Играй, Сонечка, играй

Изящные тонкие пальчики легли на худенькое плечико коротко стриженной девчушки. Та послушно кивнула и коснулась клавиш. За окнами музыкального училища буйствовала весна. Со дня на день должны были распуститься яблони и вишни, окрасив улицы нежным розовым и белым цветением. Солнце грело совсем по-летнему.

Сонечка зябко поёжилась, вздохнула, и актовый зал наполнился звуками. Утро Грига — робкое, несмелое — выплывало навстречу безоблачному дню.
Но с каждым ударом по клавишам девчушка становилась всё увереннее, и вот уже музыка ведёт её за собой. По мостовым родного города, через парки, мосты, арки. Катает на лодке по Неве. Смеётся вместе с одноклассниками на качелях. Играет в «классики» и складывает тетрадный лист в самолётик.
Пальцы, казалось, сами вспомнили уроки Лидии Михайловны, голос которой теперь навсегда остался только в памяти — педагог умерла в декабре.

Дворник, однорукий дядя Гриша, замер у дверей, держа вязанку дров, плакал, не стесняясь. Он видел, как Сонечка несколько дней назад упала на улице. Обессилевшая девочка была не способна подняться самостоятельно, и Тося, соседка, впервые за неделю возвращавшаяся домой с двойных смен, совала девочке в рот крошку хлеба. А сейчас, поддерживаемая этой же соседкой, Сонечка играла на расстроенном пианино гимн жизни.

Две хрупкие фигурки на огромной сцене. Они не видели, как в зал заглядывали люди. Заходили. Садились и закрывали глаза. Как светлели их лица. По разбитым оконным рамам стучали зеленеющие ветки деревьев.

— Самолёты! — крикнул кто-то из зала. Совсем рядом ухнуло. Звякнули остатки стёкол.

Сонечка вздрогнула. Музыка стихла. Антонина, шестнадцатилетняя соседка, вновь сжала плечо девчушки, так похожей на младшую сестру.
— Играй, Сонечка, играй!
И худенькие пальцы снова побежали по клавишам. Из зала никто не ушёл. В какой-то момент музыки даже не было слышно.

Но чуть позже, когда стих гул самолётов, на всю округу разнеслись звуки хулиганской «Моей Марусечки»… А вокруг бушевала весна.