Так напряжённо работая над своим Вершинным романом, Булгаков задумывает ещё одну пьесу – пьесу о Сталине. Замысел этот родился 6 февраля 1936-го года. В 1939-м Сталину должно было исполниться 60 лет, и Булгаков, видимо, хотел написать пьесу к этому юбилею -- если вообще хотел – это очень сложно – уж очень Михаил Афанасьевич не был похож на придворных лизоблюдов, вроде драматурга Билль – Белоцерковского. Мы в этом будем разбираться – я же расскажу историю создания пьесы Булгакова о Сталине. То, что замысел возник в феврале – это версия Бориса Соколова – в «Энциклопедии Булгаковской» он так и пишет – 6 февраля. А В. Стронгин предполагает, что замысел появился в начале апреля – после увиденной в Большом театре оперы «Иван Сусанин» -- с новым патриотическим эпилогом. Впрочем, Б. Соколов всё-таки настаивает на феврале 1936-го года. Цитирую Б. Соколова («Энциклопедия Булгаковская»): << Первое упоминание о намерении Булгакова писать пьесу об И. В. Сталине (будущий «Батум») содержится в дневниковой записи третьей жены драматурга Е. С. Булгаковой от 7 февраля 1936 г.: «Миша окончательно решил писать пьесу о Сталине». 18 февраля он потвердил это намерение в беседе с директором МХАТа М. П. Аркадьевым. Однако последующий скандал, вызванный снятием пьесы «Кабала святош», заставил драматурга надолго отложить свой замысел. Только в сентябре 1938 г. в связи с предстоявшим в будущем году 60-летием Сталина Художественный театр стал побуждать Булгакова к созданию пьесы о вожде. 9 сентября к драматургу пришли завлит МХАТа П. А. Марков… и его помощник В. Я. Виленкин… с предложением писать пьесу о Сталине, напомнив о замысле 1936 г. Согласно дневниковой записи Е. С. Булгаковой, «Миша ответил, что очень трудно с материалами, нужны – а где достать. Они предлагали и материалы достать через театр, и чтобы Немирович написал письмо Иосифу Виссарионовичу с просьбой о материале. Миша сказал – это очень трудно, хотя многое мне уже мерещится из этой пьесы. Пока нет пьесы на столе – говорить и просить не о чем.» Самые ранние наброски к «Батуму» на столе Булгакова появились 16 января 1939 г. Первая редакция называлась «Пастырь». В основу пьесы была положена история Батумской рабочей демонстрации 8 – 9 марта 1902 г., организованной Сталиным. Главным источником послужила книга «Батумская демонстрация 1902 года», выпущенная Партиздатом в марте 1937 г. и содержавшая документы и воспоминания, призванные возвеличить первые шаги вождя по руководству революционным движением в Закавказье. >> И дальше в «Энциклопедии Булгаковской» приводится 30 вариантов заглавия пьесы о Сталине. Окончательный вариант – мы все это знаем -- «Батум». Сейчас я на время (ненадолго) прерву мой рассказ о пьесе «Батум» и расскажу, цитируя В. Петелина, о праздновании семьёй Булгакова Нового 1939-го года; именно в 1939-м Булгаков написал «Батум», а как они отметили этот год, и как он начался для них?
Виктор Петелин пишет:
« Новый, 1939 год Булгаковы встретили в дружной компании: Эрдманы, Вильямсы. Зажгли ёлку, пили французское шампанское, на звонки не отвечали, так хотелось тихо посидеть, поговорить от души обо всём, что накопилось. А стоило хоть кому-то сказать, что Булгаковы будут отмечать Новый год дома, как тут же эта весть разошлась бы по всей Москве, а уж после этого отказать никому нельзя… Много друзей у Булгаковых, но встретить Новый год им хотелось только с самыми близкими друзьями. А если соберётся 15 – 16 человек, какая уж тут тишина, да и беспокойно. Редко бывали одни, почти вся жизнь проходила на людях, к которым нужно было ходить, что-то просить, чего-то добиваться.» Вот что пишет Юрий Кривоносов в книге «Михаил Булгаков. Фотолетопись жизни и творчества» о друзьях Великого писателя:
«У Булгаковых было много друзей, и все они являлись выдающимися людьми своего времени – творчески одарённые, хорошо образованные, глубоко порядочные, они были той интеллектуальной средой, в которой только и мог дышать писатель Булгаков в то страшное для России время.» Снова возвращаюсь к книге Виктора Петелина:
<<… первые дни 1939 года начались с того, что пришёл поздравить Сергей Михалков, сосед по квартире, молодой, талантливый, прекрасный рассказчик, и сообщил, что авторские в кино отменяются.
«А если, вслед за этим, отменят авторские и по театру?» -- мелькнуло у Булгаковых.
В этот же день узнали, что письмо Булгакова В. М. Молотову, написанное им несколько дней назад с просьбой помочь в квартирном вопросе, переслали в Моссовет… Оставалось ждать… Квартирный вопрос, как и прежде, постоянно волновал Михаила Афанасьевича. Шум мешал со всех сторон, а так хотелось тишины, покоя, так хотелось закончить роман «Мастер и Маргарита», не давали покоя мысли о новой пьесе – создать образ молодого Сталина, революционера, разрушителя старого, веками сложившегося общества, устоев морали, нравственности, показать идеологию, которая вскормила их, показать тех, кто стоял на их пути.
Праздничное настроение прошло, начались обычные будни с постоянными хлопотами. <…>
6 января позвонил Фёдор Михальский (администратор МХАТа, друг Булгаковых – В. К.) и сообщил, что на спектакль «Дни Турбиных» пожаловали «дорогие гости».
Потом позвонила Ольга Сергеевна [Бокшанская]:
-- Да, я хочу тебе сообщить, что сегодня правительство смотрело Вашу пьесу.
-- Мы знаем, -- ответила Елена Сергеевна.
-- Тебе уже сказали?! Кто?! Федя?
-- Да.
«К Ольге не пошли, сидим вдвоём с Мишей, ужинаем. Ощущение праздничное от уюта, уединения», -- записала Елена Сергеевна в этот вечер.
Свободные минуты Булгаков любил проводить с Николаем Эрдманом, Александром Мелик – Пашаевым, Дмитриевым. «Бесконечное удовольствие» Елене Сергеевне доставляли разговоры Михаила Афанасьевича и Николая Робертовича, умные, острые: Эрдман дружелюбно советовал Булгакову писать новую пьесу, а Булгаков упрекал своего друга в том, что он проповедует, как «местный протоиерей.»
В середине января 1939 года Булгаков вплотную приступил к работе над пьесой о Сталине… 18 января Елена Сергеевна отмечает: «И вчера и сегодня вечерами Миша пишет пьесу, выдумывает при этом и для будущих картин положения, образы, изучает материал. Бог даст, удача будет!»
Но времени на творческую работу не хватало… Всё больше и больше поглощала работа в Большом театре ( как раньше, так и сейчас – В. К.). – Редактирование либретто, репетиции, заседания, обсуждения, встречи и разговоры с авторами – всё это было интересным только в самом начале службы. Но столько бездарных авторов приносили свои страницы, столько времени уходило на то, чтобы объяснить им всю нелепость представленного материала, при этом объяснить изящно, благородно, интеллигентно, чтобы не обиделись, не пошли жаловаться в дирекцию.
В начале февраля в газетах сообщали о награждении орденами писателей и киноработников: больше двадцати человек получили ордена Ленина, больше сорока орден Красного Знамени, больше ста – орден «Знак Почёта»… Это только писатели… Кроме того, награждены киноработники за картины: «Александр Невский», «Выборгская сторона», «Великое зарево», «Человек с ружьём», «Волга – Волга» и многие другие. И среди награждённых – друзья и знакомые Булгаковых. Было о чём поговорить… >>
А в Большом театре давали оперу М. Глинки «Иван Сусанин».
<< 6 марта дирекция посоветовала быть на «Сусанине»: приедет Сталин. Конечно, пошёл. Замысел пьесы о Сталине не давал Булгакову покоя, и хотелось хотя бы издали увидеть своего героя.
После второго акта в правительственной ложе начали аплодировать, зал бурно поддержал. <…>
«Сегодня днём были в дирекции, сидели у Якова Л. – запись от 10 марта (Яков Л. – по-видимому -- Леонтьев – В. К.). – Он рассказал, что Сергей Городецкий невероятно нахамил по телефону. Его не пустили на закрытый спектакль «Сусанина». «Я морду буду бить тому, кто скажет, что я не имею отношения к этому спектаклю», -- сказал Городецкий (С. Городецкий – автор нового либретто к опере «Иван Сусанин» – В. К.). Отношение-то, конечно, имеет, но сколько труда вложено и Булгаковым в это либретто, в этот спектакль. Но разве можно говорить об этом – это служебные обязанности, которые изматывали и, в сущности, не приносили удовлетворения. Бессмысленным было совещание с литературоведом Груздёвым об опере по роману Горького «Мать». Много говорили, особенно Самосуд и Груздёв, а толку никакого, потому что либретто никуда не годилось, более того, производило ужасное впечатление. Разве можно здесь что-нибудь поправить?
