Общество заблудших. Вместо пролога

Владимир Марков

Общество заблудших





Вместо пролога

Право на гордыню

В распоряжении тех людей, которые по какому-то недоразумению или древнему суеверию присвоили себе право властвовать над своими братьями, всегда находились и находятся самые грубые орудия принуждения: остроги и нагайки, подати и солдатчина, угроза лишения насущного куска хлеба, изгнания из жилища или запрещения трудиться. Орудия эти всякому видны, их легко назвать: их настоящими, дурными именами и столь же естественно возненавидеть всей душой. Они оставляют по себе следы явные и телесные: кровоподтеки на спинах, казенные бумаги, судебные приговоры, неоплаченные долги, вдовье горе, сиротские слезы, пустые избы и переполненные арестантские дома. Когда власть человеческая поступает подобным образом, она по крайней мере не лжет; она предстает в своем откровенном, бесстыдном цинизме: вот человек, обращенный в раба, вот жестокий приказ, вот грубая физическая сила, принуждающая к его исполнению.

Но всякий мыслящий человек понимает, что самые долговечные и прочные устройства людской жизни никак не могут держаться на одном только животном страхе. Запас этого страха в человеческой душе не беспределен: он имеет благое свойство притупляться. Всякий кнут требует не знающей усталости руки, всякий надсмотрщик рано или поздно изнемогает от собственного зверства, тюрьмы не могут вместить всех, а человек, доведенный до последней крайности, однажды неизбежно постигает ту простую истину, что бояться ему более нечего, и перестает трепетать. Именно по этой причине любое укоренившееся ложное устройство общества непрестанно отыскивает средства более дешевые, утонченные и, по правде сказать, более подлые. Этому устройству мало просто заставить человека повиноваться насилию — ему нужно непременно развратить его душу так, чтобы он сам, по доброй воле, возжелал охранять ту самую клетку, в которой сидит.

Для того чтобы достичь этого, человеку предлагается ложная, губительная для его совести сделка.

Ему не дают никакой истинной власти над собственной жизнью, но ловко позволяют ощутить себя представителем этой самой власти. Ему не дают земли и собственности, достаточной для прокорма семьи, но внушают лукавую мысль о том, что его жалкая доля священнее и важнее самой человеческой жизни. Ему не дают ни малейшей подлинной безопасности, но с великодушием, исполненным обмана, даруют право подозревать и гнать тех, кто стоит на лестнице мирского успеха еще ниже его. Ему не дают свободы, но выдают некую грамоту, своеобразный мандат на превосходство: пусть ты сам беден, пусть ты зависим от всякого начальника, унижен и исполнен страха, но зато ты — не они, ты лучше их.

Это и есть та самая губительная лицензия на гордыню и превосходство.

Она может принимать самые разнообразные, порой нелепые обличья, в зависимости от духа времени: она может опираться на породу и кровь, на сословную гордость, на принадлежность к известному народу, на грубую силу пола, на ложно понятую веру, на чиновничий ранг, на светскую образованность, на ремесло или даже на мнимую чистоту нравов. Иной раз это право жестко прописано в неправедных законах, в другое время оно живет в темных, неписаных обычаях толпы и передается от отцов к детям. Порой само государство наделяет человека этим правом посредством нужной бумажки с печатью, особого кроя мундира, чина, права судить других или голосовать при выборе новых начальников. Это ложное превосходство могут подкреплять многословными и пустыми теологическими спорами, наукообразной ложью, горячими речами о благе народа или холодным, бездушным языком торгашей, твердящих о личной ответственности каждого. Проходят века, сменяются исторические эпохи, знамена, гимны, государственные гербы, партийные звания, уложения законов и даже те слова, которыми люди тщатся описать истинную справедливость. Но суть самой этой дьявольской сделки остается неизменной во все времена.

Ты не можешь равняться с сильным и богатым, зато ты возвышаешься над слабым и гонимым.

И этой малой, отравленной кости, брошенной со стола господ, как ясно показывает нам вся история человеческих заблуждений, чаще всего бывает совершенно достаточно, чтобы человек грудью встал на защиту того самого порядка, который и держит его на самом дне нужды и бесправия.

