Красный Луч - 1

Начальные эпизоды фантастического рассказа, написанные по отдалённым мотивам литературных произведений "Гадюка" Алексея Николаевича Толстого, "Роковые яйца" Михаила Афанасьевича Булгакова, "Пища богов" Герберта Уэллса и творчества многих других авторов.

До публикации на "Прозе" текст и наброски к нему были выложены на моей странице соцсети ВК.

Все события и действующие лица в этом тексте являются вымышленными, а любое сходство с реальными лицами, как ныне живущими, так и покойными, случайно.
Возрастная категория (18+) — запрещено для детей.

*

Короткой июньской ночью 1928 года отдельный кавалерийский эскадрон "синих" спешно готовился к стремительному марш-броску. Требовалось срочно закрыть условную брешь, которая условно образовалась в условной обороне против условного противника. Как справедливо отметил кто-то из полководцев прошлого: "Тяжело на учениях, даже когда всё условно".

Тем временем командир эскадрона недоумённо читал телефонограмму, поступившую от зампреда уездного исполкома, риторическими вопросами комментируя её содержание:
— Авария на птицеферме? Вредители? Разбежались особо ценные куры? Требуется помощь конницы? Он там с ума сошёл, что ли?

Задавая последний вопрос, комэск перевёл взгляд с бумаги на ординарца. Тот молча пожал плечами.

— Хорошо, раз куры такие "ценные", передам ему пять человек из четвёртого взвода, вместе с лошадьми, — принял трудное решение командир. — Пришли ко мне комвзвода Михайлова! — приказал он ординарцу. — Только пусть оружие сдадут, — подумал вслух комэск. — Без шашек им будет сподручнее кур искать…

*

На первый взгляд, Емильевич Павел не отличался от иных "свежих коммунистов", которые валом повалили в партию, как только убедились, что власть Советов утвердилась всерьёз и надолго. Ни в каких боях он не участвовал, даже в продотрядах не состоял, но, подражая ветеранам гражданской, носил некую "полувоенную форму" из френча и брюк защитного цвета. К пятёрке пеших конников он обратился в тоне суровой взволнованности, заканчивая каждую фразу восклицательным знаком:
— Товарищи! Враг не дремлет! Глухой ночью агенты империализма, прячась за масками простых лаборантов, проникли на птицеводческую ферму "Красный Луч" и устроили коварную диверсию! Разумеется, виновные уже выявлены, разоблачены и арестованы! Но! Из-за их вредительства два десятка птиц покинули территорию фермы! Эти птицы — экспериментальные образцы! Новая порода кур повышенной мясистости, выведенная нашими талантливыми учёными-агробиологами! К сожалению, образцы пока не доработаны! Они крупнее обычных куриц и могут представлять опасность для неподготовленных людей!

Утомлённый энергичными восклицаниями, Емильевич ненадолго замолк. Повисшую паузу заполнил грустный голос Юрченко:
— Это что, шутка?
— Какие могут быть шутки в такой важный и ответственный момент! — возмутился Емильевич. Переведя дух, он заговорил спокойнее. — По наблюдениям сотрудников фермы и местных жителей, сбежавшие птицы движутся в общем направлении юго-юго-восток, в сторону села Любавино и главной усадьбы колхоза "Колос Ильича". Необходимо их перехватить и обезвредить, пока они не вошли в густонаселённую местность.

Утерев со лба пот, выступивший от ораторских усилий, Емильевич продолжил с гордостью стратега, придумавшего операцию по взятию неприступной крепости:
— Все нужные приказания я уже отдал. Здесь на станции вы грузитесь на проходящий поезд номер 981Ф. Это товарный состав "порожняка", который следует в подходящем для нас направлении. На станции Салвейская вы получите боевое оружие. Револьверы и пики…
— Что получим? — перебил Юрченко. — Пики?
— Да, — подтвердил Емельевич. — Пики образца 1910 года. И револьверы системы "Наган".
— А карабины? — вопросил Юрченко с грустью человека, обманутого в лучших ожиданиях.
— Да брось ты, Петька, зачем тебе карабин! — возразил ему Жиганский. — Это же куры, а не тигры из цирка! Может, тебе ещё пулемёт? Или гаубицу?

С этими словами Жиганский рассмеялся и оглядел товарищей, предлагая посмеяться вместе. Но остальные не разделяли его веселья. Ситуация была слишком непонятной.

