Часть II. Виталий. Глава 12. Дорога

Глава 12. Дорога

Дорога в Самарганово была пятнадцать вёрст — неблизкий край. Наталья вышла затемно, когда восток только начинал розоветь, а по деревне ещё бродили разбуженные петухи. Шла одна, наотрез отказавшись от предложенной мужем лошади.

— Пешком надо, Паша, — сказала она тихо, не глядя на него. — Пешком. Чтобы время было подумать.

Она шла по просёлочной дороге, и холодный весенний воздух кусал щёки, заставлял дышать глубоко, по-молодому. В руках она несла узелок — каравай свежего хлеба, банку мёда, прошлогоднее варенье. Гостинец. Или подкуп? Она сама не знала.

Шаг был мерный, тяжёлый. Сорок восемь лет — не девка, на ходу не спляшешь. Но она упрямо шла, глядя под ноги. И мысли шли вместе с ней.

«Как так вышло?»

Она вспомнила себя шестнадцатилетнюю. Тонкую, с длинной косой, в ситцевом платье, которое сшила себе сама к Пасхе. И его — Павла Удалова. Высокого, худого, с тёмными глазами, которые горели, когда он смотрел на неё. Она тогда, помнится, сидела с подругами, щёлкала семечки, а он стоял у ивы и сверлил её взглядом. А она отворачивалась, краснела, но внутри всё пело.

А потом запрет отца.

Она помнила, как плакала тогда, как умоляла: «Я его люблю!». Как отец, не повышая голоса, ответил: «Забудь».

Те же слова. Те же самые, которые она потом, много лет спустя, говорила своему сыну Виталию, когда он пришёл к ней с Тоней. «Не пара». Она тогда не услышала себя. Не узнала в собственном голосе голос отца.

«Господь милостив, — подумала она, перешагивая через лужу. — Или просто... я стала такой же?»

Она остановилась на пригорке, перевела дух. Внизу, в низине, дымились крыши Самарганова. Где-то там, за этими крышами, жила Тоня. Та самая «непара», которую она выгнала. Как когда-то её отец выгонял Павла.

Наталья вдруг отчётливо, до боли, поняла отца. Его страх. Его отчаянное желание уберечь своё, нажитое непосильным трудом, от чужаков, которые придут и отнимут. Она тогда, в шестнадцать, его ненавидела. А теперь... теперь она понимала. Он любил её. Своей жестокой, дурацкой любовью, которая не умела говорить иначе как запретами. Он боялся за неё. Как она теперь боялась за Витьку.

Она понимала отца.

И она понимала сына.

Его отчаянную любовь к Тоне. Его сломленную волю, когда она и Павел надавили. Его тихий запой не от слабости, а от боли, которую нельзя выкрикнуть, потому что кричать не на кого. Он кричал внутрь себя. Она теперь это видела.

«Господи, — прошептала она, комкая в кармане влажный платок. — Господи, прости меня, дуру. И помоги... помоги мне исправить, что я натворила».

Она выпрямилась, оправила платок на плечах и зашагала дальше вниз к Самарганову к той, чью жизнь она поломала своей «любовью» и своим страхом.

А в это время во дворе дома Тихомировых Тоня мела прошлогодние листья, сгребла их в кучу, но не могла заставить себя уйти.

Она стояла с метлой в руке, смотрела на серое, низкое небо и думала. Думала о Виталии. О его зелёных глазах, которые смотрели на неё так, что сердце замирало. О его тихом, неуклюжем внимании: как он однажды принёс ей с сенокоса букет полевых цветов, просто так, без повода. О его руках больших, тёплых, которые он не знал, куда деть. Она любила его. Любила до сих пор. И от этой любви было больно, потому что она думала, что потеряла его навсегда.

— Что зря нос вешаешь? — раздался голос сзади.

Из дома вышла Мария, старшая сестра. Высокая, сильная, всегда прямая, как жердь. Она подошла, встала рядом, скрестив руки на груди.

— Ничего я не вешаю, — буркнула Тоня, отворачиваясь.
— Вижу, — Мария не отступала. — Полгода места себе не находишь. Всё на дорогу смотришь. Ждёшь кого?

Тоня промолчала.

— Думаешь, приедет? — спросила Мария тише.

— Откуда? — Тоня усмехнулась горько. — Он теперь женатый. А я ему... никто.

***

Наталья подошла к дому Тихомировых, когда солнце стало клониться к горизонту.

Она постояла у калитки, собираясь с духом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли. «Господи, дай силы», — прошептала она и толкнула скрипучую калитку.

Во дворе никого не было. Она поднялась на крыльцо, постучала. Долго никто не открывал. Она уже подумала, не уйти ли, не вздохнуть ли с облегчением, что не пришлось... но дверь скрипнула.