Самое ужасное в этой сделке заключается не только в жестокости ее последствий, но и в той пугающей, мертвящей душу обыденности, с которой она укореняется в человеческом сердце. Она вовсе не всегда спускается сверху в виде грозного указа; гораздо чаще она незаметно прорастает изнутри, как глубоко въевшаяся, гнусная привычка смотреть на брата своего свысока. Еще совсем недавно этот самый человек с покорным видом топтался перед закрытыми дверями конторы, униженно выпрашивая милость, а уже сегодня, получив в руки связку ключей, с нескрываемым, плотоядным наслаждением заставляет другого томиться в ожидании. Вчера ему самому затыкали рот, а нынче он требует благоговейного, гробового молчания от тех несчастных, чья жизнь и участь зависят от росчерка его пера. Намедни он в душе проклинал помещика, управителя, хозяина фабрики, околоточного, приказчика или те бездушные правила, коими опутана нынешняя жизнь, а сегодня, поднявшись всего на одну невидимую ступеньку над толпой, он вдруг с удивлением открывает в самом себе горячую, неистовую любовь к этому жестокому порядку.

Именно так, изо дня в день, совершает свое действие один из самых устойчивых и пагубных механизмов человеческого общежития: униженный и оскорбленный человек вовсе не обязательно ищет братского союза с таким же бесправным страдальцем. Напротив, он куда чаще лелеет в душе робкую мечту стать младшим товарищем своего собственного мучителя.

Размышление это вовсе не о том, что люди по самой природе своей порочны и злы. Такое объяснение слишком удобно для тех, кто не желает тревожить свою совесть, и отдает величайшей умственной ленью. Если допустить, что человек от рождения несет в себе мерзость, то и размышлять более не о чем: незачем исследовать ни неправедные законы, ни формы владения землей, ни устройство империй и правительств, ни торгашеские отношения, ни семью, ни школы, ни фабрики, ни остроги, ни те новомодные сети, в которые улавливают человеческие умы. Останется лишь в бессилии развести руками и сказать: мол, такова уж дурная человеческая природа. Но именно в этом безвольном жесте и кроется полная капитуляция разума и совести.

Человек, появляясь на свет божий, не имеет при себе готового списка тех, кого ему надлежит презирать и ненавидеть. Этот страшный список ему заботливо вкладывают в руки. Имена из него бесконечно повторяют в родительском доме и с церковного амвона, в солдатской казарме и за школьной партой, в здании суда и в фабричной распивочной, на столбцах лживых газет и с трибун народных собраний, в длинных очередях и в домашних перебранках, в сухих казенных бумагах и в пошлых остротах, в учебных книгах, в балаганных зрелищах и ядовитых пересудах толпы. Список этот не всегда оглашают с прямотой — чаще всего он незаметно вплетен в саму ткань ежедневной жизни. Кто имеет право говорить громко, а кого можно без вины подвергнуть обыску. Кого дозволительно прогнать с порога, а чей говор почитается законным поводом для насмешки. Чья нужда преподносится как заслуженная кара за лень, чьи страдания объявляются вымышленными, а чья смерть — лишь скучной цифирью в отчетах. Чей честный труд почитается за ничто, а чье отчаянное сопротивление злу клеймится как тягчайшее злодейство.

Истинная власть над людьми начинается не только там, где один человек кричит приказ другому. Ее начало: в том темном месте, где один человек присваивает себе право решать, в какой мере другой человек вообще смеет называться человеком.

В этом смысле государство никогда не бывает просто «ночным сторожем», как любят рассуждать ученые мужи либерального толка, и не есть оно лишь «аппарат насилия», как тщетно пытаются описать его защитники материальных учений. Государство — это, прежде всего, верховный и неправедный судья человеческого достоинства. Именно оно, находясь в преступном и неразрывном союзе с казенной церковью, торговлей, привычным укладом семьи, школьным воспитанием, военным сословием и толпой, берется решать, чье имущество священно и неприкосновенно, чья работа достойна вознаграждения, и к чьим словам следует прислушиваться. Оно, это устройство, устанавливает, чья земля есть законное владение, кого должно сечь и гноить в тюрьмах, чьи бумаги не подлежат сомнению, а кто всякий час должен доказывать свое право на существование через унизительные проверки.