По-прежнему по вечерам бывали в гостях, Михаил Афанасьевич играл в шахматы, в винт, в бильярд, а Елена Сергеевна отдыхала в душевных, сердечных разговорах о драматической судьбе Булгакова как писателя, драматурга. Как-то у Леонтьевых вспомнили о недавних многочисленных награждениях писателей, киноработников, и Дарья Григорьевна Леонтьева вдруг неожиданно для Булгаковых разволновалась до слёз:
-- Мы так переживали за вас, так переживали… Читаем фамилии в длинных списках, а всё нет и нет…
-- В чём дело, Дарья Григорьевна? Неужели вы могли думать, что Мише дадут орден? Да и зачем ему? – с негодованием воскликнула Елена Сергеевна.
-- Да ведь давали даже тем, кто почти ничего не сделал в литературе, так, написали какие-то пустяки, а уже – орден… А Михаил Афанасьевич столько интересного написал…
И вот такие разговоры всё чаще возникали в домах, где бывали Булгаковы. С удовольствием откликались на приглашения Николая Радлова и Дины, замечательной художественной пары, у которых можно было встретить художника Осьмёркина с женой, архитектора Кожина, возникали какие-то совсем другие разговоры, далёкие от приевшихся мхатовских и литературных тем. Но и после этих весёлых и насыщенных вечеров Булгаков впадал в отчаяние, говорил Елене Сергеевне, что не хочет никуда ходить, что эти вечера – пустая трата времени, разговоры – пустые, а иной раз и фальшивые. >>
Но вернёмся к пьесе Булгакова «Батум», которую он писал (напоминаю вам) именно в 1939-м г., о коем как раз и идёт сейчас речь.
Я уже говорил о том, что Булгаков отложил на несколько лет создание пьесы о Сталине. А что его заставило отложить? По утверждению Б. Соколова
(«Энциклопедия Булгаковская») «скандал, вызванный снятием пьесы «Кабала святош». Говорил я и о том, что в связи с 60-летием Сталина МХАТ стал побуждать Булгакова к созданию пьесы о вожде. И мхатовцы добились своего: подписал договор с МХАТом.
Но и сомнения, конечно, были у Великого Мастера Русской литературы – он понимал, о ком собирается писать закатную свою пьесу.
Вот какой разговор состоялся у Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны, когда пьеса « была только задумана (по версии Варлена Стронгина):
Но – вначале этого разговора << Булгаков пошутил насчёт нового бога, потом сказал,что появился не новый бог, а тиран, очень ловкий и хитрый тиран, превративший людей в рабов и заставивший их поклоняться ему, как богу.
-- Буду писать пьесу о Сталине! – решительно заявил он жене.
-- Что?! -- изумилась Елена Сергеевна. – Неужели сможешь, Миша?!
Он – единственный в стране, кто может повелевать судьбами людей. Я напишу пьесу о молодом Сталине, о годах его учения в семинарии, когда он ещё не успел стать тираном. Кстати, говорят, что арестован Бабель.
-- Слышала (Бабеля расстреляют в 1940 г. – В. К.).
-- Я устал от борьбы с новоявленным богом, с его слугами, их много, и они очень опасны. Не всякий из них поднимет руку на писателя, создающего пьесу об их боге.
Я должен закончить свой роман. Я работал в Подотделе искусств Владикавказа. Меня щипали местные журналисты, особенно один – недоучка под псевдонимом Вокс, но Подотдел существовал при местном ревкоме, и я всё-таки смог работать над своим первым романом («Белая гвардия» -- В. К.).; пять пьес, пусть неважных, но написал. Меня щипали, нервировали, но не уничтожили. В нынешних условиях только Сталин может обезопасить меня . Я, как волк, огрызаюсь, но я загнан, «он – не наш, -- кричат обо мне, -- он – враг… А если враг не сдаётся…» Я не сдаюсь. Я пишу «Мастера и Маргариту», я обязан отделать роман… Но времени для этого осталось немного, и не больше сил. Смело говори, что твой муж пишет пьесу о Сталине. Не стесняйся и не стыдись этого. Или ты считаешь, что игра не стоит свеч?
-- Стоит, -- опустила голову Елена Сергеевна, -- я тоже не вижу иного выхода, Мака >> (Мака – домашнее прозвище Михаила Булгакова, я об этом уже говорил).
Что касается травли. << …травили не только Булгакова, -- пишет В. Петелин. – Резким нападкам подвергались Шолохов, Леонов, Алексей Толстой, Пришвин, Сергеев – Ценский, Шишков, Чапыгин, то есть писатели, которые своим творчеством являли миру свою неразрывную кровную связь новой, Советской России с её тысячелетней историей и культурой. «Новая Россия – наследница подлинных национальных богатств» -- вот мысль, которая в числе других объединяла столь разных художников слова. «Сейчас торжествует «международный писатель» (Эренбург, Пильняк и др.)», -- писал в те годы Пришвин Горькому, которого, как только он вернулся в Россию, группа Авербаха (злостный рапповец! – В. К.) подвергла ожесточённому обстрелу из всех «стволов», ему подчинённых <…> 20 октября 1933 года, т. е. чуть позднее горьковских сетований Булгакова, Алексей Толстой сообщает Горькому, что «ленинградская цензура зарезала книгу Зощенки… Впечатление от этого очень тяжёлое…»
Но главное – травили не только писателей, гнули в бараний рог народ, крестьянство, казачество. Как раз в июле 1929 года Шолохов писал Евгении Григорьевне Левицкой о трагическом положении донского казачества, преимущественно середняков. Не могу не процитировать его хотя бы частично, чтобы понять исторический фон, на котором оказались вполне допустимыми такие явления в культуре, о которых я говорил выше (это пишет – напоминаю – Виктор Петелин – В. К.). «Я втянут в водоворот хлебозаготовок (литература побоку), и вот верчусь, помогаю тем, кого несправедливо обижают, езжу по районам и округам, наблюдаю и шибко «скорблю душой»… Жмут на кулака, а середняк уже раздавлен. Беднота голодает, имущество , вплоть до самоваров и полостей, продают в Хопёрском округе у самого истого середняка, зачастую даже маломощного. Народ звереет, настроение подавленное, на будущий посевной клин катастрофически уменьшится… А что творится в апреле, мае! Конфискованный скот гиб на станичных базах, кобылы жеребились, и жеребят пожирали свиньи… и всё это на глазах у тех, кто ночи не досыпал, ходил и глядел за кобылицами… После этого и давайте говорить о союзе с середняком…» Шолохов резко отзывается о начальстве, всех нужно призвать к ответу, «вплоть до Калинина; всех, кто лицемерно, по-фарисейски вопит о союзе с середняком и одновременно душит этого середняка… О себе что же? Не работаю… Подавлен. Всё опротивело… Писал краевому прокурору Нижне-Волжского края. Молчит гадюка, как воды в рот набрал…
О собствнной судьбе затравленного автора третьей книги «Тихого Дона» Шолохов напишет Горькому через два года, когда все его попытки напечатать оказались неудачными.
Таковы некоторые исторические обстоятельства, на фоне которых страдания Булгакова не покажутся такими уж исключительно одинокими. Но травля продолжается, и Михаил Булгаков отстаивает своё право на жизнь писателя. >>.
Теперь вернёмся к закатной, предсмертной пьесе Булгакова «Батум». Но прежде чем рассказывать о самой пьесе, разберёмся вот в чём: почему Великий Писатель написал пьесу о Сталине? Он был далёк от политики, к тому же не был придворным лизоблюдом (о чём я уже говорил, да и догадаться не трудно, зная Булгакова как мы его знаем).
