Первый блин комом

Это такая народная мудрость, которую мы произносим, когда у нас ничего не получается. Мол, не страшно, что ком, зато первый блин есть. Но никто не говорит, что может случиться, если ты вообще не знаешь, что такое блины. Как их месить, на чём жарить, когда переворачивать. И главное — как понять, что уже горячо, а не «интересный процесс термической обработки теста».

Я пекла свой первый блин в семнадцать. Поздно. Очень поздно. Все нормальные люди начинают печь блинов в четырнадцать — в этом возрасте они уже знают, что первый блин действительно комом, но это весело, и все смеются, и никто не плачет. А я в четырнадцать читала книги. Меня совершенно не интересовали блины и сковородки. Я думала, что это правильно. Что я такая умная, взрослая, не как все. А оказалось — я просто не умела печь блины.

И вот мне семнадцать. Рядом со мной сковородка. Она очень горячая. Но я не понимаю, что это жар. Потому что я никогда не чувствовала жара раньше. Я думаю: «О, это, наверное, новый способ выпекания блинов. Надо проанализировать температуру. Надо записать рецепт. Надо понять, почему сковородка такая горячая, но это же не может быть просто жар, это точно что-то из области кулинарной физики». Я обжигаю пальцы, но говорю себе: «Это интересный эксперимент». Я плачу от боли, но записываю: «Реакция теста на высокую температуру вызывает у  меня поток сл;з — необходима дополнительная проверка». Я проклинаю себя за то, что не училась печь блины раньше, потому что тогда я бы знала: когда горячо — это не эксперимент. Это просто горячо. И нужно либо снимать сковородку с огня, либо отходить, либо признать, что ты обжигаешься, а не «изучаешь процесс выпекания блинов».

Прошло время. Теперь умею распознавать жар. Я теперь знаю, что когда горячо — это не «интерес к выпеканию блинов». Но от этого знания не легче. Потому что я всё равно боюсь подходить к плите. Боюсь, что снова обожгусь. Боюсь, что снова не пойму, что горячо. Боюсь, что снова начну анализировать температуру вместо того, чтобы просто отойти.

Я стою в стороне от плиты. Смотрю на других. Они пекут блины. У них получаются комья, но они смеются. Им по четырнадцать – шестнадцать. Они уже умеют печь блины. А я стою и думаю: надо было и мне начинать в четырнадцать. Надо было идти на кухню. Обжигаться. Плакать. Смеяться. И тогда, может быть, сейчас я не смотрела бы на плиту с таким ужасом.

Я стою, смотрю на сковородку и думаю: «Первый блин комом». А второй? Второго пока нет. Потому что я до сих пор боюсь, что второй тоже будет комом. Потому что я не умею печь блины. Я умею их анализировать. Анализировать комья. Анализировать жар. Анализировать сковородки. Но подойти и испечь — не умею.

Но пусть первый блин и получился комом, зато он был самым лучшим и самым честным. Не таким, как прописано в одобренных рецептах. И если бы я пришла на кухню в четырнадцать, такой неидеальный блин я бы не испекла. Вместо этого у меня получилась бы целая тарелка ровных, шаблонных и одинаковых блинов, которые есть было бы противно, да и выпекать тоже.