В одну пору этот несправедливый порядок изъясняется языком крови и сословий: благородный дворянин, податной крестьянин, дворовый человек, чернь. В другую пору — языком огромных империй: просвещенные народы и дикие племена, блестящая столица и темная окраина, граждане с полными правами и подданные, лишенные всего. В третью эпоху он рядится в одежды республики и говорит о суверенном народе и избирателях — вот только в число их почему-то не включают ни всех трудящихся, ни всех тех, кто родился под этим небом. В четвертую пору в ход пускают безжалостный язык революций: сознательные борцы и темные, отсталые массы, передовые умы и попутчики, подлежащие истреблению классовые враги. В пятую — язык свободного торгашества: люди успешные и люди лишние, творцы богатств и жалкие неудачники, добродетельные плательщики податей и ленивые нахлебники. Наконец, в шестую, нашу пору, он предстает в виде новой, цифровой морали: люди правильные и люди «отмененные», мыслящие по-новому и дремучие ретрограды, этически непорочные и безнадежно нечистые, отверженные обществом.

Меняются слова, меняются внешние декорации, но властный, жестокий жест остается все тем же: провести мелом черту, отлучить человека от его братьев, а затем внушить ему, что по ту сторону черты оказались люди худшие, на чьем фоне он, наконец, имеет полное право почувствовать свою мнимую значительность.

В истории Северо-Американских Штатов этот губительный механизм виден всякому с поучительной, хрестоматийной ясностью. Свобода там с самых первых дней имела грубое, вещественное выражение: кусок земли, дом, ружье, оплаченный труд, голос на сходах, власть над домочадцами, участие в общих делах и доступ к судьям. Человек мнил себя свободным не потому, что красивое слово «свобода» было начертано на пергаментах их уложений, а потому, что он чувствовал твердую почву под ногами и одобрение соседей. Но свобода эта ширилась вовсе не как свет солнца, который с равной благодатью согревает всех сынов Божиих. Она расползалась неравномерно: пятнами, полосами, рваными, несправедливыми уступами. У бедного белого землепашца могло не быть ни золота, ни книжной учености, ни связей с сильными мира сего, но у него всегда оставалось одно, самое главное, гибельное утешение: он знал, что он не бесправный чернокожий невольник, не дикарь-индеец, не чужестранец и не женщина, чья воля и душа без остатка поглощались волей ее мужа.

Ему не предлагали равенства с богачами и законодателями; ему предлагали превосходство над отверженными.

И превосходство это для тех, кто удерживал власть, оказалось поистине бесценным. Оно заставляло бедняка обращать свой взор не вверх — туда, где покоились капиталы, необъятные угодья, банки, несправедливые суды, плантации и вся подлинная сила, — а в сторону или вниз. Туда, где жались те несчастные, кого разрешалось безнаказанно стращать, кого можно было презирать, не пускать в свои артели, не считать за людей и не признавать братьями. Хозяевам денег и государству далеко не всегда требуются казаки с нагайками или полиция, чтобы усмирять тех, кто обделен. Куда вернее и спокойнее предложить части этих же обделенных сладкую роль добровольных надсмотрщиков. Им дают не достаток, а губительную иллюзию собственного достоинства. Не истинное освобождение от ярма, а право именоваться рабом более высокого ранга. Не Божескую справедливость, а пустую, дьявольскую подделку под нее.

Однако Америка в этом отношении не какая-то невидаль, а лишь самый яркий пример общей болезни. Совершенно тот же обман безотказно действовал в монархиях, где обнищавший до нитки, голодный дворянчик мнил себя неизмеримо выше сытого, но простого мужика. Он действовал в великих империях, наделявших подкупленного туземца правом сечь своих же единокровных братьев во имя далекого государя; в колониях, где угнетенный с жадностью хватался за розги, чтобы стать исполнителем воли угнетателя; в семье, не знающей света любви, где мужчина, растоптанный на службе и запуганный государством, вымещал злобу, возводя свой домашний, тиранический престол. Этот же обман невидимой паутиной оплетал советские канцелярии, где в обществе, на словах провозгласившем всеобщее братство, расцвела чудовищная система особых пайков, закрытых распределителей и тайных доступов; он же пышным, уродливым цветом цветет и в нынешних людных конторах, где мелкий писец, не имея ни капли настоящей свободы, вдруг упивается ничтожным правом оценивать, отказывать, задерживать бумагу и вершить крошечный суд.