Борис Соколов в «Энциклопедии Булгаковской» пишет:
<< Создавая «Батум», писатель рассчитывал получить официальное признание и обеспечить публикацию своих произведений, прежде всего романа «Мастер и Маргарита», который летом 1938 г. он впервые превратил из рукописи в машинопись. Уже будучи смертельно больным, 8 ноября 1938 г. Булгаков так излагал историю «Батума» сестре Наде, согласно её конспективной записи: «1. «Солнечная жизнь»». 2. Образ вождя. Романтический и живой. Слова о «солнечной жизни» Н. А. Булгакова прокомментировала булгаковскими словами: «А знаешь, как я хотел себе строить солнечную жизнь?» При этом драматург стремился в минимальной степени идти на компромисс с собственной совестью. Он выбрал период, когда Сталин представлялся ещё романтическим юношей, только что включившимся в революционную борьбу с самодержавием за идеалы справедливости и свободы. Булгаков мог убедить себя, что в жестокого диктатора Сталин превратился только после 1917 г. Однако, судя по подчёркиваниям и иным пометкам, оставленным драматургом в тексте «Батумской демонстрации», даже знакомство с этим сугубо официальным источником поколебало сложившийся у него образ честного, благородного и романтического революционера – молодого Джугашвили. Неслучайно Булгаков выделил красным карандашом рассказ о том, как в сибирской ссылке Сталин, чтобы совершить побег, «сфабриковал удостоверение на имя агента при одном из сибирских исправников». Это давало основания подозревать, что «великий вождь и учитель» действительно был полицейским агентом, ибо непонятно, как он мог изготовить удостоверение секретного агента настолько хорошо, что оно не вызвало сомнений у полицейских и жандармов. Булгаков подчеркнул и следующие во многом саморазоблачительные слова Сталина, обращённые к демонстрантам: «Солдаты в нас стрелять не будут, а их командиров не бойтесь. Бейте их прямо по головам…» Такие провокационные призывы в значительной мере и вызвали кровавую расправу войск над Батумской демонстрацией. Писатель, памятуя об аллюзиях, вызвавших запрет «Кабалы святош», и о том, что сам Сталин станет первым, главным по значению читателем «Батума», эти и другие двусмысленные эпизоды в текст пьесы не включил, но, судя по пометам в «Батумской демонстрации», насчёт отсуствия у героя книги нравственных качеств сомнений не питал. >>.
Этот фрагмент, который я только что привёл взят – напоминаю – из книги «Энциклопедия Булгаковская» (автор – составитель Борис Соколов). А вот что пишет Виктор Петелин в книге «Жизнь Булгакова. Дописать раньше, чем умереть»:
<< Почему ж Булгаков написал «Батум»? Те, кто так или иначе были свидетелями работы Михаила Афанасьевича над пьесой, убеждены, что он вовсе не собирался тем самым «замолить» свои литературные и политические грехи, которые выразились в его симпатии к тем, кто оказался на стороне Белой гвардии… В частности, В. Виленкин, много раз бывавший как раз в эти месяцы в доме Булгаковых и посвящённый в творческий замысел написать пьесу о молодом Сталине, убедительно опровергает «уже довольно прочно сложившуюся легенду», будто к этому времени Булгаков «сломался», изменил себе под давлением обстоятельств.»
В. Виленкин свидетельствует, что «ничего подобного у Булгакова и в мыслях не было»: «Михаил Афанасьевич говорил со мной о ней с полной откровенностью», -- [вспоминает Виленкин]. А Елена Сергеевна, которая была «в курсе» всех творческих замыслов, настроений, чувств и мыслей своего мужа, просто возмутилась, узнав, что «наверху», прочитав пьесу, якобы «посмотрели на представление этой пьесы Булгаковым, как желание перебросить мост и наладить отношение к себе»… Через несколько дней к Булгаковым приехал директор МХАТа Калишьян, «убеждал, что фраза о мосте не была сказана». Видимо, и Елена Сергеевна, и сам Михаил Афанасьевич были крепко раздосадованы именно этим подозрением.
Нынешних критиков и исследователей не удовлетворяют эти ясные и точные свидетельства, и они в силу тех или иных групповых литературных или политических пристрастий высказывают свои соображения то в пользу давно существовавшей легенды, то, бросаясь на защиту доброго имени своего любимого писателя, ищут объяснения столь поразительного появления в творчестве Булгакова пьесы о молодом Сталине. М. Чудакова не раз уже высказывалась в том смысле, что пьеса «Батум» резко отличается от всего, что было ранее написано Булгаковым, дескать, работая над пьесой, автор «вывел за пределы размышлений какие-либо моральные оценки»… Сегодняшние комментаторы пьесы… напрасно, на наш взгляд, отыскивают в ней открытую конфронтацию со Сталиным. Вынужденность пьесы очевидна, и она не столько в том, на мой взгляд, что Булгаков пишет о Сталине (хотя никакими находками хитроумных уколов Сталину, будто бы заложенных в пьесе, нельзя перешибить, увы, той радости персонажей возвращению Сталина, которая господствует в пьесе, писавшейся в 1939 году), а в том, что он пишет о революционере и сочувственно изображает теперь «революционный процесс в моей отсталой стране (эти слова принадлежат самому Булгакову – В. К.). «… >> …
Совсем по-другому, но столь же неверно объясняет «вынужденность пьесы» М. Петровский… По мнению критика, начавшиеся аресты побудили писателя написатьэту пьесу: «…а Елена Сергеевна… заносила в дневник хронику репрессий, обступавших квартирку затравленного драматурга всё более тесным кольцом. Ситуация требовала осмысления, и вот эта задача, а не намерение польстить и спастись, породила «Батум»… Это В. Петелин, по-видимому, цитирует М. Петровского. Да уж верно, не в характере Булгакова льстить верховной власти, лишь бы спастись!
И снова – из книги В. Петелина:
<< Слухи, звонки, печальные известия о судьбах знакомых им людей порождали в душе сложные и противоречивые чувства, в том числе и чувство обречённости, незащищённости от случайных наговоров, сплетен. Но дом Булгаковых оставался неприкасаемым: «29 ноября 1934 г. Действительно, вчера на «Турбиных» были Генеральный секретарь, Киров и Жданов. Это мне в Театре сказали. Яншин говорил, что играли хорошо и что Генеральный секретарь аплодировал много в конце спектакля» (Дневник [Е. С. Булгаковой]. И это после отказа в заграничной поездке, значит, над Булгаковым снова раскинут защитный зонтик: зря аплодировать Сталин не будет, пусть смотрят, что он аплодирует автору «Дней Турбиных».
Когда Булгаков начал работать над «Батумом», -- продолжает В. Петелин, -- стали сгущаться тучи над Киршоном, Авербахом, Литовским, Афиногеновым и многими другими, которые все эти годы травили его, не допускали пьесы до сцены, не выпустили его за границу, о которой он так мечтал написать книгу путешествий… Сообщение в газетах об аресте Ягоды и привлечении его к суду за преступления уголовного характера порадовало Булгаковых. «Отрадно думать, что есть Немезида (богиня правосудия – В. К.) и для таких людей», -- записывает Е. С. Булгакова… Потом эта тема возмездия будет всё чаще и чаще повторяться: «Слухи о том, что с Киршоном и Афиногеновым что-то неладно. Говорят, что арестован Авербах. … (из дневника Е. С. Булгаковой – В. К.). «В «Советском искусстве» сообщение , что Литовский уволен с поста председателя Главреперткома. Гнусная гадина. Сколько он зла натворил на этом месте… (там же – В. К.) Вечером пришёл либреттист Смирнов, «говорил, что арестован Литовский. Ну, уж это было бы слишком хорошо»… (там же – В. К.) Но вскоре Литовский «опять выплыл, опять получил место и чин, -- всё будет по-старому. Литовский – это символ»… (там же – В.К.).
Значит, Немезида не всесильна, некоторые из негодяев ускользали от её беспощадного меча, а потом, двадцать лет спустя, ещё пытались «кусать» Булгакова и др., оправдывая свои палаческие действия в 20 – 30-е годы >>.
Но снова мы ушли в сторону. Давайте всё-таки поговорим о последней булгаковской пьесе. Но поскольку я уже рассказывал немного о замысле пьесы «Батум» и начале работы над ней – вполне возможно, что я иногда буду повторяться. Простите меня за это! -- << И в своих обращениях к Сталину, пишет комментатор пьесы «Батум» в Собрании сочинений Булгакова, -- и в замысле пьесы о начале его восхождения Булгаков исходил из факта, осознанного далеко не сразу и далеко не всеми его современниками, что в лице Сталина сложился новый абсолютизм, не менее полный, чем во времена Людовика XIV или Ивана Грозного, и, конечно, гораздо более всевластный и всепроникающий, чем в старые феодальные времена. По иронии истории этот факт, ещё в зародыше замеченный Лениным на пятом году революции, в полной мере обнаружился через полтора десятка лет, к 20-летию Октября. Демократическая конституция 1936 года в момент её провозглашения оказалась лишь ширмой возродившегося через репрессии абсолютизма.
Выступая перед железнодорожниками Тифлиса в 1926 году, Сталин указал на три «боевых крещенья», которые он прошёл в революции, прежде чем стал тем, кто он есть: «От звания ученика (Тифлис), через звание подмастерья (Баку) к званию одного из мастеров нашей революции (Ленинград) вот какова, товарищи, школа моего революционного ученичества» <…>
Звание «одного из мастеров революции», за которым Сталин ещё в 1926 году должен был скрывать свои честолюбивые притязания на абсолютную и безраздельную власть, уже через десять лет, к 1936 году, совершенно не устраивало всевластного «вождя». Да оно и фактически не соответствовало реальному положению диктатора, осуществившего после XVII cъезда партии необъявленный государственный переворот. Направленный против всех реальных и потенциальных противников Сталина, которые, как и он, ещё совсем недавно принадлежали к высшей партийно-государственной когорте «мастеров революции», этот разгром старого ленинского ядра в партии и высшего комсостава Красной Армии утвердил сталинскую диктатуру на многие годы.
