Лёд Байкала

Не то чтобы Артём был непутёвый – вовсе нет. У него была неплохая работа, интересный круг общения и крыша над головой.
Но Артём был правдоруб худшего пошива, правдоруб, который в своём стремлении к справедливости часто не мог остановиться и переходил опасную черту. Он был неудобным, прямым, не умеющим подлизываться.

Это его свойство привело к череде, казалось, неразрешимых конфликтов и одной опасной стычке с местной полицией, которая настолько обиделась на Артёма, что пыталась завести на него липовое уголовное дело.

Кроме всего прочего, жил он в городе, где зима царит восемь месяцев — от этого и от всех перипетий душа его, казалось, начала превращаться в лёд.

Ситуация давила.

---

Единственной отдушиной был сайт «ЛитПредел». Туда Артём выкладывал рассказы — северные, но горячие, как его правдорубство. У него было много, как ему казалось, читателей. И несколько поклонниц, которые писали в личку. Одна — Лена — отличалась от всех. Она не просто ставила сердечки, она цитировала его фразы, спорила о мотивах героев, однажды написала: «У тебя в каждом рассказе кто-то уходит по снегу. Почему никто никогда не возвращается?»

Она была бывшей послушницей монастыря. «Мне шестнадцать было, когда я ушла, — написала она в третьем письме. — Мать пила. В монастыре я научилась молчать. А теперь учусь говорить». Она позвала его на Байкал. В февраль. «Там лёд такой прозрачный, что видно дно».

Артёму просто необходимо было развеяться. Он взял отпуск. Скандал с начальником, злые усмешки коллег — но билет был в кармане.

---

Лена ждала его на вокзале, в толпе людей с тяжёлыми сумками. Артём узнал её сразу — хотя видел только на фотографиях.

Она стояла неподвижно, в длинном бежевом пальто, русая коса падала на грудь. Лицо — без единого изъяна, такое, каким его пишут на иконах, но живое. Серые глаза смотрели прямо на него, и в них не было ни тени кокетства — только ожидание. И тихая, необъяснимая радость.

Артём забыл, как дышать.

Она улыбнулась чувственными губами — робко, чуть виновато, будто сама не верила, что он настоящий. И в этой улыбке было всё: и детство, которого у неё не было, и монастырские ночи, и первая в жизни надежда, что кто-то может остаться.

Когда она шагнула к нему, запахло снегом и чем-то сладким — может, мёдом, может, просто ею. Артём взял её за руку. Ладонь оказалась маленькой, тёплой, чуть влажной от волнения. Она не отдёрнула. Сжала в ответ.

Артём почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Как замерзающая река — сначала трещина, потом весь лёд пошёл узорами.

— Я думала, ты не приедешь, — тихо сказала она. Голос высокий, ровный и нежный.

— Я думал, ты не настоящая, — ответил он.

Они стояли так несколько секунд, глядя друг на друга, и вокруг них текла суета вокзала, но Артём её не слышал. Он слышал только, как стучит его сердце.

---

Они ехали к Байкалу на микроавтобусе.

— Знаешь, — сказала она, когда за окном потянулись первые сопки, покрытые лесом, — в монастыре я думала, что мир — это искушение. А теперь думаю, что мир — это просто большая комната, где Бог расставил красивые вещи, чтобы мы не грустили.

— И какая вещь самая красивая? — спросил Артём.

Она повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза и сказала:

— Не скажу. Испорчу.

Он засмеялся. И впервые за три года почувствовал, что лёд внутри него начал таять.

---

Этот посёлок оказался именно таким, как на картинках: деревянные дома, вмороженные в снег, собаки, спящие на крышах, и этот невероятный свет — низкое февральское солнце, которое не грело, но красило всё в розовый и лиловый.

Номер был роскошным — для этих мест. Большая кровать с горой подушек, камин, который топили дровами, и балкон. Главное — балкон. Они открыли дверь, вышли в мороз, и Артём замер.

Внизу, в ста метрах от берега, начинался лёд Байкала. Бесконечный, сияющий, исчерченный трещинами. Чёрная полынья Ангары дымилась справа, как живое существо. А прямо напротив, в полукилометре от берега, стоял камень Шаман — тёмный, горбатый, похожий на спину древнего зверя, вылезшего из воды и окаменевшего от холода.

— Священное море, — тихо сказала Лена. — Буряты говорят, здесь живут духи. А я когда первый раз увидела, подумала: вот он, престол Божий. Только без купола.