Пристальный и честный взгляд обнаруживает, что история народов — это не выставка меняющихся нарядов, а бесконечное, тягостное повторение одного и того же дурного спектакля. На сцене только переставляют убранство: то это царский дворец, то хлопковое поле, то чадящая фабрика, то волостное правление, то райком, то паспортный стол, то тесная кухня, то чистая стеклянная контора, то страницы так называемых социальных сетей. Но суть действа всегда неизменна и всегда узнаваема. Есть горстка тех, кто наверху, категорически не желающих выпускать из рук власть и богатство. Есть безмолвные низы, которые обратились бы в грозную силу, если бы только прозрели и поняли свое истинное положение. И есть неисчислимое множество промежуточных ступеней, на которых людям изо дня в день раздают капли яда — капли мнимого превосходства, только лишь для того, чтобы отвести их глаза от самого устройства этой несправедливой лестницы.

Размышление это — именно о таковой лестнице.

Оно не только о тех, кто сыто и крепко засел на ее вершине, хотя без них невозможно постигнуть всей лжи этого устройства. И оно не только о тех несчастных, кто брошен на самое дно, хотя именно по их спинам чаще всего шагает так называемый исторический прогресс. Куда важнее здесь середина: те самые люди, которые уже достаточно обделены и ущемлены, чтобы копить в сердце глухую злобу, и в то же время достаточно облагодетельствованы малым, чтобы до смертного пота бояться лишиться своего последнего отличия от тех, кто ниже. Именно они чаще всего и служат самой прочной, нерассуждающей опорой того зла, которым держится мир. И происходит это вовсе не оттого, что они глупее, хуже или от природы злее всех прочих, а оттого, что само устройство жизни предлагает им самое легкое, дьявольски удобное объяснение их внутренней сердечной боли. Оно лукаво шепчет им: виноват в твоих бедах не тот, кто отнял у тебя землю и плоды трудов твоих, — виноват вон тот голодранец, которому нынче якобы хотят «раздать слишком много».

Так совершается страшная душевная алхимия, превращающая людей в зверей. Постоянная тревога за кусок хлеба претворяется в дикую ненависть к чужеродцу. Чувство собственного бессилия в мире выливается в грубое насилие мужа над женой. Тоска разобщенности и одиночества оборачивается безумным восторгом узкого патриотизма. Потеря всякой власти над собственной жизнью находит выход в рабской тоске по «сильной руке» правителя, а всякое перенесенное унижение сублимируется в сладострастную, подлую мечту о праве самому унижать других. Человек, так и не дождавшийся Царства Правды, получает взамен искусственно выдуманного врага. И нередко он же, ослепленный, питает горячую, щенячью благодарность к тем самым правителям, которые эту правду у него и украли.

Разумеется, этот душевный морок ничуть не отменяет того, что ученые люди называют законами экономики. Напротив, он помогает им вершиться с неотвратимостью заведенных часов. Вопросы о том, кому принадлежит земля, как оплачивается труд, как собираются подати, как душат долги ростовщиков и как разделен доступ к учению и лечению тела: все это тяжелый, каменный фундамент мирской жизни. Но эти хозяйственные расчеты редко гуляют по улицам в своем неприкрытом виде. Они всегда рядятся в разные лица, цвета кожи, произношение слов и родовые имена; они прячутся за правильными паспортами, за крестьянскими зипунами или рабочими блузами, за полицейскими бляхами, учеными грамотами и партийными значками. Люди, в массе своей, переживают неправду не как сухие цифры доходов в счетных книгах, а как ежедневный, ежечасный опыт уважения или презрения к их человеческому естеству. Их ранит не только пустой желудок, но и пренебрежительный, барский окрик. Не столько скудность платы, сколько самая необходимость гнуть спину и прислуживать. Не просто неимение своего угла, а тяжелое, гнетущее чувство, что их жизнь пред лицом сильных мира сего ровно ничего не стоит.