— Сейчас не время для споров и препирательств! Дорога каждая минута! — свои слова Емильевич подкрепил такой решительной жестикуляцией, что даже ветром повеяло. — Вооружившись, следуете дальше на поезде и к полудню выгружаетесь на станции Зобово. Там развёртываетесь в цепь и движетесь навстречу сбежавшим птицам. План ясен?

Не дав никому и рта раскрыть, Емельевич продолжил:
— Старшим в отряде назначается…

Он оглядел выстроившуюся перед ним шеренгу. Его взгляд безразлично скользнул поверх головы невысокой Ольги Зотовой, перескочил лица грустного Юрченко и насмешливого Жиганского, удивлённо задержался на кустистых седых бровях Матвея Кизилова и остановился на крепкой фигуре Волкова.

— Ваша фамилия, товарищ? — обратился к нему Емильевич.
— Моя фамилия Волков, — отозвался тот. — Антон Волков.
— Старшим в отряде назначается товарищ Антон Волков! Вот карта района, я отметил на ней узловые точки. Успехов вам, товарищи, в выполнении важной и ответственной задачи!

И хотя начальство явно показало, что разговор пора заканчивать, свеженазначенный старший задал вопрос, который давно напрашивался:
— А что, собственно, от нас требуется? Допустим, найдём мы этих куриц. Дальше что? Гнать их назад на ферму? Головы им открутить?

Лицо Емильевича стало ещё серьёзнее.
— Происшествие крайне необычное, — признался он. — Поэтому действуйте инициативно, сообразуясь с обстоятельствами.

Волкова такой ответ не устроил.
— Вы сказали, что птицы опасны. Вы разрешаете нам их перебить? — спросил он прямо.
— Конечно, при необходимости вы можете использовать оружие на поражение. Ведь главное для нас — жизнь советских граждан! — назидательно заявил Емильевич.
Шагая к коновязи, Юрченко тихо произнёс:
— Надеюсь, патроны к "наганам" не забудут.

*

Вопреки опасениям, патроны выдать не забыли: тридцать пять штук, ровно по семь на ствол. Спешно забрав под роспись пики и "наганы" из оружейной комнаты, построенной на станции ещё во времена жандармского корпуса, там же отряд получил телеграмму от Емильевича. Уже в вагоне, под грохот колёс длиннейшего состава, которым, нагоняя расписание, переправляли пустую железнодорожную тару, Антон Волков огласил "сводку из штаба":

«В км вост дер Милюково экс куры напали на стадо коров тчк Убит пастух зпт 50 голов скота тчк Куры продолж движ тчк»

Жиганский, который в этот момент снаряжал каморы "нагана", застыл с блестящим цилиндриком в пальцах и обомлело уставился на Волкова. Потом испуганно затараторил:
— Постойте-постойте-постойте, — его насмешливость и самоуверенность куда-то испарились. — Постойте! В каком смысле "убит пастух и пятьдесят голов скота"? Ведь речь же шла о курах!
— Товарищ Емильевич сразу сказал, что "экс куры" крупнее обычных, — грустно отозвался Юрченко. — И что они опасны.
— Постойте! — голос Жиганского чуть не сорвался на визг. — Я думал, что "крупнее" — это с индейку, или как-то так! Я не думал, что они корову убить могут!

Взгляд его округлившихся глаз, метавшийся по дощатой обшивке вагона, пенился испугом и укором, словно у человека, который внезапно узнал, что лучшие друзья — вовсе не друзья, а гнусные предатели, подстроившие ловушку.

— Быстро идут, — задумчиво произнесла Зотова, рассматривая карту. — Вот ферма, вот деревня Милюково. Где-то километров десять в час проходят, если по прямой. И это их средняя скорость. Может, они летят, а не идут?

У Волкова возникла та же мысль, но озвучивать свои сомнения и догадки он не стал. Среди мрака неизвестности вырисовывался единственный факт — судя по месту нападения, стая движется именно в том направлении, которое назвал Емильевич. Интересно, почему беглые птицы так туда стремятся?

— А я говорил: надо брать карабины, — напомнил Юрченко. — А ещё лучше — пулемёт. Хорошо, хоть "наганы" дали.
— Да у "нагана" патрон дохлый! — Жиганский обвиняющим жестом продемонстрировал цилиндрик, который всё ещё держал в пальцах. — Из него свинью застрелить, и то замучаешься!
— Ты пытался, что ли? — насмешливо спросила Зотова.

