5. Мама Арсения

­Каждое воскресенье Зинаида Ильинична, мама Арсения, наведывалась на слободу – в свой отчий дом. И с некоторого времени её не покидало странное чувство: дом словно преобразился. Полы сияли чистотой, вещи лежали на своих местах, воздух наполнился едва уловимым ароматом свежести. «Что за хозяйка появилась у нас?» – размышляла она, проводя ладонью по безупречно вытертым полкам, столешницам и подоконникам. Вопрос витал в воздухе, как невесомая пыльца, и не находил ответа. И вот однажды она решилась – приехала не в привычный воскресный день, а посреди недели после рабочего дня. У террасы дома, словно кусочек неба, упавший на землю, стоял скутер небесно;голубого цвета, лёгкий, изящный, с блестящими хромированными деталями, он будто излучал тихое сияние. Сердце Зинаиды Ильиничны тут же радостно встрепенулось. «Арсений дома!» – пронеслось в мыслях. Она невольно улыбнулась, и сразу стало теплее на душе.
Дверь из террасы в дом оказалась не заперта. Шагнув через порог и пройдя из прихожей в зал, она замерла на месте. В зале, окутанном тёплым светом вечернего солнышка, царила сцена, от которой у неё перехватило дыхание. Арсений и Настя, почти лишённые одежды, слились в поцелуе на кожаном диване. В комнате тихо звучала меланхоличная мелодия «Yesterday», словно подчёркивая внезапность и неотвратимость момента:

Yesterday.
All my troubles seemed so far away,
Now it looks as though they're here to stay.
Oh, I believe in yesterday.(1)

– Что здесь происходит? – голос матери прозвучал резко, как удар хлыста, разорвав чары мгновения.
Арсений вскочил с дивана с проворством испуганного зверька. Его руки судорожно схватили чёрные бриджи, пытаясь наскоро прикрыть наготу. Настя, вспыхнув алым румянцем, поспешно прикрыла обнажённую грудь своею футболкой, словно пытаясь спрятать самое сокровенное.

Suddenly
I'm not half the man I used to be,
There;s a shadow hanging over me.
Oh, yesterday came suddenly.(2)

– Так, ребята, оденьтесь, приведите себя в порядок. Через пять минут я зайду. Хочу услышать от вас объяснений, – произнесла Зинаида Ильинична твёрдо, но без крика. Её голос прозвучал спокойно, однако в этой сдержанности таилась неодолимая сила, не терпящая возражений. Она повернулась и вышла, оставив за собой напряжённую тишину, нарушаемую лишь затихающими нотами старой песни.

Why she had to go,
I don't know, she wouldn;t say.
I said something wrong,
Now I long for yesterday.(3)

– Господи, ну и влипли! – прошептала Настя, и её голос дрогнул, словно натянутая струна.
Арсений медленно повернулся к ней. В её глазах, обычно сияющих беззаветной радостью, разыгралась тревога. Они потемнели, словно два голубых озера перед грозой, и в них метались всполохи и молнии отчаянья и страха.
– Что будем делать? – спросила Настя, и слова её, словно робкие птички, вырвались из груди дрожащим голосом.
Арсений нахмурил брови. На его лице прорезались жёсткие линии решимости.
– Скажем правду! – произнёс он.
– Какую правду? – в голосе Насти прозвучала растерянность.
– Скажем, что любим друг друга и собираемся жениться.
– Хорошо! – выдохнула она, и в этом коротком слове прозвучала твёрдая решимость. – Скажем правду!

Yesterday
love was such an easy game to play.
Now I need a place to hide away.
Oh, I believe in yesterday.(4)

