Коси костлявый. Портрет-героя 4

Глава-портрет. Война. Один день из жизни того, кто пытается не воевать.

06:00. Побудка

Война проснулся от того, что кто-то тыкал его в бок. Не вражеский шпион, не диверсант, не восставший из ада грешник. Это была Людмила. Она тыкала его пальцем и шипела:

— Вова! Вова, вставай! Опять куры орут! Иди разберись!

Война открыл глаза. Над ним нависало лицо жены — прекрасное, родное, но в данный момент напоминавшее лицо генерала перед решающим наступлением. Война за три тысячелетия своей карьеры видел много страшных вещей: падение Трои, битву при Ватерлоо, запуск первого ядерного реактора. Но будить Людмилу по утрам было страшнее всего перечисленного вместе взятого.

— Куры орут, потому что они куры, — осторожно заметил он, натягивая камуфляжные треники. — Это их сущность. Они так общаются. У них, возможно, там профсоюзное собрание.

— Они орут, потому что соседский петух опять перелез через забор и устроил гарем на нашем участке! — Людмила скрестила руки на груди. — Разберись. Ты Война или где?

Война вздохнул. Он был Войной. Но в последнее время он всё чаще чувствовал себя не Войной, а Вовой — уменьшительно-ласкательной версией себя прежнего, который носит тапочки с зайчиками (подарок Людмилы) и чинит забор.

Он вышел на крыльцо. На участке действительно творилось безобразие: соседский петух, рыжий наглый мерзавец с глазами серийного соблазнителя, восседал на заборе и орал песню, которую Война приблизительно перевёл как «Эй, курицы, ваш мужик лысый, а у меня хвост!». Курицы, все семь штук, столпились под забором и смотрели на петуха с выражением «мы, конечно, замужем, но хвост действительно впечатляет».

— Значит так, — Война шагнул вперёд, поправляя треники. — Ты, пернатый агрессор, находишься на моей территории. Согласно Женевской конвенции, пункт о незаконном вторжении, у тебя есть два варианта: покинуть участок добровольно или быть выдворенным с применением силы. Сила — это я. И тапок.

Петух посмотрел на Войну. Потом на тапок. Потом снова на Войну. И издал звук, который можно было перевести как: «Ты сначала жену успокой, стратег, а потом мне угрожай».

Через пять минут петух с позором бежал за забор, курицы разочарованно разбрелись по участку, а Война вернулся в дом с чувством выполненного долга. Людмила встретила его поцелуем в щёку и тарелкой яичницы.

— Молодец, — сказала она. — А теперь поешь и иди к папе. Он там забор чинит. Ему помощь нужна.

Папой Людмила называла Петра Аркадьевича. И это было отдельным испытанием.



08:00. Забор с Петром Аркадьевичем

Забор между участком Войны и Людмилы и участком бабки Зины покосился ещё в прошлом году, когда Голод попытался съесть столб. Столб он не доел — помешала бабка Зина с лейкой, — но конструкция с тех пор держалась на честном слове и ржавом гвозде. Петр Аркадьевич решил, что забор надо менять. Война был назначен рабочей силой.

— Держи ровнее, — командовал Пётр Аркадьевич, попыхивая самокруткой. — Ты же Война. У тебя глазомер должен быть. Ты стратег. А у тебя столб кривой.

— Это столб кривой, а не я, — обиженно отвечал Война, пытаясь выровнять конструкцию. — Я, между прочим, в своё время войска выстраивал на полях сражений. По линейке. Наполеон рыдал от зависти.

— Наполеон рыдал, потому что я ему самогон не дал, — хмыкнул Пётр Аркадьевич. — Он в 1812-м проходил мимо, попросил обогреться. Я ему налил, а он сказал — слабовато. Ну, я ему и не дал больше. Так что Москву он спалил не от гордости, а от обиды. Давай, подкручивай.

Война подкрутил. Столб встал более-менее ровно. Пётр Аркадьевич придирчиво осмотрел работу и удовлетворённо крякнул.

— Неплохо для бывшего всадника Апокалипсиса. Ты вообще как, привыкаешь к мирной жизни?