Особенность сталинского «термидора» 1930-х годов заключалась в том, что он был проведён «сверху» с помощью новой партийной бюрократии, поддержавшей Сталина, и карательных органов ОГПУ – НКВД при нейтрализации армии, а затем и прямом терроре против неё. Этот колоссальный по своим масштабам переворот совершался под лозунгами укрепления диктатуры пролетариата и победы социализма в СССР над его последними классовыми врагами. Он сопровождался изощрённой социальной демагогией и прямым обманом всех слоёв советского общества снизу доверху.
Предложение от руководства МХАТа написать пьесу о Сталине, при всей его рискованности, оставалось для Булгакова едва ли не единственной возможностью вернуться к литературному труду на правах исполняемого драматурга и публикуемого автора. Искушение было большим, но Булгаков не был бы Булгаковым, если бы взялся исполнить этот заказ в качестве холодной платы за отнятое у него право беспрепятственно трудиться и печататься. На пути приспособленчества никакой удачи, даже чисто внешней, деловой, для него не могло быть – это автор «Багрового острова» и «Мольера» понимал лучше, чем кто-либо другой из его современников.
« В отношении к генсекретарю возможно тоько одно – правда и серьёзная, -- уверял Булгаков ещё в 1931 году в письме к В. В. Вересаеву. И он остался на той же позиции в конце 1938 года, когда проблема литературного изображения Сталина в качестве героя пьесы встала перед ним практически. Решение Булгакова не было проявлением малодушия или обдуманной сделкой с совестью, как это иногда пытаются доказать. Проблема всерьёз интересовала его. Сталин был адресатом нескольких важнейших личных писем Булгакова; свой единственный разговор с писателем по телефону в 1938 году Сталин, по словам Булгакова, провёл «сильно, ясно, государственно». Второго обещанного разговора Булгаков так и не дождался до конца жизни. И стремление разгадать психологию, завязку характера, а может быть, и тайну возвышения Сталина не оставляло его в течение многих лет.
Интуиция драматурга подсказала Булгакову наименее стандартный выбор из возможных в обстановке официальных восхвалений и сложившихся литературных канонов изображения вождя. Обдумывая сюжет из биографии своего героя, Булгаков обратился совсем не к тем временам, когда Иосиф Джугашвили стал уже Иосифом Сталиным, заметной фигурой …партии большевиков, одним из влиятельных политиков центрального большевистского штаба, а затем и единоличным хозяином нового государства.
Ограничив время действия своей пьесы ранним тифисским и батумским периодом жизни Сталина (1898 – 1904), то есть «ученичества» по его (Сталина – В. К.) собственному определению, Булгаков написал произведение о молодом революционере начала [XX] века, об инакомыслящем, исключённом из духовной семинарии за крамольные взгляды, об организаторе антиправительственой демонстрации и политическом заключённом батумской тюрьмы, поднявшем бунт против жестокостей тюремного режима. <…>
<< В начале работы над рукописью, -- это я опять цитирую комментатора пьесы
«Батум», -- у Булгакова быстро сложился основной план всей пьесы: батумская демонстрация и её расстрел становится центральным событием (картина шестая «Батума»), ему предшествуют обстоятельства появления Сталина в Батуме в конце 1901 года, организация на основе рабочих кружков Батумского социал-демократического комитета; пожар, а затем забастовка на заводе Ротшильда, действия военного губернатора по подавлению забастовки и аресту её руководителей. Этот акт со стороны властей и привёл в марте 1902 года к политическому возмущению батумских рабочих. Развитием политической линии пьесы явились последующие картины ареста Сталина на конспиративной квартире, сцена его пребывания в батумской тюрьме, где вспыхивает бунт политических заключённых. Прологом этих событий стала картина исключения ученика шестого класса Иосифа Джугашвили из духовной семинарии в Тифлисе, относящаяся по времени к 1898 году, а эпилогом всей хроники – возвращение Сталина в Батум зимой 1904 года после побега из сибирской ссылки. >>.
Обратимся снова к дневнику Е. С. Булгаковой.
«27 июня. Вчера у Ольги (у сестры Елены Сергеевны – В. К.) Качалов, Виленкин… Миша прочитал первые три главы из «Мастера». Мне понравился Качалов и то, как он слушал, -- и живо и значительно.»
« Булгакова торопили с окончанием пьесы, -- это я уже цитирую В. Стронгина, -- достали ему справку о книгах Тифлисской семинарии, которые, возможно, читал юный Сталин.»
И снова – к дневнику 3-й жены драматурга:
«24 июля. Пьеса закончена! Проделана была совершенно невероятная работа – за 10 дней Миша написал девятую картину и вычитал, отредактировал всю пьесу – со значительными изменениями…»
«27 июля. В Театре в новом репетиционном помещении – райком, театральные партийцы и несколько актёров… Слушали замечательно, после чтения очень долго стоя аплодировали. Потом высказыванья. Всё очень хорошо…»
А не понравиться и не могло – это же пьеса о «вожде всех времён и народов!» Посмел бы кто-нибудь это покритиковать!!
«3 августа. Звонил инспектор по репертуару некий Лобачёв – нельзя ли прочитать пьесу о Сталине, периферийные театры хотят её ставить к 21 декабря (день рождения Сталина – В. К.)… Немировичу пьеса очень понравилась: обаятельная, умная, виртуозное знание сцены. Потрясающий драматург. Не знаю, сколько здесь правды, сколько вранья… Немирович звонил в Секретариат, по-видимому, Сталина, узнать о пьесе, ему ответили, что пьеса ещё не возвращалась…»
<< 7 августа. Утром, проснувшись, Миша сказал, что, передумав после бессонной ночи, пришёл к выводу – ехать сейчас в Батуми не надо. «Советское искусство» просит М. А. дать информацию о своей новой пьесе… Я сказала, что М. А. никакой информации дать не может, пьеса ещё не разрешена…
-- Знаете что, пусть он напишет и даст… Если будет разрешение, напечатаем. Если нет -- возвратим.
Я говорю – это что-то похожее, как писать некролог на тяжело заболевшего человека, но живого. Неужели едем завтра?..»
Кое-что я поясню: они собирались ехать в Батуми, по-видимому, за дополнительными материалами о Сталине.
И снова – к дневнику Елены Сергеевны Булгаковой:
«14 августа. Восемь часов утра. Последняя укладка. В одиннадцать часов машина. И тогда – вагон!..»
<< 15 августа. В Серпухове, когда мы завтракали, вошла в купе почтальонша и, не разобрав фамилию, спросила: «Где здесь бухгалтер?» (т. е. Булгаков – В. К.) – и протянула телеграмму-молнию. Миша прочитал (читал долго) и сказал – дальше ехать не надо.
В телеграмме было: «Надобность поездки отпала возвращайтесь Москву.» Сошли в Туле. Через три часа бешеной езды были на квартире. Миша не позволил зажечь свет: горели свечи. Он ходил по квартире, потирал руки и говорил -- покойником пахнет. Может быть, это покойная пьеса?..»
«17 августа. Вчера в третьем часу дня – Сахновский (режиссёр МХАТа – В. К.) и Виленкин. Речь Сахновского сводилась к тому, что Театр ни в коем случае не меняет своего отношения ни к М. А., ни своего мнения о пьесе… Потом стал сообщать: пьеса получила наверху (в ЦК, наверно) резко отрицательный отзыв.»
В. Стронгин: << Елена Сергеевна осторожно замечала:
-- Ты забыл, что Бунин предупреждал Макса Волошина о том, чтобы он не связывался с большевиками. «Всё равно они знают, с кем вы были вчера».
-- Они не понимают, что я был с людьми всегда, что не могу в их обществе не быть сатириком.
-- 18 августа. Сегодня днём Сергей Ермолинский, почти что с поезда, только что приехал из Одессы и узнал (С. Ермолинский – близкий друг Булгакова, драматург и сценарист – В. К.). Попросил Мишу прочитать пьесу. После прочтения крепко поцеловал Мишу. Считает пьесу замечательной. Говорит, что образ героя сделан так, что если он уходит со сцены, ждёшь не дождёшься, чтобы он скорее появился опять…»
<< 22 августа. Звонили из Театра. Убеждали, что фраза о «мосте» не была сказана. Просили дать «Бег», хотя тут же предупредили, что надежд на её постановку сейчас никаких нет.
У Миши после этого разговора настроение испортилось. О деньгах и квартире – ни слова (новую квартиру Булгаковым обещали мхатовцы – если пьеса «Батум» -- пойдёт – В. К.). >>
<< 26 августа. Сегодня сбор труппы в Большом театре… Миша был. Слова Самосуда (о «Батуме»: а нельзя ли из этого оперу сделать? Ведь опера должна быть романтической… >>
<< 27 августа. Сегодня без конца телефонные звонки. Из Союздетфильма, чтобы Миша сделал сценарий из пьесы «Батум» и, несмотря на моё сообщение – запрещена, -- всё-таки непременное желание увидеться…
Многие режиссёры спрашивали Елену Сергеевну: «Пьеса запрещена «пока или совсем»? >>.
