тут место есть, — она кивнула в какой-то робкой надежде, — на скудную нашу кушетку. — но я бы полежала чуть. Минут десять. Устала. Присмотришь, если что?
— Конечно.
Желанна быстро погрузилась в крепкий, тяжёлый сон. Я оторвался от мнимого письма, осмотрелся.
В коридоре появилась Нина — бабка с вечной бессонницей, которую не удавалось сбить никаким снотворным. Гуляет, изучает путь, как заново. Ни с кем не здоровается, никого не замечает. Формально — её бы вернуть, уложить бы назад, обратно в постель и зафиксировать перегородкой, задвижку поднять. Как опустить — догадается не скоро. Был шанс, что через час другой всё же уснёт в попытках или огребёт от разбуженных соседей по палате. Мне она как раз не мешала. Гуляет себе — и пусть. Так даже лучше. Медленно, чтобы не тревожить чужие сны, дошёл до шестой палаты.
Воробьёв не спал. Смотрел, как бывает у него нередко, в потолок. Думал.
— Анатолий Иванович, не спите?
Очнулся. Перевёл на меня недовольный, горделивый взгляд.
— А, это вы, молодой человек, — пожевал язык за почти беззубой челюстью. — Что с вами случилось? Откровения получили?
Оценил измятое кулаками лицо.
— Диалог с жизнью, — больно улыбнулся разбитыми губами. — Я поговорить с вами давно хотел.
— Слушаю.
— Говорят, вы были дружны с моим дядей.
— Дядя ваш? Это кто такой? — Толик плохо слышал и оттого повышал свой хриплый голос до лёгкого крика.
На соседней койке стал ворочаться беспокойный Витёк.
— Калинин Владимир Иванович.
— Володя? — округлил буравчики глаз Анатолий. — Володя, дядя ваш?
Смотрел теперь с осторожностью, недоверием.
— Брат отца.
— И как он? Давно не заходит?
— Умер.
— Убили?
— Не понятно. Вердикт — сердечный приступ. Следствие закрыли. Но перед этим стрелял в квартире и по окнам. Никого не зацепил, правда.
— Вот как… Он говорил, волновался в последнее время. А я ему верил. Знаю, — он был прав.
— Прав? В чём это? — я попытался ухватить за леску, потянуть на откровенный разговор деда, образ которого мне явил в температурном, горячечном бреду фантом дяди.
— Молодой человек! — затянул вновь Толик. — Конечно, я верил. Я могу отличить правду от брехни. Только не знаю, сколько продлится весь этот эксперимент. Я видел Бога.
— Бога? О чём вы? Про дядю?
— Да причём здесь ваш дядя? Иваныч — всего лишь звено в цепи весьма странных событий.
— Какой он ваш Бог? — я решил не дёргать разговор резко, не ломать его начало.
— Бог, Сатана, — отмахнулся Толик, — одна суть.
Время проявить ко всему внимание. Вот только заявление в ночной и тихой палате, что твой собеседник видел и общался с Высшей Силой, всколыхнуло из глубины тёмную жуть. Что-то кольнуло в сердце. Пульс забился в висках.
— В первый раз это, когда я совсем маленьким был, если вам такое знать нужно. Нас немцы погнали к себе на Фатерлянд. Кровь для солдат забирали, а кормили плохо, — Толик протянул руку с наколкой длинного и простого, как десять цифр, номера. - Потом стали отправлять на работы. Разные работы в деревнях. Нас разбирали как батраков, и жили мы у хозяев. Стало легче. Я пас корову у Него.
— У него?
— У Бога. Он выглядел как обычный человек. Своё хозяйство, крепкий дом, а по образованию — инженер. Как вы думаете, молодой человек, инженер и фермер одновременно — не странно?
— Но почему Бог?
— Бог жил в Германии во Вторую Мировую... Дождь льёт, все промокли — а на него ни капли. Сухой. И много было таких примет. Поведение. Он однажды книги поднимал в воздух — инженерные труды. Крутил, читал с закрытыми глазами...
— Бил вас? Как относился?
— Грубо. Плохо. Но побил лишь однажды, когда я корову пнул. А потом — гуманно, это когда американцы стали подходить.
— А книги что?