Война задумался. Привыкал ли он? С одной стороны, да: он полюбил Людмилу, научился готовить омлет, разобрался в сортах редиски и даже попытался вязать (но спицы путались в пальцах, привыкших к мечу, и он разломал три комплекта, прежде чем сдался и перешёл на макраме). С другой стороны — в его душе, где-то глубоко под слоями быта, фартука и семейных обязанностей, всё ещё дремал Всадник. Иногда он просыпался.

Например, в очереди в магазине, когда кассирша медленно пробивала товары, Война чувствовал, как внутри закипает древняя ярость. «Я развязывал мировые конфликты, — думал он, глядя на бесконечно пикающий сканер, — а сейчас стою с пакетом кефира и жду, пока женщина с купоном на скидку найдёт мелочь». Это было унизительно. Это было... по-человечески.

— Привыкаю, — ответил он наконец. — Но иногда хочется объявить войну. Хотя бы маленькую. Например, кротам.

— Кротов не трогай, — строго сказал Пётр Аркадьевич. — У них с бабкой Зиной договор. Они ей почву рыхлят, она им червяков подкидывает. Симбиоз.

— Тогда муравьям?

— Муравьи у Чумы под патронажем. Она их снимает для какого-то арт-проекта. Называется «Тлен и муравейник». Не мешай.

— Тогда... кому? — Война почувствовал почти отчаяние. — Мне нужен враг! Я не могу без врага! Я так устроен!

Пётр Аркадьевич затушил самокрутку и положил руку на плечо Войны.

— Сынок, — сказал он. — Твой главный враг теперь — это твоя собственная натура. Ты воюй с ней. Это самая трудная война. И самая важная. А если не поможет — иди к участковому Сидорову. У него всегда есть кто-нибудь подозрительный. Вон, на прошлой неделе гастролёры картошку воровали. Можешь их выследить. Только без жертв.

Война задумался. Война с собственной натурой... Это звучало как вызов. А вызовы он уважал.



11:00. Визит к Чуме. Сеанс арт-терапии

Чума жила в бывшей сторожке у старой водонапорной башни. Сторожку она переоборудовала под фотостудию, галерею и место силы. Внутри пахло проявителем, сушёными травами и лёгким налётом экзистенциальной тоски. Чума встретила Войну на пороге в своём неизменном чёрном платье, с фотоаппаратом в руках и сигаретой в длинном мундштуке (она не курила, просто мундштук был красивый).

— О, Всадник, — произнесла она с лёгкой усмешкой. — Пришёл за советом или за портретом? У меня сегодня акция: «Депрессия в подарок». Скидка 50% для старых друзей.

Война сел на стул, с которого Чума предусмотрительно убрала все потенциально опасные предметы (она знала, что Война в кризисе, а в кризисе он мог случайно развязать маленькую войну).

— Мне нужен враг, — признался он. — Но Петр Аркадьевич сказал, что враг — это я сам. Как с этим воевать?

Чума задумчиво затянулась пустым мундштуком.

— Есть один метод. Называется арт-терапия. Ты выражаешь свою агрессию через искусство. Например, через фотографию. Я даю тебе камеру, ты идёшь и снимаешь всё, что тебя бесит. Но вместо того чтобы разрушать — ты это запечатлеваешь. Агрессия сублимируется в творчество. Понял?

Война кивнул. Он взял камеру — старую «Зенит», которую Чума хранила как раритет, — и вышел на улицу.

Первым объектом стал соседский петух. Война нашёл его у забора, на том же месте, где утром. Но теперь он не орал, а просто сидел и смотрел на Войну с выражением «ну что, опять тапком кидаться будешь?». Война навёл объектив. Петух замер. Щёлк. Кадр: «Гордый противник перед лицом поражения». Война почувствовал, как внутри что-то отпустило.

Вторым объектом стали кроты. Они как раз вылезли из норы у грядки бабки Зины и что-то активно обсуждали. Война сфокусировался. Щёлк. «Подземные партизаны на переговорах».

Третьим — Голод, который сидел на крыльце бабки Зины и задумчиво жевал тротуарную плитку (та самая, которую завезли в райцентр; оказалось, без кунжута, но с хрустом). Щёлк. «Всепожирающее время в образе человека».