28 августа. У Миши состояние раздавленное. Он говорит – выбит из строя окончательно. Так никогда не было.»
В. Стронгин: << Булгаков понимал, что рухнули все его надежды на свободное творчество и то, что написано им, но не напечатано, не увидит свет. Станет ещё хуже, чем было. Хотя он честно и в меру сил старался написать хорошую пьесу о вожде. Наверное, нужно было предварительно встретиться с ним, обговорить сюжет пьесы и место действия, вплоть до деталей, но добиться встречи со Сталиным ему никогда не удавалось, и не в характере Михаила Афаанасьевича было творить под чью-то диктовку. Он писал так, как думал, не желая специально очернить вождя, наоборот, стремился показать его истинным революционером, с юных лет. О том, насколько удалось Булгакову воплотить свои желания в жизнь, можно судить сегодня, так как пьеса «Батум» сохранилась. Нигде не напечатанная, замурованная в папку с грифом «секретно», она лежала в архиве Реперткотма, потом Ленинской библиотеки и наконец… попала в Российский центральный архив искусства и литературы, и мне (пишет Стронгин – В. К.), видимо одному из первых, удалось прочитать её. Конечно, не саму бумажную рукопись, изрядно потрёпанную, с почерневшими краями страниц, а переснятую на плёнку. Действие пролога пьесы развёртывается в 1898 году, потом в 1901 – 1904 годах. Большой фрагмент пьесы «Батум» я дам – чуть позже, а сейчас хочу сказать вот о чём. -- Пьесу «Батум» запретили, но почему? Должно же быть объяснение этого. Я уже говорил о том, что Сахновский и Виленкин 17 августа 1939 г. приходили к Булгаковым с предложением писать пьесу о Сталине. Тогда же Сахновский сообщил (здесь явное противоречие, но за что купил, за то и продаю – этот материал я взял из «Энциклопедии Булгаковской»): «Пьеса получила наверху… резко отрицательный отзыв. Нельзя такое лицо, как И. В. Сталин, делать романтическим героем, нельзя ставить его в выдуманные положения и вкладывать в его уста выдуманные слова. Пьесу нельзя ни ставить, ни публиковать. Гораздо позже, 10 октября того же, 1939-го года, как отметила в своём дневнике Е. С. Булгакова, Сталин во время посещения МХАТа сказал В. И. Немировичу – Данченко, что «пьесу «Батум» он считает очень хорошей, но что её нельзя ставить». Передавали и более пространный сталинский отзыв: «Все дети и все молодые люди одинаковы. Не надо ставить пьесу о молодом Сталине». И ещё. Я, кажется, говорил уже об этом, но не в этом контексте: Б. Соколов в «Энциклопедии Булгаковской» пишет: << Дирижёр и художественный руководитель Большого Театра С. А. Самосуд… уже после запрета предлагал переделать «Батум» в оперу, полагая, что в опере романтический Сталин будет вполне уместен, однако замысел не осуществился, в т. ч. из-за болезни Булгакова.
<< Высказывались предположения (это я опять цитирую Б. Соколова – В. К.), -- что Булгаков в «Батуме» высмеял тирана, пусть в скрытой, эзоповой форме, или сознательно уподобил его Антихристу. Администратор МХАТа Ф. Н. Михальский, в частности, полагал, что на запрещение пьесы могла повлиять сцена, где Сталин рассказывает о предсказаниях гадалки: «Всё, оказывается, исполнится, как я задумал. Решительно сбудется всё! Путешествовать, говорит, будешь много. А в конце даже комплимент сказала – большой ты будешь человек! Безусловно, стоит заплатить рубль», а также зачитываемое полицейское описание внешности Джугашвили: «Телосложение среднее. Голова обыкновенная. Голос баритональный. На левом ухе родинка.» Как будто у положительного культурного героя мифа в принципе не может быть обыкновенной головы или родинки за ухом! Также невероятно, чтобы зрители и даже пристрастные читатели могли в то время воспринимать рассказ о гадалке как скрытый намёк на проявившееся уже с раннего возраста непомерное честолюбие Сталина. >>. А теперь обещанный мною большой фрагмент из пьесы Булгакова «Батум». Добавлю в скобках, что перепечатываю я этот фрагмент не с книги Булгакова (3-й том, Пьесы), а с книги Варлена Стронгина «Три женщины Мастера», а отдельные места Стронгин ещё и комментирует – интереснейшие комментарии! – их я тоже привожу.
Большой зал Тифлисской духовной семинарии. На стене писанное маслом изображение Николая II. В зале никого нет. В семинарской церкви кончается обедня. Входит Сталин -- молодой человек 19 лет, в семинарской форме, садится, прислушивается. Слышится церковный хор, исполняющий заключительное многолетие. Служитель Варсонофий, всегда немного выпивший, распахивает дверь церкви. Входят инспектор семинарии, ректор, преподаватели и воспитанники. Инспектор выстраивает их. Сталин встаёт со стула и становится отдельно.
Ректор. Престрашное дело свершилось в нашей родной семинарии. В то время как все верноподданные сыны родины прильнули к подножию монаршего престола царя – помазанника, неустанно пекущегося о благе нашей обширной державы, нашлись среди разноплеменных обитателей нашей родины преступники, сеющие злые семена, народные развратители и лжепророки, распространяющие повсюду ядовитые мнимонаучные социал-демократические теории, стремясь подорвать мощь нашего государства. Эти очумелые люди со звенящим накалом своих пустых идей заражают своим антигосударственным учением многих окружающих. И вот один из таких преступников оказался среди воспитанников нашей семинарии. Как поступить с ним? Подобно тому, как хирург соглашается на отнятие заражённой части тела, даже если это была драгоценная нога или бесценная рука. Общество человеческое анафемствует опасного развратителя и говорит: да изыдет этот человек! Постановлением правления Тифлисской духовной семинарии воспитанник 6-го класса Иосиф Джугашвили исключается из неё за принадлежность к противоправительственным кружкам, без права поступления в иное учебное заведение. Нам как христианам остаётся только помолиться о возвращении его на истинный путь!
Сталин. Аминь!
Ректор. Что это такое?!
Сталин. Я сказал «аминь» машинально, потому что привык, что всякая речь кончается этим словом.
Ректор. Мы ожидали от него сердечного сокрушения и духовного раскаяния, а вместо этого – неприятная выходка!
Все покидают зал, кроме Сталина и инспектора.
Инспектор. Получите ваш билет и распишитесь.
Сталин. Он называется волчий, если не ошибаюсь.
Инспектор. Оставьте ваши выходки. Лучше подумали бы о том, что вас ждёт в будущем. Дадут знать полиции…
Сталин (оставаясь один, закуривает).
Что вызало гнев вождя? Возможно, уже начало пьесы не понравилось Сталину. Ведь он указывается Сталиным, а ещё юноша Сосо, шутка автора со словом «аминь» явно не в его характере. К тому же он, семинарист, курит? И факты, за которые его выгнали из семинарии,
упрятаны в общих фразах.
Далее в пьесе к Сталину подходит одноклассник.
Одноклассник. Жаль мне тебя.
Сталин. Как-нибудь проживём.
Одноклассник. А деньги-то у тебя есть?
Сталин (хлопая по карманам). Не понимаю, куда рубль делся? А… Ведь я только что истратил его с большой пользой. Пошёл купить папирос. Возвращаюсь на эту церемонию, а под самыми колоннами цыганка встречается: «Дай, говорит, погадаю!» Прямо не пропускает в дверь. Ну, я согласился. Очень хорошо гадает. Всё, оказывается, исполнится, что я задумал. Решительно сбудется всё. Путешествовать, говорит, будешь много. А в конце даже комплимент сказала: «Большой ты будешь человек! Очень большой!» Безусловно стоило заплатить рубль!
Булгаков старается этим эпизодом оживить пьесу. А Сталин? Как он отреагировал на это? Ведь он увидел пьесу в 1949 году и с высоты того времени, возможно, считал, что славное будущее ему должен был предрекать если не народ, то какой-нибудь старый пролетарий, а не легкомысленная гадалка.
Сталин просит одноклассника передать от него письмо рабочему Арчилу. Одноклассник, просмотрев письмо, отказывается.
Одноклассник (просмотрев письмо). Это же прокламация. За неё в Сибирь угодишь. Да ну тебя совсем. Я, брат, в университет собираюсь.
Сталин. Ты порядочный, развитой и начитанный человек. И неужели при всех этих качествах не понимаешь, что долг каждого человека бороться с этим гнусным явлением, благодаря которому под гнётом и бесправием живёт многомиллионная страна. Имя этому – самодержавие. В конце моего письма Арчилу стоят простые, но значительные слова: «Долой самодержавие!»
