Тишь да гладь, да кровь на манжете

Глава 1. Великодушный гость

Городок наш, Лонгдейл, был устроен чрезвычайно просто и уютно. Улицы, мощённые булыжником, помнили ещё кареты вельмож, а липы в городском саду росли так густо, что в полдень там всегда стояли зеленоватые, пахнущие мёдом сумерки. Все друг друга знали, и это знание было тяжким крестом глуховской добродетели. Каждый чих, каждая лишняя рюмка, выпитая после девяти вечера, и уж тем более каждый флирт – всё это немедленно становилось достоянием общественности, передаваемым из уст в уста с быстротой телеграфа, которого у нас отродясь не было.

Я, Егор Платонович Вяземский, имел в этом городе репутацию человека великодушного, хотя и несколько мечтательного. Мне шёл двадцать пятый год, я получил кое-какое наследство и теперь коротал время за чтением столичных журналов да за пустыми, но приятными беседами с соседями. Великодушие моё проявлялось в том, что я охотно выслушивал всех, никому не перечил и часто давал в долг мелкие суммы, которые мне забывали возвращать. В глубине души, однако, я чувствовал некую фальшь, тонкую паутинку лжи, натянутую над нашим благостным существованием.

И вот однажды в наш город въехал господин удивительной наружности. Звали его Аркадий Петрович Бергер. Он был высок, строен, одевался по последней моде, но без вычурности. Улыбался открыто и ясно. Он снял лучшие комнаты в доме вдовы Колывановой и объявил, что путешествует по средней полосе в поисках «настоящей русской души». Эта фраза покорила город. Ещё бы! Столичный человек, с деньгами и манерами, приехал искать душу именно у нас, что уже само по себе было триумфом.

В первый же вечер Аркадий Петрович устроил ужин для избранной публики. Были там: городничий Афанасий Ильич с супругой, дамой необъятных размеров и столь же необъятной подозрительности; наш аптекарь, сухой как жердь немец Штацц, вечно нюхавший какие-то соли; прелестная, но печальная вдова Анна Васильевна, о чьём покойном муже ходили странные слухи; и учитель чистописания Перепёлкин, тщедушный человечек, который вечно хихикал невпопад. Бергер словно источал свет. Он говорил каждому именно то, что тот ждал услышать. Все были очарованы. Я же, глядя на него поверх бокала с клюквенной настойкой, заметил странность: когда Бергер смеялся, его глаза оставались совершенно серьёзными, изучающими.

– А вы, Егор Платонович, стало быть, местный философ? – обратился он ко мне. – Сидите, молчите, но видите всех насквозь. Опасное свойство.

– Я лишь замечаю щели в фасаде – ответил я улыбнувшись. – А это, согласитесь, досадная привычка. Живёшь в пряничном домике и вдруг видишь, что по углам плесень.

Бергер засмеялся.

Глава 2. Смерть

Прошло три дня. Город купался в лучах нежданной славы. Об Аркадии Петровиче судачили повсюду. Говорили, что он помогает городничему составить прошение в столицу о постройке нового моста, проявляет почти неприличную, по мнению местных, благосклонность к вдове Анне Васильевне. Поговаривали о скорой свадьбе.

Труп обнаружила кухарка вдовы Колывановой рано утром. Бергер лежал в своей гостиной у распахнутого окна. На виске его запеклась крошечная ранка, а на ковре расплылось пятно цвета переспелой вишни. В руке он сжимал дамский кружевной веер.

Весть эта ударила по Лонгдейлу с силой пушечного ядра, угодившего в курятник. Вместо того чтобы объединиться в горе, люди тут же начали ссориться.

– Это кто-то из соседей, Бобрищевские подослали, из зависти! – кричал городничий, чьё прошение теперь, увы, никто в столицу не отвезёт.

– Вздор! – визжала его супруга, ломая руки. – Тут дело любовное! Анна Васильевна ему авансы давала, а он, может, отказал? Или наоборот, она его приревновала к почтмейстерше! Вы видели, какие у почтмейстерши плечи?

Анна Васильевна стояла тут же, бледная как полотно.

– Это веер – прошептала она, указывая на улику в руке покойного. – Это мой веер. Я потеряла его. Но я не убивала! Я любила его! – Её голос сорвался на крик, и в толпе тут же зашептались.

И тут плотину прорвало. Аптекарь Штацц вдруг заявил, что вдова прошлым вечером покупала у него мышьяк, якобы для крыс. На что вдова ответила, что Штацц сам предлагал Бергеру вложиться в его аптеку, а когда тот отказал, грозил, что «все приезжие мечтатели плохо кончают». Учитель Перепёлкин, нервно хихикая, поведал, что видел, как городничий глубокой ночью тайком выходил из флигеля, где жил Бергер, и нёс какой-то свёрток. Городничий побагровел и закричал, что Перепёлкин – пьяница, тайно рисующий карикатуры на начальство, и что его давно пора упечь в сумасшедший дом. В воздухе запахло жареным.

Скелеты с грохотом вываливались из шкафов. Выяснилось, что городничий уже пять лет ворует из бюджета суммы, выделенные на тот самый несуществующий мост. Что аптекарь Штацц торгует поддельными пиявками и однажды, по ошибке насыпав слабительного в зубной порошок, уморил старого исправника. Что покойный муж прекрасной вдовы вовсе не умер от чахотки, а застрелился, проиграв казённые деньги. И, наконец, что сам великодушный гость Аркадий Бергер – вовсе не Бергер, а беглый шулер и авантюрист по фамилии Кочкин, разыскиваемый полицией за то, что втирался в доверие к богатым вдовам и обирал их до нитки.

