Август

Жара настигла Теодора Морена в воскресенье, двенадцатого августа, около одиннадцати утра.
Сначала это был просто зной: белый свет на плитах, неподвижные кипарисы, горячая пыль на листьях винограда. Потом что-то изменилось. Воздух стал плотным, будто его налили в сад заранее и забыли выпустить. Дом, всегда прохладный по утрам, перестал держать оборону.
Теодор сидел на веранде с блокнотом на коленях. Рубашка прилипла к спине. На столе стоял стакан воды, но вода уже была тёплой. В саду не двигалось ничего. Даже цикады, которые всю неделю пилили воздух до одури, умолкли, словно и им стало нечем дышать.
Дом достался ему после смерти тётки. Она умерла три года назад, но нотариусы, письма, подписи и пересылки тянулись так долго, что наследство казалось не вещью, а судебной ошибкой, которую все устали исправлять. В детстве Теодор проводил здесь каждый август: ел персики прямо с дерева, пачкал подбородок соком, потом мучился с животом и ненавидел тётку за касторку, которую она наливала ему в ложку с деловой нежностью.
Теперь персиковое дерево стояло почти сухое. На нём висели три плода, маленькие, сморщенные, с трещинами у косточки. Теодор собирался вызвать садовника, потом каменщика, потом человека, который разбирается в крышах. Записал всё это в блокнот. Потом перевернул страницу и долго смотрел на белую бумагу.
Он был художником. Его натюрморты знали в двух лионских галереях; одну картину купил музей. Этого хватало, чтобы он не считал себя неудачником.
Он писал спокойные вещи: груши на серой ткани, глиняный кувшин, нож с костяной ручкой, сложенную салфетку.
Людей он писал редко. Люди мешали: садились не так, дышали не вовремя, хотели быть похожими на себя.
В это утро он не мог нарисовать даже кувшин.
На столе лежали нож, персиковая косточка, мокрая тряпка, забытая с вечера. Хороший набор. Можно было начать с ножа, с его тусклого лезвия, с деревянной рукояти, растрескавшейся у заклёпки. Но рука не двигалась.
Теодор взял карандаш.
Провёл линию.
Потом ещё одну.
Он не думал. Рука работала сама, и только потом он понимал, что именно возникло на бумаге.
На листе появился человек.
Толстый. Лысый. С короткой шеей и маленькими глазами под нависшими веками. Он сидел не прямо, а чуть боком, как сидят люди, привыкшие работать на одном месте много лет. Перед ним лежала каменная плита. В правой руке он держал резец. На камне были буквы, но Теодор не разобрал их.
Он посмотрел на рисунок и почувствовал раздражение.
Никогда прежде он не рисовал этого человека.
Теодор отложил рисунок, поднялся и вышел со двора.
Дорога за домом была пыльной. Она вела между низкими стенами, сложенными из плоского камня, потом сворачивала к виноградникам и дальше уходила к деревне. Теодор не собирался идти далеко. Он просто не мог оставаться на веранде.
Он вышел без кепки и сразу пожалел об этом. Солнце палило. В горле першило. Мелкая пыль липла к губам. Где-то за каменной оградой пахло разогретой смолой и козьим навозом. Два раза он остановился, чтобы вернуться, но всякий раз делал ещё несколько шагов вперёд.
Он не помнил, чтобы раньше видел эту постройку.
Низкое серое здание стояло в стороне от дороги, за старым инжиром. Над входом был жестяной навес, под ним — несколько плит, прислонённых к стене. На плитах темнели имена. Некоторые были уже закончены, другие только начаты. У самой двери стояла тачка с каменной пылью.
Теодор подошёл ближе.
Под навесом сидел человек.
Толстый. Лысый. С короткой шеей. Маленькие глаза под опухшими веками.
Он держал резец и молоток. Каждый удар был коротким. Каменная крошка сыпалась ему на фартук, на ботинки, на пол. Человек не поднял головы, хотя Теодор остановился совсем рядом.
Теодор ощутил, что у него вспотели ладони.
— Простите, — сказал он.
Человек продолжал работать.
— Вы меня слышите?
Тот ударил ещё два раза. Потом провёл большим пальцем по свежей букве, сдул пыль и только тогда поднял глаза.
— Морен?
Теодор ничего не ответил.
— Теодор Морен? — повторил человек.
Голос у него был спокойный, хрипловатый.
— Да, — сказал Теодор. — Откуда вы знаете?
Каменотёс кивнул на плиту, лежавшую перед ним.
Теодор сделал шаг.
На сером камне уже было вырезано его имя.
ТЕОДОР МОРЕН
1969—
Дальше шла сегодняшняя дата.
Двенадцатое августа.
Цифры были ещё светлее остального: свежий надрез обнажил внутреннюю сухость камня. Последняя цифра была недовырезана. У неё не хватало нижнего хвоста.