На пороге стояла Тоня. Молодая, похудевшая, с воспалёнными глазами, в старом, застиранном платье. Она узнала Наталью сразу и замерла, будто наткнулась на стену.

— Здравствуй, Тоня, — сказала Наталья тихо. Голос её дрожал. — Можно... можно войти?

Тоня молчала. Потом отступила на шаг, пропуская её внутрь.

Они сидели на лавке в тёмной горнице за столом, покрытым клеёнкой. Мария зажгла керосиновую лампу и ушла в другую комнату, оставив их одних. Наталья поставила на стол узелок с гостинцами.

— Это тебе, — сказала она, кивнув на узел. — Своего хлеба. Мёду.
— Зачем? — голос Тони был глухой, безжизненный.
— Затем... — Наталья замолчала, собираясь с духом. — Затем, что прощения просить пришла.

Тоня резко подняла на неё глаза. В них мелькнуло недоверие, почти страх.

— Я... я тогда не права была, когда думала, что ты не ровня, что ты ему не подходишь... — Наталья говорила быстро, будто боясь, что если остановится, то не сможет продолжить. — А сама... сама так же когда-то с Павлом мучилась. Мой отец мне то же самое говорил. Что он — батрак, а я — хозяева. Не пара. А я его всё равно любила. И он меня. И я... я поняла, что это я во всём виновата.

Она замолчала, вытирая слёзы, которые текли по щекам.

— Я его, дура, сломала. Своей любовью, своим страхом. Теперь он... он пьёт, Тоня. Пьёт от того, что тебя потерял. Он тебя любит. Всё ещё. Я знаю.

Тоня сидела не двигаясь. Её лицо было бледным, глаза — широко открытыми.

— Он... он меня помнит? — еле слышно спросила она.
— Он о тебе каждую ночь думает, — твёрдо сказала Наталья. — Имя твоё во сне шепчет. Я слышала.

Тоня отвернулась к окну. В темноте стекла отражали её лицо — растерянное, напряжённое.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, что мне делать.

И тогда Наталья, сама не ожидая от себя такого, тяжело сползла с лавки. Колени глухо ударились о половицы. Она встала на колени перед этой худой, заплаканной девушкой, перед той, которую выгнала, перед той, чью жизнь перечеркнула одним своим словом.

Тоня вскрикнула, отшатнулась:
— Что вы... что вы делаете? Встаньте! Не надо!

Но Наталья уже не могла остановиться. Плечи её тряслись, слёзы лились по обветренному лицу.

— Прости меня, дочка, — выговорила она сквозь рыдания. — Христом-Богом прошу, прости. Я жизнь тебе сломала. Я сына родного сломала. Грех на мне. Страшный грех. Прости, если сможешь. Не держи зла. Ради Витьки прости.

Она схватила Тоню за холодные, безвольные пальцы, прижалась к ним мокрой щекой.

— Встаньте, — прошептала Тоня. Голос её дрожал, ломался. — Пожалуйста, встаньте... не надо так...

Она вдруг сама опустилась на колени рядом с Натальей, просто не могла больше сидеть и смотреть на это. Две женщины стояли на коленях друг перед другом в полутьме горницы, и лампа бросала на стену их дрожащие тени.

— Я не знаю, смогу ли... — начала Тоня и запнулась. — Я не знаю, как прощать. Меня никто не учил.

— И меня не учили, — ответила Наталья, поднимая на неё красные, опухшие глаза. — Вот и доучилась. На старости лет на коленях стою. А ты... ты только скажи — сможешь ли приехать? Дай ему шанс.

Долгая, глубокая тишина. Скрипнула половица. Мария, наверное, подслушивала за дверью. Наталья с трудом поднялась — колени ныли, в спине стреляло, — и села обратно на лавку. Тоня тоже встала, медленно, словно во сне. Она смотрела на Наталью уже без страха. С чем-то другим — то ли с жалостью, то ли с робким, ещё не осознанным теплом.

— Хорошо, — вдруг сказала она тихо, но твёрдо. — Я... я приеду. Не сейчас. Мне... мне надо подумать. Но я приеду.

Наталья всхлипнула, быстро вытерла лицо рукавом.

— Спасибо тебе, дочка, — сказала она. — Спасибо...

Она поднялась, чувствуя подкашивающиеся ноги. Тоня не двинулась с места, но её взгляд проводил Наталью до порога.

Всю обратную дорогу Наталья не думала. Она просто шла, глядя на звёзды, и в груди у неё было пусто и светло. Она сделала шаг. Не знала, правильный или нет. Но она его сделала. Впервые за много лет она сделала не то, что «надо», а то, что велело сердце.