— Крутил их по кругу, сам в центре. Глаза прикроет и читает, будто по памяти. Я сперва думал — фокус. Потом понял: не фокус. Он знал, что и где написано. А ещё — книги двигались в воздухе. Сам видел. Не руками! Они сами — листаются, поворачиваются. Летают, как живые. И при этом — спокойствие у него. Голос ровный, уверенный. Он будто знал всё заранее. И про войну, и про нас, и что с нами будет. Вот спрашивает меня: «Анатолий, зачем ты живёшь?» Мне восемь лет тогда было. Как я знал? Я молчу. А он — улыбается: «Потом поймёшь», — говорит. А когда американцы вошли, он исчез. Просто пропал. Дом был, всё было, а его — нет.
Толик замолчал, уставившись куда-то мимо потолка, будто снова видел того человека. Я ждал. В палате царила звенящая тишина, в которой даже дыхание казалось шумом.
— И что вы думаете теперь, — осторожно спросил я, — это был... действительно Бог?
— А кто же ещё? — Толик повернулся ко мне, и в его взгляде не было сомнения. — Никто не знает, где он живёт, но он живёт. Следит. Иногда вмешивается. Иногда — просто наблюдает, как мы сами с собой справимся. Или не справимся. Только вот не святой он. Нет. Он строгий. И умный до страха.
— А дядя мой? Володя? Он что знал?
— Он знал про это место, — Толик понизил голос. — Тут, где ваш дом сейчас стоит... Это ведь не просто дом. Тут раньше было другое. Переход. Или как там правильно — узел. Он говорил, что подвал не просто так скрипит. Там что-то спрятано. Или кто-то.
Я вздрогнул. И в животе зашевелилось странное ощущение, будто холодок прошёл внутри, но не по коже — глубже, по костям.
— Я теперь думаю, — пробормотал я, — может, это дядя мне и пытался сказать. Указывал вниз. В подвал.
Толик кивнул.
— Верно. А ты не бойся. Главное — не бойся. Страх — вот он, враг. Не тот, кто внизу, а тот, кто страх в тебе сеет. Ты с ним поговори. С тем, кто внизу. Сначала — вслух, потом — в тишине. Он тебя услышит.
— Вы говорите, будто знаете его.
— Я его чувствую, — вздохнул старик. — Мы все его чувствуем. Тут. Только не все признаются.
— Вернёмся на войну. — Связь рождена где-то там, подсказал голос внутри. — К американцам, допустим.
— А что, американцы? Вошли в деревню тихо. Никакого сопротивления им там. Меня отпустили. Американцы родненькие на джипах. Как сейчас их помню. Форму эту: большая красная единица на шевроне. Первая пехотная дивизия. Фляжки, шоколад, консервы. Это для многих советский солдат — освободитель. А для некоторых — американец или британец...
— И Бог исчез?
— Исчез. Впервые. Во второй раз уже в Москве встретились. Разыскал меня. Я тогда в газете работал журналистом.
— Журналистом? Вы журналистом были?
— Почти всю активную и взрослую жизнь.
— И в какой газете?
— Тогда? — напряжённая и недолгая пауза. — Не помню. Давно было. В какой-то центральной. Писал много. Про стройки, про ударников, про хлеборобов и кинематограф... И тут — Он. Я сразу узнал его.
— И что было?
— А вот это уже не твоего ума дело, такие вопросы задавать. — Неожиданно обозлился старик. — Я только жду, когда закончится этот эксперимент.
— О чём вы?
— Его эксперимент, чей же ещё. Со мной. Мне тут не место. Понятно всем, а Он определил здесь быть. Ну, думаешь, я по своей воле к этим дебилам попал?
— Вряд ли так.
— Это Он всё. Его рук дело. Наблюдает теперь, смотрит, когда я тут сдамся. Чужими глазами приглядывает. А я не сдамся, понял?
— Понял. А дядя мой?
— А что дядя? Причём дядя? Дядя — только шаг в пути событий. Мы познакомились при съёмках. Вот, после съёмок тех и пошло всё ни по-людски...
Толик замолк. В воспоминаниях затряслась нижняя губа.
— Это как же? — деликатно подтолкнул говорить дальше.
— А так, что снимался кто там, нынче здесь и лежат все.
— В каком смысле — здесь?
— Да вот, так как-то... Непростой фильм получился. Да почему, я тебе должен отвечать?
— Я про дядю, а не про фильм.
— А тут всё едино. Одно без другого невозможно. У нас там свои функции, вот потому и умом не тронулись оба. При своём остались. Инженер бережёт. Немецкая гарантия. А вот остальные, — Толик повёл рукой, обозначая нечто большее, чем просто соседей по палате.
В этот момент встрепенулся обоссавшийся под клеёнку Витя Запрудный, сел, уставился молча, подзабыв вчерашний день. С интересом изучал нас. Потом вступил в расспрос:
— Вы кто такие?
