На реке Хомутиной

          На обнажившейся от снега тундре в чашечках озёр сверкает весеннее солнце. Заложив вираж в сторону Охотского моря, вертолёт пошёл на посадку к деревянным строениям рыболовной базы в устье реки Хомутиной. Сверху видно, как из обитого рубероидом дома вышел человек, по-видимому, сторож, и, остановившись, стал наблюдать за нашей посадкой.

          Дождавшись, когда лопасти вертолёта остановятся, выгружаем вещи. Переносим их в дом, состоящий из кухни-столовой и большой комнаты с кроватями на несколько человек. Сторож Игорь рад нашему прибытию, так как после прошлогодней путины базу законсервировали, и он в одиночестве прожил здесь всю зиму.

          Прилетели мы на реку Хомутина поохотиться на водоплавающую дичь. Мои товарищи занимаются фермерским хозяйством и в качестве подсадных взяли с собой три десятка домашних гусей – у богатых, как говорится, свои причуды.

          По указанию сторожа относим птиц к бане, выпускаем; часть из них тотчас устремляется к корыту с комбикормом, другие прямиком направляются к речной промоине и сходу погружаются в воду. Гусям здесь ничто не угрожает: с одной стороны – море, вокруг – бескрайняя тундра.

          Натопив печку и приготовив обед, садимся за стол. По итогам застолья стало понятно: Игорь – человек пьющий. Выпив немного водки, он быстро опьянел, и его увели спать.

          В последующие дни поведение сторожа не изменилось: каждое утро он появлялся из своей коморки, выпивал водки, заявляя, что это последний раз, после чего уходил обратно. Принятыми ограничительными мерами ситуацию удалось выправить только на четвёртые сутки: лишённый доступа к спиртному, Игорь из своего жилища в этот день ни разу не вышел. Мы же охотились в ожидании массового лёта гусей, которого, кстати, так и не дождались. Если поначалу кто-то брал с собой на тундру в качестве подсадных привезённых гусей, то в последующем, убедившись в их бесполезности, больше этого не делал. Обосновавшись в просторном предбаннике, домашние птицы с утра выходили к реке и весь день наслаждались свалившейся на них свободой.

          В то утро, не теряя надежды на хороший лёт гусей, охотники в очередной раз разошлись по скрадкам. Время близилось к обеду, когда со стороны базы, находящейся на расстоянии километра, раздались два выстрела, за ними – ещё два, затем ещё… Кто-то стрелял дублетами, но по какому случаю – нам было непонятно, поскольку над базой ни утки, ни гуси не пролетали. «Может, что-то случилось, – подумалось мне, – и Игорь подаёт нам сигналы, хотя говорил, что ружья у него нет».

          Обеспокоенный стрельбой, в сторону базы направился мой товарищ. За ним поспешил и я, хотя выстрелы, которых было более двадцати, к этому моменту прекратились.

          По прибытии на базу застаём сторожа, укладывающего вещи в рюкзак. Увидев нас, он сел на лавку и обречённо произнёс: «Всё, мне тюрьма – надо уходить!» Просим объяснить, что здесь произошло в наше отсутствие, и вскоре из его путаного рассказа становится ясной картина событий. Оказывается, четыре дня пьянки сделали своё дело, и Игорь напрочь позабыл многое из того, что было связано с нами. Сегодня после пробуждения он увидел на речке домашних гусей и, приняв за диких, достал спрятанное ружьё. Вооружившись, прокрался к углу дома и с расстояния двух десятков метров открыл по ним стрельбу. Горе-охотник быстро расстрелял боезапас и кинулся к бане, где хранились ещё патроны, но, увидев у входа корыто с комбикормом и выбегающего из предбанника гуся, вспомнил всё. Полагая, что за расстрел домашних птиц теперь не избежать уголовной ответственности, он решил бежать и стал собираться в путь-дорогу. Мы отговорили незадачливого стрелка от этой затеи и, конфисковав ржавую двустволку, пообещали помилование при условии полного отказа от употребления спиртного, с чем он согласился.

          Проведённый осмотр домашних водоплавающих показал, что сторож лишил жизни и покалечил около двух десятков гусей. Пришлось нам остатки дня посвятить обработке битой птицы, зато к возвращению остальных охотников у нас на столе стоял большой казан с домашней гусятиной, мясо которой по вкусу мало чем отличалось от мяса их диких собратьев.