Примечательный разговор

Разговор
коренного парижанина
с пожилым малограмотным крестьянином
из села Непрухино Н-ской области
               
                Его бы слова – да Богу в уши!
                Вопрос из зала: Чьи слова?
                Ответ: Его!


Давным-давно, еще в середине 50-х годов прошлого столетия, задолго до первого полета человека в космос, где-то в самой что ни ни на есть российской глубинке, состоялся один примечательный разговор. Он происходил на красивой лужайке, рядом с большим колхозным полем, недавно распаханным для посева. Солнце светило ярко, но не жарко, по-весеннему. Пахло свежевспаханной землей и весенними цветами. Всё располагало к задушевной беседе…

.....
- Ну здравствуй, что ль, хранцуз!
- Бонжур, месье!
- Как звать-то тебя?
- Меня зовут Жан-Пьер, месье. А вас?
- Никанор Савельичем величают. А тя откуда к нам принесло и каким ветром?
- Я из Парижа.
- Да ну ты! Из самого Парижу что ль?
- Да, месье. Я приехал к вам по поручению Союза французских фермеров, которые хотят вам помочь поднять урожайность.
- Вот ни хрена себе, хранцуз! А вы что же там, в своей Хранции, ее ужо подняли что ль?
- Да, уже давно. 100 лет назад. Засевая лишь пятую часть страны, мы собираем урожай зерновых, овощей и винограда, обеспечивая своих граждан утренними круассанами, картофелем, спаржей и вином, и при этом половину всего урожая отправляем на экспорт.
(Жан-Пьер великолепно говорил по-русски, поскольку изучал русский язык на Литературном факультете Сорбонны).
- Куды-куды?  На експорт?..  А енто что такое? Енто к нам что ль?
- Не только к вам. В Бразилию, США, Европу, Индонезию, ну и так далее…
- А, чтой-то я твоей картошки не видел у нас в сельпо. У нас как ейную ни привезут, так мужики ее разбирают тут же на самогон, или свиней кормить, а то ишо бабы наши на хусметику – ядь дрянь така! – берут. Неужто ваша? Так никудышна она!
- Нет-нет, месье! Это не наша. Наша вкусная. Ее люди едят! Ее в парижских ресторанах на гарнир подают, поверьте мне!
- А-а-а! А я думал вы у себя там в Париже тоже ею свиней кормите… И самогоните там, по-хранцузски, ась?..
- Нет-нет, что вы! Вкусным, качественным картофелем мы свиней не кормим. Мы их кормим специально выращенными овощами, и не в Париже, а в сельской местности, на свинофермах. В Париже нет свиней, там только люди, жители и гости столицы. А самогон мы не пьем, мы употребляем наше знаменитое на весь мир вино, а также – иногда – коньяк и виноградный сок.
- Э-эх, худосочные вы, из вашего Парижу! Ну как так, картошки хватает, а самогон из нее не гнать, ась!? Это ж не по-мужицки как-то, а, мусью?
- Но у нас ведь есть коньяк, месье!  Благороднейший напиток! Его делают из отборных сортов винограда и настаивают в дубовых бочках по нескольку, а то и нескольку десятков лет. Это целое искусство!
- Да бог с тобой, хранцуз! Все одно – самогон в конце получается. Вы пьете, мы уважаем…  Так и живем, не тужим! Вот угощайся, чарочку тебе ставлю. Не уважить – хозяина обидеть!
Жан-Пьер, проинструктированный в Париже соответствующим образом, выпил… Повеселел…
- О-о-о! Это почти как коньяк!..
- Ну, вот вишь! А ты говоришь – коньяк… Искусство!.. Ты попробуй в неурожай из дряблой картошки коньяк сделать!..
- Из винограда.
- Ну из дряблого винограда… Получится у тебя твой коньяк, а? Вот видишь, а у нас завсегда есть чем горе залить!
- Но у нас не бывает горя, мы живем хорошо и счастливо!
- Да не пой ты мне с пьяных шар своих хранцузских, лучше замахни еще нашего тутошнего коняги!
Жан-Пьер, проинструктированный в Париже соответствующим образом, еще выпил. Повеселел еще больше…
- Вот скажи мне хранцуз, как на духу: что это у вас там такого интересного в Парижу есть, а? А я тебе потом враз быстрехонько мозги вправлю, как жить надо.
- О-о-о!.. У нас там есть Елисейские Поля!..
- И что у вас там на них, тоже пашут что ли?