Именно поэтому потребность в братском признании играет в человеке такую огромную роль. Человек способен вынести на своих плечах немыслимые тяготы, если он твердо знает, что братья видят в нем равного и любят его. Но он же способен воспламениться гневом из-за ничтожной, казалось бы, мелочи, если в ней, как в капле воды, сконцентрирован весь яд векового социального унижения. Те нынешние смуты, которые ученые называют борьбой за статус и самоопределение, обладают таким разрушительным свойством именно потому, что касаются не только мошны, но и цвета лица, звука родной речи, памяти предков, права говорить на своем языке и права не быть битым. Вот отчего всякая борьба за один лишь хлеб насущный, без утверждения святости человеческой души, обречена оставаться половинчатой ложью. Но столь же верна и обратная мысль: всякая борьба за признание своего достоинства, лишенная желания переустроить мирскую неправду, легко обращается в балаган, в ярмарку пустых утешений, где каждому отчаявшемуся предлагают фальшивую монету. Красивое, звонкое звание вместо насущного хлеба, пестрое государственное знамя вместо теплого крова, гордыню вместо истинной безопасности и право ненавидеть ближнего вместо права жить в согласии с Богом и совестью.

Грамота на превосходство имеет для ослепленного человека ту страшную, соблазнительную черту, что действует тотчас же. Для того чтобы установить в народе праведный суд, чтобы работники могли в согласии защищать свой труд, чтобы каждому было где преклонить голову, чтобы школы не калечили детей, а лекари врачевали без хамства и мздоимства. Чтобы утвердить равенство всех сынов человеческих и истинную культуру братства — для всего этого требуются долгие, трудные годы, огромные труды, ангельское всепрощение, неизбежные скорби, ошибки и тяжелая внутренняя работа. А для того чтобы сию же минуту почувствовать себя существом высшего порядка, достаточно лишь отыскать того, кого общество благополучно разрешило топтать и презирать. Это неизмеримо дешевле. Это происходит быстрее. Это не требует никаких душевных сил. И это почти всегда служит выгоде тех, кто уже прочно восседает на золотом тельце наверху.

Из этого проистекает величайшее нравственное падение людей, живущих в таком ложном устройстве. Эта система не только подавляет человека снаружи — она изо дня в день приучает его получать извращенное, темное удовольствие от чужих страданий. Она берет совершенно обыкновенного, ни в чем не повинного человека и незаметно лепит из него маленького тирана, самозваного судью, мелочного доносчика и домашнего диктатора. Она делает подлость уютной, домашней, привычной, как старый халат. Для того чтобы стать соучастником этого векового преступления, вовсе не обязательно самому брать в руки топор или ружье. Достаточно лишь слегка отвернуться. Сделать вид, что не слышишь. Закрыть дверь перед носом просящего. Отказать брату в братстве. Бросить в его сторону насмешливый взгляд или прилюдно осадить его. Бросить вскользь привычное: «Сами виноваты», «Таков уж порядок на свете», «А на что они, собственно, могли рассчитывать?» или то самое, спасительное: «Слава Богу, мы не такие, как они».

Так, понемногу, рождается общество, насквозь пропитанное ложью и подлостью — и не потому, что люди в нем от рождения дурны, а потому, что само устройство их жизни бесперебойно раздает им такие роли, в которых быть честным и любящим мучительно, невыгодно и страшно, а быть жестоким — весьма удобно и безопасно. В таком обществе каждый до одури, до дрожи боится оказаться на самом дне, а потому торопится поскорее доказать всем, что это дно уже прочно занято кем-то другим. Каждый лихорадочно выискивает того, кто слабее, ибо без этого живого подножия он тотчас лишается уверенности в себе. Каждый отчаянно, мертвой хваткой цепляется за свою крошечную, жалкую привилегию, словно это и есть самая великая святыня, совершенно не желая замечать того, что в действительности это лишь короткая цепь, щедро украшенная слезами и унижением его ближнего.