— Свои, Витя. В порядке всё. Они не пройдут! — успокоил экспромтом я.
— Вы ловите призрака?
— Призрака. А ты — спи.
Реакция, как у собаки, которая услышала к себе человеческую речь: ровную, спокойную, рассудительную. Попытка понять, внимание и фиаско...
— Расскажите, — попросил я.
— Тебе первому, потому что дядя твой — молодец. Он за всех этих страдал, мучился и вот погиб, если не врёшь и не Бог тебя заслал.
— Ни Бог.
— Тогда слушай. Была у него камера. С войны ещё. То отдельный сказ. Я про камеру трофейную не знал ничего. И вот эти наши съёмки. Дядя в перерывах, для истории, и выводил это... бэкстейдж, — киношный термин. Знаешь, о чём я?
— Когда фильм о фильме снимают?
— Точно. Черновики, записи, рабочая площадка. Гримёры, всякие службы поддержки, помрежи, режа. У него там свобода была. Вольница. Заслуги особые перед кем-то из больших людей наверху. Снимал массовку. Фильм-то известный, популярный был. Может, видел?
— «Гибель 31-го отдела»?
— Нет, другой. Ни вспомнить сейчас.
— «Огненные вёрсты»?
— Да что ты!? Как перепутаешь? Другой, говорю. Не перебивай. Там про шестнадцатый век. Барон Укскюль, пройдохи там разные из графов. Эти все, — Анатолий вновь адресовал эпитет к соседям тут и по коридору, — весёлые, разно-нарядные дураки и в автобусе по Пиритаскому шоссе. Массовка, мечтающая о своём собственном кадре и вечной славе. Глупцы! Глупец ты, Витя, ясно?
Витя промолчал. Хлопнул спросонья глазами. Что такое опять...
— Ладно. Дальше — с водителем что-то. Колымагу ихнюю повело, а тут — мост. Владимир Иванович на камеру ту, свою, трофейную снимал. На казённую — кто бы ему дал такое? Автобус улетел в воду, и все разбились. Никого в живых. Траур. Фильм отложили, а меня заставили молчать. Дядя ваш мучился, места себе не находил. Пригласил к себе и доверил потом тайну. Я не расскажу — ушей много. Но прочитать дам. Скажу только, что события те он отмотал — и все остались живы. Кроме водителя. Тот инфаркт всё равно схлопотал. Но не за рулём, а в иной день. Вместо него другого автобус вести поставили. Ну, и всё там нормально, на первый взгляд...
— События отменил? Переписал момент аварии?
— Можно и так сказать. Вот только — не совсем ему такое удалось. Людишки все эти, кроме, пожалуй, Коли Матюшина, что напротив живёт, в фильме том сыграли — и по судьбе всё равно сплелись. А теперь — тоже все здесь. Потому что ошибся твой дядя. Иначе, не так с камерой надо было. Это уже потом он мне говорил. Страдал.
— А с Николаем что?
— А с ним — это раньше. С ним и отрядом его. Военная година. Там впервые трюк с особой экспозицией, с режимом эксперимента применил. Полевая съёмка. Не разбираюсь в деталях. Да только потом уже ничего сделать было нельзя. Ладно. Вот — погляди у меня в шкафу. Видишь, там пакет с бумагами?
Я нагнулся. Открыл створку. И правда — пакет.
— Вот, забирай, коли дядя не придёт. Если правду сказал — это его.
— Его? И как он у вас здесь?
— Почему не обокрали? Он — на виду, да и кому нужны эти бумаги? Ни яблоки, поди, ни колбаса. А коллегам твоим что — интереса до документов и фотокарточек чужих больше? Так и лежит. Дядя в один из визитов, когда навещал, просил придержать пока. Чувствовал, будто придут за ним. А теперь — забирай, наследник. Спать мне надо. Дай уснуть. И забыть этот разговор.
Я молча, потрясённый откровениями, забрал у Толика свёрток. Неужели всё так? Дядя пытался намекнуть на те самые документы? Вот почему их не нашли при обыске.
Покинул палату. Перевёл дыхание, пытаясь успокоить галоп сердца, хлеставшего адреналином.
Нина в коридоре дёргала ручки чужих дверей, пыталась войти, куда не разрешали.
Прошёл мимо. Не стал будить и крепко уснувшую Желанну. Захлопнул за собой дверь и через вестибюль, мимо охранника на ночной вахте, покинул здание.
Сейчас — домой. Потрошить тайну!