Волков догадывался, почему их отряд вооружили так своеобразно. Все доступные арсеналы опустошили войска, участвующие в учениях — очередных "больших манёврах", устроенных на страх капиталистическому окружению. И теперь регулярные части азартно стреляют друг в друга холостыми, играя в войну. А с неведомой угрозой придётся бороться пятёрке резервистов, оторванных от работы и дома и вызванных на сборы "ради массовости".

Свою роль в недооценке опасности сыграла и манера изъясняться, присущая Емильевичу. Зампред настолько привык разговаривать штампованными лозунгами, что у него язык не повернулся произнести простую понятную фразу: "Мы сотворили чудовищ, и они вырвались на свободу".

"Интересно, а где сам председатель уисполкома? Наблюдает за ходом учений?" — подумал Волков.

Видя, что Жиганский открыл рот для очередной обвиняющей тирады, Волков ощутил злость. И на него, и на Емильевича, и на всё происходящее в целом.

— Отставить панику! — рявкнул старший отряда. — Разнылись, как… — Антон вспомнил пол Зотовой и осёкся.
— Как бабы, — подсказала Ольга.
— Мда… — Волков поборол неловкость и продолжил внушение. — Пещерные люди на мамонтов с копьями ходили, и ничего! А вы ещё и врага не видали, а уже портки намочили! А коров и волки, бывает, режут. И что теперь, от волков улепётывать, если пулемёта нет?

Вряд ли такую речь включили бы в учебники ораторского искусства, и криков "ура!" Волков в ответ не услышал. Но, по крайней мере, Жиганский на время заткнулся.
Зато проснулся Кизилов:
— До чего наука дошла! Куры коров режут! — заявил он, привычно шепелявя наполовину беззубым ртом, но с неожиданным энтузиазмом, словно считал крупным успехом птицеводства получение породы кур-убийц.

Даже холодно-насмешливая Ольга посмотрела на Кизилова с удивлением.
— А пастуха тебе не жаль? — спросил Юрченко.
— Паштуха, конешно, жаль, — Кизилов погрустнел, но тут же снова приободрился, словно вспомнил что-то хорошее. — Был у наш в жеревне паштух, Прошкой жвали. Так он раж набрал на поповшком огороде желёных огуртшов, да обожралша ими. Потом три дня дриштал! Хе-хе-хе…

Пару минут остальные терпеливо молчали, ожидая продолжения эпической истории про пастуха и огурцы, пока не поняли, что Матвей рассказал всё, что собирался.
— И что за дурень его на сборы вызвал? — пробормотал Жиганский в пустоту. — Ведь он по возрасту давно нестроевой…

Волков перехватил взгляд Зотовой и понял, что оба думают сейчас об одном: Кизилова вызвали из-за "ошибки в документах". И эта "ошибка" позволила какому-нибудь родственнику или знакомому военкома избежать хлопот и тягот внезапных военных сборов.

— Матвей! А тебе приходилось действовать пикой? — спросил Волков.
— Приходилошь, да. Ищщо в японшкую, — спокойно ответил Кизилов, и снова воодушевился от воспоминаний. — А-атлитшная вешш пика! Ешли ты ш пикой, то шупротив тебя с шашкой нитшего не шделаешь!
— Ещё кто пикой действовал? — обратился Антон к отряду. — Не на учениях, в настоящем бою.

Молча подняла руку Зотова. Юрченко посмотрел на неё, на Жиганского (тот сидел, обхватив голову руками, и никак не отреагировал на вопрос), и сказал:
— Ну, двое умеют. Уже хорошо. А мне вот не приходилось действовать пикой. Ни на учениях, ни в бою. Скажу прямо — я раньше и в руки её не брал ни разу. Кто я, по-вашему, рыцарь Айвенго? Вот из пулемёта я стрелял. Из "льюиса". А с этой жердью, скажу прямо, я и не знаю, что делать.
— Держи острым концом к врагу, — усмехнулась Зотова. — И коли.
— Эт-т верно! — оживился Кизилов. — Не пытайша шупоштата нажквожь пробуровить, прошто коли.

Почувствовав, что поезд замедляет ход и взглянув в открытую дверь, Волков объявил:
— Наша станция. Готовьтесь.