Но если мы понимаем, что этот чудовищный механизм создан не Богом, а людскими заблуждениями — значит, он не вечен и не высечен на скрижалях. Его можно разглядеть, его должно разоблачать пред судом разума и совести, расшатывать и, в конце концов, сломать. Для этого людям необходимо лишь научиться видеть одну общую цепь там, где их упорно приучают видеть разрозненные звенья: здесь якобы слепая ненависть к чужому племени, там жестокость мужа к жене, здесь притеснение работника хозяином, там самодурство чиновника, здесь колониальные захваты, там фашизм, а где-то там — клевета в новых невидимых сетях. Разумеется, у каждого из этих зол есть свое особенное обличье, свои безвинные мученики, свои орудия пыток и свои горестные подробности. Было бы глупостью мешать все это в одну кучу, отрицая зримую правду жизни. Однако за всей этой пестротой различий сокрыт один всеобщий, несомненный принцип: земная власть с дьявольским мастерством превращает естественную, братскую любовь людей друг к другу в вертикальную, вавилонскую башню зависти и презрения.

Подлинное же освобождение начинается только с твердого, христианского отказа от участия в этой сделке.

Оно начинается не с очередной пустой бумаги, провозглашающей равенство, не с пышных речей о правах и не с нового гимна во славу великого государства, передового класса, ложно понятой веры, свободного рынка или того идола, которого нынче именуют прогрессом. Оно начинается ровно в ту самую минуту, когда человек в тишине своего сердца осознает непреложную истину: жалкое право мнить себя лучше брата своего ни на волос не избавляет его от огромной, всеобщей неволи. Чужое унижение, чужие слезы не прибавят его собственной жизни ни капли истинного достоинства. Презрение к ближнему не может насытить его душу, как не может оно заменить насущного хлеба. Игрушечная плеть, которую богач вложил в руки бедняка, не делает бедняка господином. А возможность взирать на кого бы то ни было сверху вниз никак не отменяет того простого факта, что над его собственной головой по-прежнему занесен тяжелый сапог.

Настоящая свобода не нуждается в живом пьедестале.

И если во всем этом длинном размышлении есть один главный, стержневой вопрос, который всякому человеку надлежит задать своей совести, то звучит он таким образом: возможно ли нам наконец устроить жизнь так, чтобы человеку более не нужно было утверждать себя за счет поругания своего брата? Устроить так, чтобы право называться человеком не выдавалось по карточкам и пайкам, превращая одних бедняков в цепных псов, охраняющих нищету и бесправие других? Где государство перестанет работать как чудовищная машина по отбраковке людей и производству отверженных? Где работник с радостью увидит в другом работнике брата и товарища, а не лютого врага в драке за жалкие крохи, упавшие со стола господина? Где муж перестанет покупать себе фальшивое самоуважение ценою власти над женой? Где принадлежность к государству не будет исключительной милостью, обращающей пришлого человека в бесправную, дрожащую тень? Где общественная мораль перестанет быть радостным, жестоким торжеством публичной травли?

Готового ответа, записанного в виде нового закона, у нас нет. Но у нас есть вся история человечества, которая раз за разом являет нам чудовищную, кровавую цену, которую мы платим за отказ от этой истины.

Общество, чей фундамент замешан на яде превозношения одних людей над другими, может очень долго казаться незыблемым и крепким. В нем всегда с избытком хватает бдительных сторожей, мелких начальников, добровольных судей и просто людей, готовых с красноречием доказать, почему чужие муки и слезы совершенно оправданы и заслуженны. Но в самом сердце этого ложного порядка всегда зияет черная, бездонная пропасть животного страха. Ибо если твое достоинство, твоя мнимая ценность покоятся исключительно на том, что кто-то другой, плача, стоит перед тобой на коленях, ты никогда, ни в какую минуту своей жизни не сможешь быть уверен, что завтра на это самое место не бросят тебя самого.

Уровень истинного просвещения и блага всякого народа поверяется не тем, скольким людям он позволил взобраться на пьедестал гордыни, а тем, скольких сынов человеческих он перестал использовать как живые ступени для этого пагубного восхождения.