Четвёртым — Людмила, которая вышла на крыльцо и, не заметив мужа с камерой, просто стояла и улыбалась солнцу. Щёлк. «Причина, по которой я больше не хочу воевать».

Война опустил камеру. Он вдруг понял, что за последний час ни разу не подумал о войне. Он думал о свете, композиции, тенях. О том, как красиво падает свет на волосы Людмилы. О том, как смешно Голод жуёт плитку, причмокивая. О том, что мир полон сюжетов, которые можно не разрушать, а сохранять.

— Ну как? — спросила Чума, когда он вернулся в студию.

— Я... кажется, я понял, — Война осторожно положил камеру на стол. — Война — это когда ты видишь мир как цель. А я теперь вижу его как сюжет. Это... другое.

Чума улыбнулась.

— Добро пожаловать в арт-терапию. С тебя пятьсот рублей за консультацию. Или можешь отработать — мне нужен ассистент на съёмках. Снимаем серию «Герои дачного кооператива». Ты будешь держать отражатель.

— Я, Всадник Апокалипсиса, буду держать отражатель?

— Да. И не ворчи. Отражатель — это ответственность. Свет — он как армия. Если поставишь неправильно — битва проиграна.

Война кивнул. Он начинал понимать, что мирная жизнь — это тоже своего рода война. Только тактическая.



18:00. Ужин с Людмилой и важный разговор

Вечером, за ужином (борщ, сметана, пирожки с капустой — Людмила расстаралась), Война сидел за столом и смотрел на жену. Она была уставшая, но довольная — день прошёл плодотворно: она договорилась с бабкой Зиной о поставках огурцов на зиму, помогла Чуме с декорациями для съёмок и успела поругаться с налоговой инспектор Курочкиной по поводу «самозанятости мужа». Война слушал её и улыбался.

— Чего ты улыбаешься? — спросила Людмила, подозрительно прищурившись.
— Ты опять думаешь о какой-нибудь войне?

— Нет,
— Война покачал головой.
— Я думаю о тебе. И о том, что я счастлив.

Людмила поперхнулась борщом.

— Ты? Счастлив? Ты, который три тысячи лет только и делал, что воевал?

— Я устал воевать, — просто сказал Война. — Я хочу жить. С тобой. Здесь. В этом кооперативе. С этими курицами и петухом-идиотом. С Петром Аркадьевичем и его самогоном. С бабкой Зиной и её котами. Даже с Голодом, который съел мой ремень (того, кстати, ещё нет — Голод обещал компенсировать, но я не верю). Я хочу быть частью этого хаоса. Он теплее, чем война.

Людмила отложила ложку, встала из-за стола и обняла мужа.

— Ну наконец-то, — прошептала она. — Я уже думала, ты не дозреешь. Теперь последний шаг остался.

— Какой?

— Завтра идём к Петру Аркадьевичу. Он хочет, чтобы ты называл его папой. Официально. С тостом. И с солёными огурцами. Это ритуал.

Война сглотнул. Это было страшнее, чем Ватерлоо. Но он был готов.



ЭПИЛОГ ГЛАВЫ (ЗАПИСЬ В ДНЕВНИКЕ ВОЙНЫ, НАЙДЕННАЯ ЛЮДМИЛОЙ УТРОМ)

«Сегодня я не развязал ни одной войны. Я:
- выдворил петуха с участка (малая тактическая операция, без жертв),
- починил забор с Петром Аркадьевичем (стратегическое укрепление границ),
- прошёл арт-терапию у Чумы (открыл в себе творческий потенциал, буду держать отражатель),
- осознал, что счастлив (пункт требует дополнительного осмысления, но предварительно подтверждаю).

Завтра иду к Петру Аркадьевичу. Буду называть его папой. Если не вернусь — знай, я пал в бою. Но не с мечом, а с тостом. Это достойная смерть.

P.S. Голод, если ты читаешь это — ремень всё ещё жду.

P.P.S. Любимая, ты лучшая. Борщ был великолепен. Я женюсь на тебе ещё раз, если захочешь. Хоть завтра. Хоть сейчас. Только предупреди — я надену парадный фартук.»