Артём обнял её сзади, положил подбородок на её макушку. Волосы пахли снегом и чем-то сладким — может, мёдом, может, просто ей самой.

— Ты замёрзнешь, — сказал он.

— С тобой — нет, — ответила она и положила свои ладони поверх его рук.

Так они стояли долго. Пока солнце не скрылось за хребтом и небо не стало индиговым.

---

Утром они взяли напрокат горные лыжи. Лена каталась лучше — в монастыре рядом с лесной школой была небольшая трасса, и игуменья разрешала послушницам кататься по воскресеньям. «Это чтобы смирять гордыню, — смеялась Лена. — Когда падаешь в сугроб двадцатый раз, понимаешь, что ты не ангел».

Артём падал чаще. Она поднимала его, отряхивала снег, и каждый раз её руки задерживались на его плечах чуть дольше, чем нужно. А глаза смеялись.

Подъёмник поднимал их над тайгой. Внизу, насколько хватало глаз, тянулись заснеженные склоны, переходящие в горные хребты — голубые вдали, почти сливающиеся с небом. Ветра не было, и тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки ударяются о куртки.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Лена, когда они замерли на самой высокой точке.

— Что?

— То, чего ты никому не рассказывал.

Артём помолчал. А потом рассказал про отца, который ушёл, когда ему было десять. Про мать, которая не плакала — просто стала чужой. Про то, как он начал писать, потому что в выдуманных мирах люди хотя бы объясняли, почему уходят.

Лена слушала, не перебивая. А когда он закончила, взяла его лицо в ладони и поцеловала — легко, в уголок губ.

— Ты хороший, — сказала она. — Только сам не знаешь, насколько.

---

На базаре они купили копчёного омуля — жирного, пахнущего дымком, тающего на языке. И старую гитару за двести рублей. Продавец — пожилой бурят в ушанке — сказал: «Бери, парень. Она немая была, пока ты не пришёл. Теперь запоёт».

Артём пел Лене песни про горы, про снег, про женщину, которая смотрит на него как на чудо.

---

Ночью, когда камин прогорел до красных углей, они лежали в темноте, и Лена водила пальцем по его груди, рисуя невидимые узоры. Она пахла хвоей и чем-то неуловимо церковным — ладаном, что ли.

— О чём ты думаешь? — спросила она шёпотом.

— О том, что не хочу, чтобы это кончалось.

Она прижалась крепче, всем телом. И ничего не ответила. Но её дыхание стало глубже — и это было ответом.

---

Однажды вечером, возвращаясь в гостиницу, Артём решил провести Лену более коротким путём. Стояла морозная ночь, фонари едва освещали улочки посёлка.
Через минут пять он понял, что заблудился, идёт не туда.

Лена вдруг, совершенно неожиданно, вспыхнула гневом, лицо её озарила злая гримаса:

— Ты что, ослеп? Мы же никогда тут не ходили!

Однако она тут же взяла себя в руки и прижалась к плечу Артёма.

"Бывает...", — подумал он несколько растерянно, но ему стало как-то неуютно, и это чувство почему-то не проходило до самого сна.

---

Далее был другой дом отдыха, другие пейзажи и впечатления.

Они кормили нерп в специальном бассейне — серые, гладкие, похожие на живые торпеды, нерпы высовывали морды из воды и брали рыбу прямо с рук. Лена визжала от восторга. Артём смотрел на неё и думал: какая же она разная. То монахиня из древних житий, то девчонка с косичками.

---

Они посетили удивительную экскурсию — погружение на дно Байкала. Понятное дело, что это было виртуальное путешествие — небольшая подводная лодка вибрировала, но никуда не плыла, а в её иллюминаторы были встроены мониторы, транслирующие кадры настоящего погружения. Однако всё было безумно реалистично.

Батискаф был тесным. Мягкие кресла, круглые иллюминаторы, гул двигателя где-то за стенкой. Лена села первой, Артём рядом. Их плечи касались.

Она улыбнулась и сама положила его руку себе на талию. Просто взяла и положила, будто это самое естественное место на свете.

Погружение началось. За стеклом сначала была муть — взвесь льда и песка, февральская слепота. А потом, метров на пятнадцати, мир раскрылся.

Вода стала прозрачной, как слёзы. Свет пробивался сверху ледяными лучами, и в них танцевали миллионы искр — не живые, но похожие на жизнь. Дно поднималось навстречу медленно, как во сне. Камни, поросшие странными губками. Песок, которого никто не касался тысячи лет. Где-то вдалеке проплыла рыба — тень, не больше.