В конце концов, хваля ум одноклассника, Сталин уговаривает его передать письмо Арчилу. Входит служитель семинарии Варсонофий.
Варсонофий. Позвольте получить ваше пальто, господин Джугашвили. В кармане – карандаш. Надо бы выпить. Вы теперь вольный казак.
Сталин. С удовольствием бы, но понимаете, такой курьёз… ни копейки денег. Папироску – пожалуйста.
Варсонофий. Куда же вы теперь с волчьим билетом сунетесь?
Сталин. (вынув билет). Стало быть, это вредоносная бумага. В таком случае надо её немедленно разорвать. (Рвёт на мелкие кусочки.)
Варсонофий. От греха подальше. (Удаляется.)
Сталин, оставшись один, окидывает ненавистные взглядом стены, с размаху швыряет клочки билета на пол и уходит.
Эпизод перекликается с известной сценой из биографии гимназиста Ленина, который в присутствии одноклассников бросил нательный крестик в мусорное ведро.
Прошло три года. Батум. Ненастный ноябрьский вечер. Комната в доме рабочего Сильвестра. В печке огонь.
У огня дочка Сильвестра Наташа. Слышится условный стук: три раза раздельно, потом мелкой дробью. Входит отец.
Сильвестр. Ты одна?
Наташа. Пока одна. Ещё не приходил.
Сильвестр. Я ему вполне доверяю. Но он горячий, как тигр. И неопытный. Но всем обещал говорить, что не было его у нас и не будет. Днём из дома выходить не станет. Только ночью. Пока дожидается меня в садике. Дверь не закрывай. Я его сейчас приведу.
Появляется Сталин. Голова его обмотана башлыком, башлык надвинут на лицо.
Сталин. Не хочется вас стеснять, но понимаете, на первых шагах в Батуми неудача. В дом Канделаки, где я находился, поселился околоточный. Боюсь, что мы с ним будем мешать друг другу.
Наташа. Вы нас не стесните.
Входят другие рабочие. Среди них Порфирий – сын Сильвестра.
Порфирий. Вчера механик оштрафовал меня на пять рублей. Хочу убить его. Зубилом.
Сталин. Оставьте это, убьёте -- его сменит другой механик.
Порфирий. А как вас зовут?
Сталин. Сосо меня зовут. А кроме того, ваши батумские прозвали меня Пастырем. А за что – не знаю. Может, потому, что учился в духовной семинарии, а может, по каким-то другим причинам. Ты хочешь убить механика. Этим ничего не добьёшся. Тут надо менять весь порядок, старый – уничтожить.
Порфирий. Вы революционер?
Сталин. Конечно. И не я один революционер на свете. А твой отец? Наташа?
Порфирий. Предупреждаю, что в наш двор стал захаживать городовой. У царя полиция, жандармы, войска…
Сталин. Прокуроры, министры, гвардия… И всё это будет сметено. Ты ещё доживёшь до этого!
Рабочие садятся за стол, бьеззаботно пьют вино, изображая безобидную компанию.
Сильвестр. Ну, Сосо, начинай.
Сталин. Товарищи! Я послан тифлисским Комитетом Российской социал-демократической рабочей партии для того, чтобы организовать и поднять рабочих на борьбу…
Сцена темнеет.
Та же комната. Рабочие встречают Новый год.
Сталин. Привет всем!
Порфирий (поднимая бокал). Твоё здоровье, Сосо!
Сталин. Мы организуем Комитет ленинского направления.
Канделаки. Товарищи, предлагаю, чтобы Комитет возглавил товарищ Сосо.
Все пьют за здоровье Сосо. Потом бросаются к окну. Пламенем охвачен завод Ротшильда.
Порфирий. Горит кровопийское гнездо. Туда ему и дорога.
Климов (другой рабочий) Что ты плетёшь? Что же мы потом есть будем? Надо тушить.
Сталин. Конечно, тушить. Только надо потребовать у управляющего вознаграждение за тушение огня.
Занавес. Конец первого действия.
В книге четыре действия (напоминаю – это пишет Варлен Стронгин – В. К.). Я сокращаю некоторые сценки, диалоги, но стараюсь сохранить сюжет пьесы, чтобы было возможно определить, за что Сталин возненавидел эту пьесу и запретил ставить в театрах, многие из которых с радостью готовы были включить её в свой репертуар. Наверное, Репертком дал на эту пьесу своё добро и Сталин прочитал её перед премьерой в Ленинграде. Дата приёмки пьесы Реперткомом 24 июля 1939 года.
Действие второе
Прошло два месяца. Кабинет кутаисского военного губернатора. Он читает газету. Чем-то недоволен.
Губернатор. Небывалые беспокойства на заводе Ротшильда в Батуми. У меня и телеграмма об этом имеется. Уволены 376 человек. Зачинщики арестованы.
Трейниц (жандармский полковник). По моим сведениям в Батуми сейчас работает целая группа агиаторов во главе с Пастырем. Это некий Иосиф Джугашвили. Три года назад его за неблагонадёжность выгнали из духовной семинарии. Некоторое время он работал в обсерватории. Организовал социал-демократический кружок на заводе Карапетова, провёл забастовку, первомайскую демонстрацию.
Губернатор. Я не понимаю, почему сразу не уничтожили этого музыканта?
Трейниц. Он служил не в консерватории, а в обсерватории.
Губернатор. Это безразлично. Почему не обезвредили?
Трейниц. Полиция потеряла его из вида. Он ушёл в подполье. Надо его разыскать. (Читает.) Иосиф Джугашвили. Телосложение среднее. Голова обыкновенная. На левом ухе родинка. Наружность никакого впечатления не производит.
Интересно, как Сталин, читающзий эту пьесу, отреагировал на своё описание? Не хватило ли одного этого факта, чтобы разозлиться?
Губернатор выходит к столпившимся у военных казарм рабочим, требующим восстановить на работе уволенных, выпустить арестованных.
Губернатор. Вы у меня в Сибири отсидитесь!
Трейниц. Сколько же их?
Полицмейстер. Тысяч пять, а может, шесть.
Трейниц. Да, многовато. Но среди них есть чужие. Не разберёшь. Кто впереди?
Полицмейстер. С флагом, кажется, ротшильдовский смутьян.
Трейниц. Когда приблизятся, передних нужно будет взять!
Губернатор. Это что же, бунт?
Сталин. Мы пришли освобождать арестованных рабочих!
Губарнатор. Убрать флаги! Разойтись!
Сталин. Товарищи! Нельзя бежать! Стойте теснее, стеной!
На рабочих идёт рота военных с песней: «Как за речкой, камышом видел милку нагишом. Шёл я с милкою в лесу. Держал милку за косу!»
Сталин. Не смейте стрелять! (Разрывает на себе рубашку, делает несколько шагов вперёд.) Собаки! Негодяи!
Действие третье
Батум. Апрельская ночь. В квартире рабочего Дереспана за столом сидит Сталин.
Дереспан. Надо усилить конспирацию. Они теперь не успокоятся, они за тобой как за зверьём ходить будут.
К Сталину приходит рабочий Реджеб, разговор которого со Сталиным очень важен для понимания оценки Булгаковым происходящего в пьесе и, разумеется, в стране, объясняет настроения простого человека.
Сталин. Ты так, старик, вздыхаешь, что я заплакать могу. Ты для чего пришёл? Какое горе тебя терзает?
Реджеб. Я вчера важный сон видел. Будто бы к нам в Зелёный мыс приезжал Николай.
Сталин. На свою дачу?
Реджеб. Конечно, на дачу. И, понимаешь, стал ругаться. Снял мундир, сапоги, всё положил на берегу и полез в море. А мы с тобою сидим на берегу и смотрим. Ты говоришь: «А он хорошо плавает». А я говорю: «Как он голый пойдёт, если кто-нибудь его мундир унесёт? Солдат нету!» А царь, понимаешь, пошёл и утонул. Тогда мы с тобой побежали к людям и кричим всем: «Царь потонул! Царь потонул!» А весь народ обрадовался.
Сталин. Хороший сон. Ты для этого приехал в Батуми, чтобы мне этот сон рассказать?
Реджеб. Нарочно для этого.
Сталин. Хороший сон, но что бы он значил, я не понимаю.
Реджеб. Значит, что царя не будет, а ты освободишь всю Абхазию. (Молчание.) Я тебе скажу, что такого сна не видел.
Сталин. Я знаю, что не видел.
Реджеб. А потому сон рассказывать стал, что не знаю, что тебе сказать. Сижу, а выговорить не могу. Меня к тебе наши старики послали, чтобы ты одну тайну открыл.
Сталин. Какую?
Реджеб. Слушай, меня, Сосо. Я старик, и ты на меня не можешь обижаться. Все тебя уважают. Мы, абхазцы, люди бедные, и знаем, что ты хочешь нам помочь. Но мы узнали, что ты по ночам печатаешь.. ведь печатаешь?
Сталин. Да.