*

Короткий дождь, пролившийся вчера вечером, прибил пыль и умыл степные травы. Но земля осталась плотной, не раскисла, и кони шли легко. От палящего полуденного солнца защищало облачное покрывало, лицо освежал ветерок.

"Хоть погода радует", — подумал Волков без всякой радости. Угнетала неизвестность: товарищ Емильевич при постановке задачи сказал очень много слов, сообщив слишком мало информации. Выспрашивать подробности Волков не стал — сначала это показалось неважным, а теперь, среди степи, задавать вопросы было некому.

Исполняя стратагему Емильевича, пятёрка конников шла разреженной шеренгой, держась на расстоянии зрительной связи от соседа, чтобы охватить живой "цепью" наибольшую ширину.

Правофланговым рысил Матвей Кизилов, восседая на крупном пожилом мерине с романтической кличкой Парус. Сын башкирского жеребца и тяжёловозной кобылы, Парус встал в строй ещё при царизме и успел отслужить десятилетний срок, положенный армейской лошади. По нормам, его давно следовало продать в сельское хозяйство. Однако в годы послевоенной разрухи закупка ремонтных лошадей шла с большим трудом, замена могучему Парусу не подросла, и его не спешили списывать со службы.

По левую руку Кизилова двигался Антон Волков верхом на Аркане, буром жеребце калмыцкой породы. Невысокий, горбоносый, с крупной головой, Аркан вряд ли заинтересовал бы скульптора-классика, разыскивающего натуру для конного монумента. Зато Антону этот конь понравился — Аркана отличали понятливость, неистощимая выносливость и несокрушимое здоровье.

Следующим звеном цепи (как подозревал Волков, самым слабым звеном) был Андрей Жиганский. Телеграмма о страшной судьбе стада коров, растерзанных беглыми чудо-курами, и понимание, что оружие отделению выдали не для красоты, резко изменили поведение Жиганского. Сидя в седле, он опасливо озирался, пытаясь смотреть во все стороны сразу, и совсем не походил на прежнего беспечного балагура, которому море по колено и горы по плечо. Не раз и не два Андрей бросал тревожный взгляд на небо — очевидно, вспоминал предположение Зотовой о лётных качествах "экспериментальных образцов", и беспокоился, как бы из туч не ринулась одна из питомиц "Красного Луча" и не утащила его в когтях, подобно сказочной птице Рух.

Андрея несла Река, элегантная донская кобыла рыжей масти. Хороших отношений у неё со всадником не сложилось — Жиганский, оторванный сборами от каких-то загадочных, но прибыльных дел, временами впадал в дурное настроение, которое вымещал на лошади, на что Река отвечала полной взаимностью. Вот и сегодня, при выгрузке на станции, Река притворялась, что боится сходных мостков, и талантливо изображала, что собирается сигануть на платформу прямо из вагона, угрожая переломать свои точёные ноги. Вопреки её ожиданиям, это не вызвало привычной вспышки злобы со стороны временного хозяина. На капризы лошади Жиганский изрёк обречённо:
— Даже моя дура неладное почуяла.

Охваченный дурными предчувствиями, Андрей не соблюдал установленной дистанции, двигаясь слишком близко к командиру отделения, из-за чего тащил вслед за собой левый фланг — Юрченко и Зотову. Разумеется, Волкову это не нравилось. Но, видя состояние подчинённого, у него духу не хватало приказать Жиганскому встать на место.
"Плохой из тебя командир, Антон", — подумал он про себя.

Взглянув ещё раз на карту перед выгрузкой, Волков убедился, что ферма "Красный Луч", деревня Милюково (в районе которой погибло стадо вместе с пастухом), станция Зобово и усадьба колхоза "Колос Ильича" укладываются на одной прямой. Так что затея Емильевича отправить навстречу беглым птицам отряд от станции Зобово имеет под собой какие-то основания. В то же время из головы не шла известная фраза: "Гладко было на бумаге, да забыли про овраги". Степных просторов, изрезанных балками, испещрённых кустами и мелкими рощицами, вполне хватит, чтобы разминуться на встречных курсах со стаей загадочных животных. И Жиганский, своими пугливыми манёврами сокращая длину "цепи", только увеличивает вероятность безрезультатного исхода. Самого Андрея, очевидно, не беспокоила возможность разойтись с противником. Сблизившись с командиром от "предела видимости" до "предела слышимости", он крикнул:
— А может, эти куры уже сквозь нас проскочили, а? — в голосе чувствовалась робкая надежда.
Волков сердито оглянулся на крик и махнул Жиганскому рукой, приказывая принять левее. Тот сделал вид, что не заметил жеста.