— Господи, — выдохнула Лена.

Артём смотрел не в иллюминатор. Он смотрел на неё. Как её глаза стали глубже воды. Как губы приоткрылись от восторга. Как её дыхание участилось — не от страха, от красоты.

Он притянул её ближе. Ладонь на её талии чувствовала каждый вздох. Она откинула голову ему на плечо и прошептала:

— Я будто внутрь себя заглянула. Там тоже так — темно, а потом свет.

— И что там, внутри? — спросил он.

— Ты.

Батискаф коснулся дна мягко, как перо. Поднялась песчаная муть, белая, молочная. На секунду за стеклом ничего не стало видно. Казалось, будто рядом нет других туристов и они вдвоём в тесной капсуле, только его рука у неё на поясе, только её пальцы, переплетённые с его.

Когда муть осела, открылось дно — холодное, древнее, чужое. Но Артёму было тепло. Он поцеловал Лену в висок, она поцеловала его в уголок губ. Медленно. Так, будто у них впереди вечность.

— Не хочу наверх, — сказала она.

— Придётся, — ответил он.

Но ещё несколько минут они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на глубину, в которой будто растворились оба.

---

Вечером, после продолжительных нежностей, они пили чай с кедровыми орешками и мёдом, ели строганину из оленины. Как-то сами собой потянулись сытые неспешные философствования, разговоры о Боге, о добре и зле.

— Зло всегда должно быть наказано, — сказала вдруг Лена. — Хочу тебе рассказать одну историю. До тебя у меня был парень. Так вот... Он как-то взломал мою электронную почту. Я, понятное дело, написала на него заявление в полицию!

Она говорила возбуждённо, с ноткой праведного гнева. А Артём вдруг почувствовал холод, не связанный с погодой. Он вспомнил доносы начальника, ложные обвинения коллег, полицию. И то, как легко люди пишут бумаги, которые могут разрушить жизнь.

«Из-за почты? — подумал он. — Из-за такого пустяка — на человека, которого когда-то любила?»

Он ничего не сказал. Улыбнулся. Но внутри как будто что-то захлопнулось.

---

Отпуск кончился, он уехал. Когда вдохнул полной грудью родной северный воздух, то почувствовал такое облегчение, что голова закружилась. Словно с плеч сняли мешок с камнями, который он даже не заметил поначалу.

Лена звонила. Писала. Сначала нежно: «Я скучаю. Ты мой воздух». Он отвечал односложно. Потом она стала писать тревожно: «Ты почему молчишь?» Потом требовательно: «Давай встретимся в марте».

Через некоторое время он сказал:

«Лена, прости. Наверное, я не создан для серьёзных отношений».

---

Она не вынесла отказа. Сначала были слёзы — он слышал их в телефонной трубке. Потом истерика: «ТЫ МНОЙ ВОСПОЛЬЗОВАЛСЯ! Я БЫЛА НАИВНАЯ, КАК РЕБЁНОК! ТЫ ВЗЯЛ МЕНЯ КАК ВЕЩЬ, А ПОТОМ ВЫБРОСИЛ!»

Она кричала, что он не имеет права, что она открыла ему душу, а он растоптал. Артём сначала молча слушал, а потом повесил трубку и заблокировал номер.

Тогда она вышла в интернет. На сайте появились её посты: «Меня обманул писатель-неудачник», «Правда о том, как мужчины используют женщин», «Анатомия предательства». Она публиковала их снова и снова, желала ему зла, проклинала. Написала рассказ, где героя с таким же именем раздавило снегом.

Артём блокировал её везде.

---

Шли годы. Иногда, очень редко, он заходил на её страницу. Артём всё ждал от неё чего-то: может быть, новой грязи, может быть, какого-то удара.

Он видел, как она вышла замуж — недолго, развелись. Потом был другой...

И вот однажды он увидел фотографию: Лена в белом платье, рядом — молодой священнослужитель в рясе, с бородкой, оба серьёзные и счастливые. Подпись: «Венчались. Теперь я точно знаю, что Бог есть, потому что он послал мне тебя».

Артём закрыл страницу. Вышел на крыльцо. Над посёлком висело северное сияние, холодное и прекрасное. Он подумал: «Будем надеяться, что она счастлива». И ему вдруг стало хорошо. Как будто лёд под ногами треснул, но не провалился, а он просто пошёл дальше.