Теодор посмотрел на дату, потом на человека, потом снова на дату. В первое мгновение ему захотелось рассмеяться. Так смеются, когда видят, что стул, на который собирались сесть, исчез, а тело ещё продолжает садиться.
— Это ошибка, — сказал он.
Каменотёс пожал плечами.
— Бывает.
— Что значит — бывает?
— В именах реже. В датах чаще.
— Я жив.
— Вижу.
— Тогда зачем вы это вырезаете?
Каменотёс опустил взгляд на плиту. На его виске висела крупная капля пота.
— Мне принесли камень, я вырезаю.
— Кто принёс?
— Не знаю. С утра стоял у двери.
— И вы просто начали?
— Работа есть работа.
Теодор почувствовал, как злость поднимается в нём, но поднималась она вяло, будто и для злости было слишком жарко.
— Вы понимаете, что это моё имя?
— Теперь понимаю.
— И вы ничего не спросили?
Каменотёс посмотрел на него с некоторой усталостью.
— Мсье, я сорок лет вырезаю имена людей, которых не знаю. Если бы я всякий раз спрашивал, почему они умерли, я бы не сделал ни одной плиты.
Теодор хотел возразить.
Где-то рядом, под навесом, билась на камне большая чёрная муха. Она падала на спину, переворачивалась, снова поднималась и снова падала.
— Я вас сегодня нарисовал, — сказал Теодор.
Каменотёс не удивился.
— Меня?
— Да. Час назад. Я сидел у себя на веранде и нарисовал вас. За этим столом. С резцом. С камнем.
— Похожим получился?
Теодор посмотрел на его руки. Толстые пальцы, короткие ногти, кожа в белых трещинах от каменной пыли.
— Да.
— Тогда вы хороший художник.
Теодор вынул блокнот. Ему казалось важным показать рисунок. Он открыл страницу.
Человек на рисунке сидел точно так же. Та же лысина, блестящая от жары. Тот же камень на столе.
Теодор поднёс блокнот ближе.
Каменотёс наклонился, посмотрел.
— Да, — сказал он. — Похож.
— Но я не видел вас раньше.
— Может, видели и забыли.
— Нет.
— Тогда не видели.
Он вернул взгляд к плите и взял резец.
— Подождите, — сказал Теодор.
Резец замер над последней цифрой.
— Вы можете не вырезывать дальше?
Каменотёс некоторое время молчал. Потом положил инструмент на стол.
— Могу.
— Тогда не делайте этого.
— Хорошо.
Каменотёс стряхнул с фартука пыль, поднялся, пошёл к баллону в углу, налил воду в жестяную кружку и протянул ему.
— Пейте. Лицо у вас нездоровое.
Вода была тёплая, но Теодор пил жадно. Несколько капель пролилось на рубашку.
— Вы верите в это? — спросил он.
— Во что?
— В даты. В то, что вы вырезаете.
Каменотёс сел обратно, но резец не взял.
Они молчали.
Теодор смотрел на плиту. Если не обращать внимания на имя, это был просто камень. Серый, плоский, тяжёлый. У него был сколотый угол, тонкая прожилка у края, несколько старых пятен. Камень, который можно поднять только вдвоём. Камень, который однажды положат горизонтально, и дождь будет собираться в буквах.
— Я пойду, — сказал Теодор.
— Идите по тени, где найдёте.
— Вы не будете доделывать?
— Вы просили — не буду.
Теодор кивнул.
Он вышел из-под навеса. Солнце ударило в лицо так резко, что он на мгновение ослеп. Дорога обратно показалась длиннее. Теодор шёл медленно. Сердце стучало слишком быстро, потом вдруг слишком глухо. Он останавливался у каждой редкой тени: у стены, у куста лаванды, у сухой груши, где тень была дырявая и бесполезная.
Когда он дошёл до ворот, пальцы плохо слушались. Щеколда была горячей. Он открыл её не сразу.
На веранде блокнот лежал на кресле. Карандаш скатился в складку сиденья.
Теодор сел.
Некоторое время он просто дышал.
Потом открыл блокнот на чистой странице.
Он хотел нарисовать дом. Веранду. Нож на столе. Стакан воды. Что угодно, только не камень.
Рука провела линию.
Не ту.
Он остановился.
На странице появлялся край плиты.
Теодор сжал карандаш сильнее. Попробовал изменить линию, увести её в сторону, сделать из неё край стола, доску, тень от ставни. Но рука уже знала форму. Она опустила вертикаль. Наметила сколотый угол. Провела тонкую прожилку у края.
Появились буквы.
Сначала имя. Потом фамилия. Потом год рождения.
Последней пошла дата.
Двенадцатое августа.
Нижний хвост последней цифры получился не сразу. Карандаш дрогнул, остановился, снова пошёл вниз.
На дороге, далеко за садом, коротко стукнул металл о камень.
Теодор поднял голову.
Было тихо.
Он посмотрел на лист. Потом на свою руку.
Карандаш выпал из пальцев.