Город превратился в театр военных действий. И посреди этого хаоса только я сохранял относительное спокойствие, потому что ждал этого.

Глава 3. Анатомия лжи

Я уединился в городском саду, чтобы подумать. Липы равнодушно роняли свой клейкий пух на дорожки, и эта тишина природы резко контрастировала с истерикой, охватившей людей. Преступление, совершённое здесь, было сродни серной кислоте – оно проявило скрытые письмена. Бергер был прохвостом, но он был гениальным анатомом человеческих душ. Он видел насквозь каждого из нас и умел управлять нашими желаниями. Возможно, именно эта способность и стала причиной его гибели. Ведь что может быть опаснее человека, который знает о тебе твою же тайну и не боится её использовать.

Мои подозрения пали на городничего. Афанасий Ильич был трусом, но трусость – страшная сила. Убийство было совершено в панике. Кто-то понял, что Бергер вот-вот вытащит его секрет на свет божий.

Я отправился в дом вдовы Колывановой. В гостиной, где всё ещё стоял запах смерти, я тщательно осмотрел место преступления. Пятно крови на полу было всего одно. Если Бергер сам пустил пулю из моего собственного «Лефоше» (который, к стыду моему, украли у меня за день до убийства), то брызги должны были быть и на стене. Но стена была чиста. Кровь запеклась именно там, где лежала голова. Значит, убийца промахнулся? Нет, профессионалу трудно промахнуться. Значит, убийца был слаб, нервничал и, возможно, женщина.

Веер. Анна Васильевна клялась, что потеряла его. На мой вопрос она ответила заплаканным голосом: «Мы гуляли у реки, Аркадий держал его в руках, шутил. А потом сказал, что отдаст его только после свадьбы».

Зачем убийце понадобилось вкладывать веер в руку мертвеца? Чтобы указать на Анну? Слишком явная подстава. Это был спектакль. И вдруг я вспомнил улыбку городничихи на ужине. Она сидела и смотрела на Бергера. Но когда Бергер начал любезничать с вдовой, улыбка городничихи превратилась в тот самый оскал, который я видел сейчас на лице мертвеца.

Я бросился в дом городничего. Меня встретил Афанасий Ильич, дрожащий и жалкий.

– Оставьте, Егор Платонович – умолял он. – Город погиб Вы слышали, что они говорят? Меня сошлют в Сибирь!

– Меня не интересует это – резко ответил я, чувствуя в себе рождение нового, жёсткого человека. – Меня интересует истина. Где ваша супруга?

Городничиха вышла из гостиной, величественная. В руках у неё была моя шкатулка, та самая, из которой пропал револьвер.

– Молодой человек – проговорила она. – Вы слишком умны для этого захолустья. Зачем вы явились?

– За правдой – ответил я, глядя на шкатулку. – Это ведь вы? Револьвер похитили вы, подослав цирюльника, пока я брился. Вы хотели подставить Анну, потому что Бергер предпочёл её, а не вас. Он выведал у вас тайну о том, как вы с мужем воровали доски со строительства школ, и, раздобыв компромат на вдову, шантажировал вас обеих. Но вам он предложил сделку: ночь любви в обмен на молчание. И вы пришли. С моим револьвером. Вы не смогли вынести оскорбления.

Городничиха побледнела, и её величие разом опало. Афанасий Ильич рухнул в кресло и зарыдал.

– Он… он надо мной смеялся – прошептала она. – Он сказал, что я старая, жирная гусыня и что он возьмёт мои деньги, но постель со мной не разделит. Что он опубликует бумаги о строительстве школ в столичных газетах ради смеха. Я ударила его подсвечником, он упал. А потом… потом я увидела ваш револьвер у него в саквояже. Он тоже был вором, как и мы. Я взяла его, приставила к виску… Он даже не проснулся. А веер… да, это я вложила его в руку. Пусть бы эта гадюка страдала.

В доме повисла тишина, нарушаемая лишь всхлипами городничего и далёким лаем собак. Убийство не открыло бездны зла, оно обнажило лишь бездонную, липкую тупость и пошлость.

Эпилог. Тишина после бури

Скандал замяли. Свои грехи выносить на публику никто не захотел. Городничего с супругой срочно вызвали в столицу, якобы по делам службы, откуда они уже не вернулись, сосланные в дальнее имение под надзор полиции. Анна Васильевна уехала к сестре в Калугу. Аптекарь Штацц повесился в своей лаборатории. Учитель Перепёлкин всё-таки допился до белой горячки и стал кричать на площади, что видит Бергера живым.

Город затих. Он снова стал тихим и благостным, но теперь это была тишина кладбища. Встречаясь на улице, люди отводили глаза. Каждый знал о другом нечто такое, чего не следовало бы знать живым людям.

Я, Егор Платонович Вяземский, сижу сейчас в пустом доме и записываю эту историю. Славное было время – чистое, сонное. Знали ли мы, что сон наш был лишь глубоким обмороком? Аркадий Бергер, проходимец и шулер, сам того не желая, исполнил роль хирурга. Он вскрыл нарыв. Правда, от операции пациент скончался.

На улице снова лают собаки. Говорят, в Бобрищево приехал какой-то писатель из Петербурга, ищет дачу на лето и «настоящую русскую глубинку». Что ж, занавес поднят. Спектакль начинается снова. И я, пожалуй, припрячу свой револьвер подальше, чтобы не вводить людей в искушение.