Реджеб. А когда ты их в ход пустишь?
Сталин. Что?
Реджеб. . Фальшивые деньги. Наши старики долго ломали головы: что это человек ночью печатает? Один старик, самый умный, догадался – фальшивые деньги. И мы смутились. Говорят, ты хороший человек, но мы тебе не можем помочь печатать фальшивые деньги. Мы это не понимаем. Меня послали к тебе. Говорят: узнай, зачем печатает. Когда будет раздавать народу? Где? И по скольку?
Сталин. Да… дела. (Входит рабочий Канделаки.) При тебе есть хоть одна прокламация?
Канделаки. Одна есть.
Сталин. Дай мне её. (Обращается к Реджебу.) Вот твидишь: эти листки печатаем. Это не деньги. А печатаем вот для чего. Народу живётся очень худо, а чтобы его поднять против царя, нужно, чтобы все знали, что живётся худо. Но если я буду ходить по дворам и говорить – худо живёте, худо живёте, меня, понимаешь, закуют в цепи. А эти листки мы раздаём. Все всё узнают. А деньги мы не печатаем, это народу не поможет.
Реджеб (внезапно поднимаясь). До свидания. Прости, что я тебе заниматься помешал.
Сталин. Нет. Погоди. Ты, пожалуйста, покажи мою бумажку вашим и объясни.
Реджеб. Хорошо. Хорошо.
Сталин. Только осторожно.
Реджеб. Да, понимаю. (Идёт к двери.) Аллах! Аллах! (Останавливается.) Одно жалко, что ты не мусульманин.
Сталин. А почему?
Реджеб. Ты прими нашу веру. Обязательно, я тебе советую. Примешь – и мы тебе выдадим семь красавиц. Ты человек бедный, ты даже таких не видел – одна лучше другой. Семь звёзд!
Сталин. Как мне жениться, когда у меня даже квартиры нет?
Реджеб. Потом, когда всё устроишь, тогда женим. Прими мусульманство!
Сталин. Подумать надо.
Реджеб. Обязательно подумай. Прощай! (Идёт.) У… У… Фальшивые деньги… ай, как неприятно! (Выходит.)
Сцена темнеет.
У Сталина проводят обыск. Находят книги: «Философия природы» и «Сочинения» Гегеля.
Булгаков делал запрос в Батуми, откуда ему сообщили, какие книги брал Иосиф Джугашвили в семинарской библиотеке. Выступая на съезде партии, через десятки лет, Сталин спутал Гоголя с Гегелем.
Прошло более года. Жаркий летний день. Часть тюремного двора, в который выходят окна двух одиночек. Вход в канцелярию. Во дворе появляются несколько уголовных с мётлами.
Надзиратель. Подметайте, сволочи!
Уголовный. Как паркет будет. (Уголовные курят, передавая друг другу папиросу.)
Сталин (появляясь в окне за решёткой). Здорово получается!
Уголовный. А, это ты, моё почтение!
Сталин. Какие новости?
Уголовный. Губернатор сегодня здесь будет.
Сталин. Уже знаю.
Уголовный. Ишь ты как! Политический, а ловчее нас.
Сталин. Просьба есть.
Уголовный. Беспокойные вы, господа политические, не можете просто сидеть. То у вас просьбы, то протесты, то газеты вам подавай. А у нас привал: сел – сиди.
Сталин. За что сидишь?
Уголовный. (декламируя). «А скажи-ка мне, голубчик, кто за что у вас сидит? Это,барин, вспомнить трудно. Есть и вор здесь, и бандит».
Сталин. Письмо на волю передать надо..
Уголовный. Сегодня такой хохот у нас в камере стоял. Хватились, а папиросы кончились. До того смешно – курить хочется, а нечего!
Сталин. Лови! (Бросает уголовнику пачку сигарет.)
Уголовный. Данке зер. Письмо в пачке?
Сталин. Ну, конечно.
Уголовный. Мария. Штемпель! Пошлём ваше письмо. Есть ещё вопрос?
Сталин. В женском отделении находится одна… По имени Наташа. Из Батума недавно переведена. Волосы пышные. Требуется узнать, как она себя чувствует.
Уголовный. Видел её. Плакать стала.
Сталин. Плакать? Жаль… Сейчас женщин выведут на прогулку, так ты бы научил её, чтобы прошлась здесь, а то всё как назло вдалеке ходит. А ты чем-нибудь займи надзирателя.
Наташа (подойдя к Сталину). Сосо… Ты здесь. А я думала, что ты уже в Сибири. Ты, Сосо…
Сталин. Второй год уже здесь сижу. А ты, говорят люди, плачешь…
Наташа. В одиночке сижу. Плачу…
Сталин. Перестань. Что хочешь, делай, только не плачь. Сама хочешь отдать им свою жизнь?
Надзиратель (Сталину). Долой с окна.
Другой надзиратель хватает Наташу за руку.
Сталин. Оставь руку, собака! (Бросает в надзирателя свою кружку.)
Надзиратель. Слезай с окна! Стрелять буду!
Сталин. Стреляй!
Надзиратель стреляет в воздух. Тюрьма наполняется криками.
Губернатор (выходит из канцелярии во двор). Что такое здесь?
Адъютант. Действительно расшумелись. Губернатор. Телеграфируй в Ховринский полк. Вызывай сотню!
Во двор двое конвоиров выводят Сталина.
Губернатор. Это кто такой?
Начальник тюрьмы. Иосиф Джугашвили. Из-за него всё разгорелось.
Губернатор. Перевести его в другую тюрьму.
Сталин. Прощайте, товарищи!
Трейниц. Опять демонстрируете?
Сталин. Это -- не демонстрация. Мы попрощались. А с вами ещё увидимся.
Начальник тюрьмы. У, демон проклятый!
Надзиратель ударяет Сталина ножнами. Сталин вздрагивает, но идёт дальше.
Сталин. Мы ещё со всеми вами встретимся!
Действие четвёртое
Кабинет Николая II в Петергофе. В кабинет заходит министр юстиции.
Николай II. Что у вас в портфеле?
Министр. Дело о государственном преступлении, совершённом крестьянином Горийского уезда Тифлисской губернии Иосифом Виссарионовичем Джугашвили.
Николай II. Крестьянин? Как посмел?!
Министр. Он проходил курс в духовной семинарии в Тифлисе.
Николай II. Срам! Другого слова не найду. Срам!
Министр. Обвиняется в подстрекательстве батумских рабочих в стачках и участию в демонстрации. Подлежит высылке в Восточную Сибирь на три года, под гласный надзор полиции.
Николай II. Утверждаю.
В конце действия на квартире, где собираются рабочие – подпольщики, появляется небритый, заросший щетиной молодой мужчина в пропылившейся одежде, сбитых сапогах. Говорит о том, что он проделал немалый путь. Он настолько промёрз, что не может много говорить. Мужчина бросается к печке, где горит огонь, и буквально прилипает к ней телом. Дрожащей рукой хватает с печи сухарь и жадно грызёт его. Он измотан до предела, но бросает радостный взгляд на присутствующих.
Порфирий и Наташа. Он вернулся!
24 июля 1939 года
<< Так заканчивается пьеса «Батум», -- продолжает Варлен Стронгин, -- без всяких объяснений (объяснения всё-таки были, как я уже писал раньше, но это – версия Стронгина – В. К.) запрещённая к постановке Сталиным, что стало самым сильным и трагическим ударом в жизни Булгакова. Он пытался оправиться от него, но тщетно. Какие сцены или даже отдельные фразы из пьесы заставили Сталина запретить её? Может, слова о том, что его наружность не производит особого впечатления? Даже сказанные противником? Его запанибратские разговоры с уголовниками в тюрьме? Уверенность рабочего Реджеба, что жизнь можно улучшить только при помощи денег? Недоверие к силе воздействия на людей прокламации? Церковное прозвище «Пастырь»? Усталый, измотанный вид после побега из Сибири? Малое количество фактов, показывающих его стальной характер?
Наиболее вероятная сила запрета пьесы видится в другом. До недавнего времени, а может, и сейчас (это писалось несколько десятков лет назад – если не ошибаюсь – В. К.),-- в Батуми на одной улице, почти друг против друга, открыты два музея: Сталина и Краеведческий музей, где на центральном стенде располагались фотографии и краткие биографии членов первого горкома партии, уничтоженных по приказу Сталина в годы репрессий (1937 – 1938 годы), то есть перед чтением вождя пьесы Булгакова. Не исключено, что среди них были соратники молодого Сталина, и хотя автор пьесы давал рабочим редкие имена: Сильвестр, Порфирий, Дереспан, Реджеб, образы их легко угадывались Сталиным и вызвали его негодование.
