Травы и цветы на каменной стене

Есть то, о чём трудно писать… Писать, говорить. Вспоминать. Помнить. Потому что – в каких-то случаях хочется… молчать. Или слушать – музыку (грустную), песни (грустные) – о тех и с теми, кто ушёл – в края покоя и снов.
Или, например, – читать стихи еврейских поэтов, прошедших гетто, лагеря, переживших потерю родных, близких, потерю дома, родины… Они – точно могут говорить. Могут рассказать.
И они рассказали.
Шмерке Качергинский – мог сказать и сказал. Нашёл его стихи в переводе Викентия Борисова:

Брожу я бесцельно по улицам гетто,
Любимой моей больше нет.
Как с этим смириться, как вынести это –
Хоть кто-нибудь, дайте ответ!
Безоблачно чистое, синее небо,
Но тучи на сердце моём.
Как нищий, что молит о корочке хлеба,
Всё время прошу об одном:

Ветер, весенний ветер,
С собой на крыльях унеси эти дни.
Ветер, ты можешь мне ответить?
Верни мне счастье, и любимую верни!

Или это:

Тише, тише, мой сыночек!
Посмотри: могилы,
Что враги везде сажают,
Выросли до неба.

…Помолчи, не плачь, сыночек.
Это не поможет.
Бесполезны наши слёзы –
Их враги не видят.

Берег есть у океана.
Стены есть в любой темнице.
Только у страданий наших
Нет нигде границ,
Нет нигде границ.

Не нашлось «границ страданий» и во рвах Бендерской крепости.
В прошлом году я решил, наконец, осмотреть северо-западную часть крепостного рва, со стороны монумента, установленного в память о погибших воинах времён Первой мировой войны.
Смотреть там было нечего, – трава, кустарники, деревья, камни, стены. Трава и камни, одним словом, и ничего больше. 
И той же ночью – увидел во сне будто годы уже Второй мировой… Снились – люди. Много людей. И – вооружённые немецкие солдаты, которые этих людей конвоировали.
Свозили людей – в какой-то огромный цех. Мужчины и женщины, молодые и старые, и все – с печалью, страхом на измождённых лицах. Некоторые из невольников были больны.
Из «цеха» мужчин возили на работу. Работу, – на первый взгляд, совершенно бесполезную: копать, выкорчёвывать из земли пни и корни деревьев, потом на тележках вывозить на свалку грунт и камни… Но в этом бессмысленном труде самым ужасным было то, что в любой момент – просто так, из прихоти – тебя могли убить.
Это – просто сон. «Книг начитался». «Фильмов насмотрелся».
Как-то раз я побывал в этой части рва с одним офицером спецслужб (во-первых, – случайно, а, во-вторых – да, и среди «людей с холодной головой и горячим сердцем» есть ценители прошлого). И он мне сказал, что это – «расстрельные места».
Конечно, после «связки» сна с полученной информацией я ещё несколько раз и уже специально посещал этот «особый» ров.
Место как место. Самое обычное. «Травы, кустарники, деревья, камни, да крепостные стены». Много мусора. И – никаких табличек, памятных досок, крестов…
– Сказки! Не верю! Никого там не расстреливали!
И что? А то, что поверят – только табличке.
А вот в юго-восточной части крепостного рва, – где чисто и убрано, а трава скошена низко и ровно, – «табличка» всё же есть, и даже две – более ранняя, маленькая, установленная высоко на стене, и поздняя, большая, мраморная доска, которая тоже – рассказывает нам, только не стихами, а сухой и горькой прозой:
«В районе Бендерской крепости 8 августа 1941 года немецкой зондеркомандой 11Б было замучено и расстреляно 58 мирных жителей города Бендеры еврейской национальности, из них 28 мужчин, 22 женщины и 8 детей.
После эксгумации останков в декабре 1944 года документально установлены имена и фамилии 11 человек».
Восемь детей… Детей. Они тоже – «ушли». Но они – точно не хотели «уходить». И их родители – точно не хотели чтобы их дети «уходили».
Поэт и узник Треблинки М. Шенкар, – увы, он как раз из тех, кто потерял в те чёрные годы своего пятилетнего сына, а история, увы, потеряла имя поэта, но зато – сохранила для нас его стихи.

Мир земной, ты так велик!
Небо, ты всех выше!
Моего сыночка крик
Кто из вас услышал?

Ветер лишь порой ночной
Слёз своих не спрячет,
Услыхав, как под луной
Я о сыне плачу.

Я хотел бы ветром стать,
Мой сыночек милый,
Чтобы о тебе рыдать,
Сколько хватит силы.

Если б волшебством сюда
Маму возвратили,
Мы бы с ней вдвоём тогда
О тебе грустили.

Вместе, может быть, на миг
Стало б легче малость.
А теперь вот за двоих
Плакать мне досталось.

Перевод – того же Викентия Борисова.
Память о войне (любой войне) – это память о тех, кто «ушёл», и «ушёл» не по причине болезни или старости. Память о войне – это о том, чтобы ни у одного поэта в мире никогда больше не рождалось таких горьких строк.
Сквозь щели каменных блоков крепостных стен (местами они, кстати, в бурых «мазках», будто и вправду окроплены кровью) – проросли травы и цветы. Такие хрупкие, – да как они только смогли пробиться?! – и такие сильные. Хрупкие, – как сама жизнь. Но они – пробиваются. Они – живут.
По еврейской традиции на могилы усопших приносят и кладут камни. Я тоже – принёс и положил под стену с мемориальной доской свой камень. Не цветы. Потому что цветы – тоже должны жить. Все – должны – жить.
Уверен, – в том числе и об этом сказал ещё один замечательный поэт, участник восстания в Варшавском гетто Владислав Шленгель (1914 – 1943) в своём стихотворении «Памятник» (перевод Кирилла Медведева):

Героям – поэмы, оды!
Потомки в речах похвалят их!
Им – золотые буквы,
Им – мраморный памятник.

Погибшим воинам – кресты!
Отважным бойцам – медали!
Их муки увековечат
В граните, бронзе и стали!

Про храбрых сложат легенды,
В веках прославят их,
Миф застынет и превратится
В ПАМЯТНИК.

Но кто вам расскажет, потомки,
Без красивых легенд
О той, которую взяли, убили,
И теперь её нет…

Была она доброй? Не очень –
Скандалисткой слыла,
Хлопала дверью, ворчала,
Но – была.

Красавица? Красотой не блистала,
даже когда цвела.
Умна? Ну, не дура, скажем.
И всё ж… была.

Вот так – была, а потом пропала.
И во всех углах так недобро стало.
Сразу ясно – была, а потом не стало.

…Муж вернётся из мастерских,
Тяжело на стул рухнет,
На колени уронит руки
И вокруг обернётся.

Огонь в печи не горит,
На полу полотенце,
На столе тарелка – вокруг всё грязно.
Не встаёт. Откидывается. Думает:
Ужасно.

Её нет.
Он поест супа с хлебом
Фабричных – чужих и жалких
И вдруг увидит –
на полке…
Её остывший и мертвый чайник.

Он не пойдёт в мастерские.
Сын голодный домой вернётся,
На незастланную кровать
В башмаках заберётся –

Будет лежать. Не отвлечься.
Не заснуть, хоть убей.
Вон там – мамкин остывший
ч а й н и к.
ПАМЯТНИК ЕЙ.

2024. Бендерская крепость