Мелодия «Yesterday» смолкла, оставив после себя лишь гулкое молчание. Арсений, одевшись в бриджи и футболку, выключил радиоприёмник. Щелчок выключателя прозвучал как точка завершения милой истории, рухнувших надежд и разбитых мечтаний.
Зинаида Ильинична осторожно постучалась в дверь зала – едва уловимый стук, словно она боялась нарушить хрупкую тишину, повисшую между двумя юными сердцами. Потом медленно, почти неслышно, переступила порог. В комнате царил полумрак. Арсений и Настя сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, – два силуэта, слившиеся в один. При виде матери Арсений слегка выпрямился, но руку Насти не отпустил.
– Ребята, вы меня простите за мои резкие слова, – начала Зинаида Ильинична, и голос её, обычно твёрдый и решительный, звучал непривычно мягко. – Но прошу вас войти в моё положение. Сказать по правде, я была шокирована… – она сделала паузу, подбирая слова. В глазах её читался не гнев, а глубокая, почти физическая тревога – та самая, что сжимает сердце каждой матери, когда она чувствует, как ускользает от неё детство её ребёнка. – Мне кажется, молодёжь сейчас рано взрослеет и слишком торопится. Ребята, хочу вам сказать, что вы ещё молоды и у вас всё ещё впереди.
Настя невольно придвинулась ближе к Арсению. Её пальцы, тонкие и бледные, крепче сплелись с его пальцами. Она молчала, но в этом молчании читалась непоколебимая решимость.
– Мама, мы тоже хотим сказать, что у нас всё вполне серьёзно, – произнёс Арсений, и в его голосе, ещё не до конца окрепшем, прозвучала непривычная твёрдость: – Мы собираемся жениться.
Зинаида Ильинична побледнела. Казалось, будто воздух в комнате вдруг стал густым и тяжёлым, затрудняя дыхание.
– Дети, опомнитесь, вам только семнадцать лет! Вы ещё учитесь в школе.
– Мне ещё нет семнадцати, но исполнится в сентябре, – тихо, но отчётливо произнесла Настя, поднимая взгляд. В её глазах не было ни вызова, ни дерзости – лишь спокойная уверенность и детская наивность.
– Вот видите! – выдохнула Зинаида Ильинична, и в этом «вот видите» смешались и отчаяние, и неверие, и та самая материнская боль, которую невозможно выразить словами. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.
Вечер опустился на город своею бархатной тёмной завесой, приглушив гомон детворы и сигналы проезжающих автомобилей. В квартире у Арсения назревал серьёзный разговор. Юноша, переступив порог дома, едва дышал от волнения. Он чувствовал, что разговор неизбежен. В прихожей пахло свежеиспечённым пирогом и тревожным ожиданием – неизменным спутником всех непростых бесед. Зинаида Ильинична появилась из полумрака зала.
– Сеня, пожалуйста, не дури, – голос матери прозвучал тише обычного. – А вдруг она забеременеет? Она же ещё малолетка и глупая девочка.
Юноша вскинул голову, будто его пронзили мечом.
– У нас ничего не было, мама! – вспыхнул он, чувствуя, как жар приливает к щекам. – Мы только целовались.
Зинаида Ильинична медленно присела на деревянную табуретку, стоявшую у вешалки.
– А зачем же тогда разделись? – спросила она, и в её тоне проскользнула горькая усмешка.
– Просто было жарко, – пробормотал Арсений, скидывая с ног сандалии.
– Ага, просто было жарко, рассказывай мне! – она резко встала с табуретки, и лампа в прихожей отбросила на стену причудливую тень. – Ты думаешь, я в твоём возрасте не знала, что такое жара? Знала. Но знала и другое: ответственность.
Где-то вдалеке прогрохотал трамвай, нарушив тягостное безмолвие. Арсений посмотрел на мать, пытаясь разглядеть в её строгом лице хоть каплю сочувствия, но увидел тревогу, выточенную годами беспокойства за своего единственного сына.
– Ты не понимаешь, мама, – прошептал Арсений, опуская глаза. – Я люблю Настю. Я дал слово её отцу, что Настя выйдет за меня замуж девственницей.
Ночь накрыла город бархатным покрывалом тишины, но в душе Арсения звучала музыка. Он лежал с закрытыми глазами, однако сон ускользал от него – в голове, словно заевшая пластинка, повторялась круг за кругом мелодия. Она то затихала, будто растворяясь в темноте, то вновь вспыхивала, наполняя сознание переливами звуков. Арсений слышал её так отчётливо, будто кто-то невидимый играл на невидимых струнах его души. Он ворочался, пытался отвлечься, но мелодия не отпускала. Она была живой, осязаемой, будто рассказывала историю, у которой ещё не было слов, но уже были чувства. В этих звуках Арсений различал и тоску бродяги-музыканта, и трепет первой встречи, и робкое, но неудержимое притяжение двух сердец.

(1)Вчера
Все мои проблемы казались такими далёкими,
Теперь, похоже, они здесь, чтобы остаться.
О, я верю во вчера.

(2) Внезапно
Я уже не тот человек, каким был раньше,
Надо мной нависла тень.
О, вчера наступило внезапно.

(3) Почему она должна была уйти,
Я не знаю, она не сказала бы.
Я сказал что-то не так,
Теперь я тоскую по вчера.

(4) Вчерашняя
любовь была такой лёгкой игрой.
Теперь мне нужно место, чтобы спрятаться.
О, я верю во вчера.