Прочитав пьесу «Батум», вождь пришёл в ярость. Потом высказался о ней довольно мягко: «Пьеса хорошая, но показывать её нельзя». По каким причинам – не объяснил. Возможно, по вышепреведённым. Не исключено, что и по другим. Вспомните сцену из пьесы, где молодой Сталин встречается с абхазцем Реджебом, который говорит что тот печатает по ночам фальшивые деньги, и спрашивает, когда он будет раздавать их людям. Сталин отрицает это, утверждает, что по ночам печатает прокламации, в них рассказывается о том, как можно улучшить жизнь людей без денег. Реджеб слушает Сталина недоверчиво. Кажется, что в этом разговоре нет ничего криминального для будущего вождя большевистской партии, если бы большевики для пополнения партийной кассы уже не занимались подделкой денег, о чём на основе известных фактов рассказывает крупный писатель русского зарубежья Марк Алданов: «Первоначально была сделана попытка организовать печатанье фальшивых ассигнаций в Петербурге при содействии служащих Экспедиции изготовления государственных бумаг. Но в последнюю минуту служащие, с которыми велись переговоры, отказались от дела. Тогда Ленин перенёс его в Берлин и поручил, в величайшем от всех секрете, «Никитичу» (Красину). Однако маг и волшебник большевистской партии, так изумительно сочетавший полное доверие Ленина с полным доверием фирмы Сименс, оказался не на высоте своей репутации. На высоте своей репутации оказалась германская полиция. Раскрытое ею дело вызвало в ту пору немало шума». Булгаков очень тонко и умело напоминает об этом деле в своей пьесе, говорит словами абхазца Реджеба о том, что иначе, чем деньгами, нельзя улучшить жизнь людей, но эта крамольная для большевиков мысль, наверное, и привела Сталина в ярость. Не могло удовлетворить и то, что Булгаков не возвеличивал его заслуги в революции, приводит те факты, что были известны. Они нисколько не расходятся с биографией вождя, с иронией описываемой Марком Алдановым: «Жизнь Сталина поистине может служить уроком смирения для департамента полиции. Хороша была ссылка, из которой человек мог бежать пять раз. Не дурно было и то, что Сталина мирно отправляли в ссылку. В вину ему вменяли какую-то «маёвку», устройство уличных демонстраций, нелегальные издания, руководство экономической забастовкой на батумских предприятиях Ротшильда, что-то ещё в таком же роде. Эти «тяжкие» преступления должны были вызвать усмешку у людей, знавших настоящую работу Сталина. Он был верховным вождём так называемых боевиков Закавказья. И прославился среди них жестокими и кровавыми грабежами государственных банков для нужд партии.»
Булгаков мог узнать об этом, прибыв в Батуми и Тифлис. Поэтому и был срочно снят с поезда, направлявшегося на юг.
В любом случае Булгаков не хотел умышленно обвинять Сталина в чём-то плохом, писал пьесу с присущими ему честностью и искренностью.
Ещё одна точка зрения на то, почему Сталин не захотел постановки пьесы. Я уже ссылался на Бориса Соколова, говоря о причинах. Но вот что пишет автор – составитель «Энциклопедии Булгаковской» в статье «Батум»:
<< Вероятно, причины, по которым Сталин не допустил постановку «Батума», заключались в том, что он не хотел видеть себя на сцене начинающим революционером. И дело тут. скорее всего, не в наличии тёмных мест в батумский период сталинской биографии (щекотливых моментов хватало во все годы жизни диктатора). Просто для мифа лучше подходил образ умудрённого жизнью человека, вождя великой страны. Для этой цели тогда, в 1939 г., почти идеально годилась фигура Сталина конца 20-х – начала 30-х годов, когда генсек уже достиг «высшей власти». После Великой Отечественной войны герой мифа претерпел трансформацию, одевшись в маршальский мундир и приняв облик военного вождя народа – победителя, самого мудрого полководца всех времён и народов. Молодому Сталину места в сталинском мифе не находится и по сей день. Булгаков вряд ли мог сознавать несоответствие образа молодого романтика – революционера официальному мифу, но Сталин такое несоответствие сразу же уловил. < … >
Многие эпизоды (опять Борис Соколов – В. К.) в наши дни прочитываются действительно довольно двусмысленно, в том числе сцена избиения главного героя тюремной стражей, позаимственная из созданной в 1935 г. французским писателем – коммунистом Анри Барбюсом… апологетической биографии Сталина. Трудно допустить, чтобы Булгаков, памятуя
о печальной участи пьесы о Мольере, рискнул сознательно сделать какие-то двусмысленные намёки в пьесе о Сталине. Дело здесь в другом – во всеобщем свойстве любого мифа, который и от писателя, и от читателя (или зрителя) требует строго однозначного и одинакового взгляда на события и героев. Положительный культурный герой всегда и всеми должен восприниматься положительно, отрицательный – отрицательно. Иного восприятия не могло быть у подавляющего большинства читателей и будущих зрителей Булгакова в конце 30-х годов. Мало кто рискнул бы представить себе Сталина отрицательным героем или даже просто обыкновенным, а тем более обратил бы внимание на те или иные подозрительные моменты в биографии вождя (это было крайне рискованно). При перемене же точки зрения на события и героев миф непременно превращается в гротеск. Интересно, что единственная на сегодняшний день постановка «Батума» (с использованием текста ранней редакции и под названием «Пастырь») была осуществлена в 1991 г. в МХАТе им. Горького режиссёром С. Е. Кургиняном именно в жанре гротеска. >>. У меня сведения 1996-го года (именно тогда вышла в свет «Энциклопедия Булгаковская»), а были ли ещё постановки пьесы «Батум» -- таких сведений у меня нет. Нужно ли говорить о том, что при жизни опального драматурга «Батум» не только не был постален, но не был даже опубликован? Впервые опубликован в 1977-м г. в США (через 37 лет после смерти Гениального Драматурга; впервые в СССР – в журнале «Современная драматургия» в 1988 г.
От «Энциклопедии Булгаковской» снова перейдём к книге Варлена Стронгина (вернёмся к ней). Вот что он пишет в главе «Почерк дьявола»:
<< Как бы ранее печально ни складывалась жизнь Булгакова, даже при самом плохом самочувствии, даже в моменты отчаяния, когда ему казалось, что звезда его творчества угасает, он не говорил, что «выбит из строя окончательно», и прежде временами его охватывало уныние, терзала тоска, но гениальное, сильно развитое подсознание рождало новые яркие интересные образы, мысли, сюжеты… А это означало, что он вернётся к литературной жизни – для него единственно настоящей жизни, снова сядет за письменный стол и строчки, поначалу корявые, стилистически не выдержанные, потом более ровные и уверенные, начнут плыть по бумаге, как волны, перебегая с одного листка на другой. И вдруг он впервые выносит себе самый суровый приговор – с литературой, читай – с жизнью – покончено окончательно. «Так никогда не было», -- замечает он. А что было? Кроме бесконечных сражений едва ли не за каждое своё произведение с парткомами, критиками и органами, курирующими искусство, была окрыляющая и восполняющая его силы любовь. Были обращения к Сталину, другим партийным начальникам с просьбами улучшить условия для жизни и работы. Сталин отмалчивался. Не ответил на на одно его письмо, исполненное боли. Лишь однажды позвонил, пообещал подыскать какую-нибудь «простецкую» должность. Тем не менее Михаил Афанасьевич интуитивно чувствовал, что Сталин проявляет интерес к его творениям. Казалось бы, вождю в принципе ничего не стоило расправиться с вольнодумным писателем, отделаться от него навсегда – сослать в лагеря, наконец, инсценировать автокатастрофу. Почему же он этого не сделал? Были причины, о которых уже говорилось. Но по всей вероятности, ещё и потому, что он уважал Булгакова как писателя, считая поначалу невозможным для себя пустить в расход человека, доставлявшего ему своей пьесой искренне удовольствие. Кем был Сталин вне полученных им званий генералиссимуса, Вождя народов, Учителя и Отца всех народов? Он всю жизнь был и оставался обычным бандитом. Он привечал артистов, которые тешили его неприхотливую душу, безропотно выполняли все его заказы, не раздражали его критическими замечаниями. Понятно, Булгаков никак не мог принадлежать к их числу (слишком высокий у него был интеллектуальный уровень! – В. К.). Но были «Дни Турбиных». Современники писателя утверждали , что эта булгаковская пьеса, поставленная в Московском художественном театре, стала самым ярким событием в театральной жизни того времени. Она игралась на одном дыхании и представляла собой удачнейший сплав блестящих театральных сцен и концертных номеров. К тому же в ней участвовал изумительный актёр и своего рода клоун – Михаил Яншин в роли Лариосика. Бандит, волею судеб оказавшийся во главе Страны Советов, млел от удовольствия, просматривая сцены с Яншиным – он посетил спектакль более двадцати раз.
Согласно воровскому закону, Сталин не мог поднять руку на Булгакова – человека, придумавшего эти ублажающие его душу сценки с Лариосиком. >>.
40-я глава М. Булгаков
© Copyright: Владимир Калинченко, 2026
Свидетельство о публикации №226050601029
Свидетельство о публикации №226050601029
Рецензии