Разительный контраст с Жиганским составлял Пётр Юрченко. Постоянно грустный и унылый, он никогда не ждал от судьбы ничего хорошего, и если жизнь преподносила Петру сюрпризы, то всегда приятные. Сегодня он убедился — сбылись наихудшие опасения, — и от осознания своей правоты Юрченко даже выглядел бодрее.
Наездником Пётр был не самым умелым. По собственному признанию, в Красную конницу он попал "из-за обстоятельств непреодолимой силы" в ходе советско-польской войны, и после демобилизации в седло не садился. На сборах, при распределении лошадей по людям, Юрченке выдали каракового тракенена по кличке Разгон — животное спокойное и покорное. Выписанный из Германии для конного завода, Разгон на производительном поприще себя не проявил, а потому был передан в кавалерию.

Совсем иным темпераментом прославился Овод — чистокровный аргамак золотисто-вороной масти, шедший под седлом Ольги Зотовой. В их эскадроне Овод считался самым быстрым и при этом самым злонравным конём. Однако Зотова управлялась с ним без малейших затруднений.

Три дня назад, когда они вываживали коней после учений, Жиганский с усмешкой обратился к Зотовой:
— Так в чём секрет, Оленька?

Зотова ответила холодным взглядом, но заставила себя поддержать разговор:
— Ты о чём?
— Да о том, как ты коней приручаешь! — уточнил Жиганский. — Зверюга Овод в твоих ручках стал кротким, как ягнёнок. А ты его даже не мундштучишь.

Зотова, действительно, при взнуздывании не вкладывала мундштук, обходясь одним трензелем, что не мешало ей и Оводу точно и быстро поворачивать, менять аллюры, крутить вольты и выполнять все строевые движения.
— А, ты об этом… — протянула Ольга. — Секрет простой. Хочешь поладить с конём — осмотри дёсны. Беситься он может из-за лишнего железа во рту.

Три дня назад всё было иначе: вокруг кипело многолюдье эскадрона, противник — условен, а задачи — предельно ясны. Сейчас под свинцовым небом двигалась цепь всего из пяти всадников, где-то неподалёку рыскал настоящий враг, а способ борьбы с ним, да и самый облик этого врага придётся выяснять при личной встрече.

Внезапно Кизилов остановился, выхватил пику из бушмата, пристёгнутого к правому стремени, и вскинул её над головой, держа древко параллельно земле. Это был условный сигнал: "Все ко мне!" Дождавшись, когда к нему подлетит галопом отделение (Жиганский "подлетел" последним, хотя шёл в середине цепи), старый ветеран с хитрецой в глазах оглядел товарищей и спросил:
— Шлышите?

Волков прислушался. Ветер шелестел листьями лещины в ближайшем овраге, волновал густую траву, в которой гудели насекомые. Река тряхнула головой, звякнула сбруей, безуспешно попытавшись выплюнуть грызло. В животе Аркана забурчало.
— Нет, — отозвался Юрченко. — Не слышу.
— Ш-ш-ш! — зашипел на него Кизилов. Обведя взглядом горизонт, он внимательно всмотрелся в осиновую рощицу, кривоватые деревца которой торчали к северу от них. — Шлушайте…

Аркан насторожил уши, Река беспокойно переступила. Волков скорее почувствовал, чем услышал, низкий ритмичный звук, отдающийся в землю. Быстрый топот множества ног, под которыми дрожала степь.

Вдруг воздух раскололся от чудовищного крика, подобного которому Волков в жизни не слышал. И не удивительно — прошли миллионы лет с тех пор, как землю оглашали такие вопли. Река попятилась, обычно спокойный Разгон от неожиданности сделал дикий прыжок в сторону, едва не сбросив седока, Аркан тревожно захрапел, а Овод ответил злобным ржанием. Только Парус остался стоять на месте, молчаливый как скала. Со всем презрением, которое способна выразить лошадиная морда, старый мерин смотрел в сторону рощи, будто желая сказать: «И что за дурак там орёт?»

Волков заметил среди трепета осиновой листвы какое-то движение. Жиганский, самый зоркий из них, оторопело произнёс:
— Да это же… драконы!