- О, нет! Там очень красиво! Там гуляют мужчины и женщины и разговаривают друг с другом о любви.
- Э-эх, хранцуз ты и есть хранцуз! Ну с какого ляху-переляху какой-то дурак будет гулять по полю и говорить своей бабе о любви, а? В поле пахать надо, плуг выправлять, лошадь погонять да семя высеивать.
- О, что вы!.. Там нет лошадей! Там очень дорогие магазины, где продают лучшее, что производят во Франции!
- Ох, хранцузы, а еще приехал нам помогать!  Ну кому, кроме вас, пришло бы в голову устраивать в поле дорогие магазины?!  Там и дешевые грязью залепит! Там же только на тракторе ездить, картошку или там моркву собирать. А вы – всё магазины, о любви с бабами в поле толковать!..  Когда же вы умудряетесь картошку-то собирать?..
- Мы не собираем там картошку, месье! Мы там отдыхаем, предаемся радостям жизни, ходим в кафешантаны…
- Шо, прямо в полях?! – перебил его Никанор Савельич.
- Ну, конечно! Ведь они – самые красивые в мире!
- Заливаешь, хранцуз! У нас вот на выселках тоже красивые поля, но мы ж туда не ходим баб своих лобызать! Ну, иной раз с одной, втихаря от жены,  шмыг в стог сена, но это ж грех вообще-то! Вам что там, кроме как по полям блудить, больше заняться нечем что ль?
Жан-Пьер попросил еще налить… Выпил, повеселел еще больше…
- О, нет, месье! Нам есть, чем там заняться! Мы, например, гуляем по нашим Елисейским Полям и просто любуемся ими, доходим до Триумфальной Арки, наблюдаем жизнь во всех ее проявлениях, целуем ручки нашим любимым дамам, покупаем им дорогие подарки, а вокруг – сказочно красиво!..
- Э-эх, хранцуз, ваш Елисей ентот точно сбрендил!.. Вместо того, чтоб распахать свое поле и засеять его как следует чем-нибудь, он дозволяет вам его топтать, водить туды кого ни попадя, пьянствовать да заниматься черт знает чем!..
- О, месье! Мы никогда не пьянствуем, и никогда не топчем наши милые плодородные поля. – Француз явно хватил лишнего. – Елисейские Поля – это название улицы в Париже, самой красивой в мире! На ней мы отдыхаем, а наши плодородные поля наши фермеры засевают и выращивают на них картофель и нашу любимую спаржу. Но это еще не все, месье! На Елисейских Полях мы предвкушаем наступление Рождества и встречаем Новый Год, и веселимся там от души, как маленькие дети, а на наших плодородных полях мы используем самые последние достижения агрономической технологии!
- А-а, знаю, хранцуз, куда ты клонишь…  Ты хошь сказать, раз вы там водку не пьете, так, стало быть, у вас оттого и лафа там, так что ль?
- Извините, месье, я не понимаю слово «лафа», но думаю, что это что-то вроде счастья?..
- Да уж какого там, на хрен, счастья, коль у нас корова, с перепоя Михаськи-пастуха, копыта давеча откинула?.. Он вишь решил, что он – господь Бог, и угостил ее самогоном, засранец этакий, а думал, что дает ей Божье питье, нюхтар, то бишь. Сам окочурился и корову сгубил, тать окаянный!.. А корова та – Марфы, вдовы, была. Той, что на выселках живет. У нее муж спьяну на комбайн попер, а решил, что перед ним – танк немецкий! Ужрался, одно слово… Царствие ему небесное!
Никанор Савельич перекрестился.
- Да, месье, я вам сочувствую, у вас пьют все, даже коровы! Но зачем?
- Эх, хранцуз, тебе не понять! Не зачем, а почему! Вот жил бы ты на Руси-матушке испокон веков, тогда понял бы, зачем. У вас там, на полях ваших елисеевых, кафе - ш… – тьфу, как их там, - шайтаны, стоят, и в них вы ваших хранцузских баб гуляете, а у нас кафе-шайтанов нету, и мы горькую пьем, чтоб залить тоску нашу расейскую, извечную, что не будет у нас никогда этих самых кафе-шайтанов, и полей елисеевых не будет, а будут токмо наши, родимые, которым краев не видать, и которые сроду никому не были нужны, потому что много их дюже, и все в грязи несусветной, а еще болота кругом да бурелом. А когда всего много – не ценишь. Думаешь: а! все одно, не мое, вон их сколько! Век не перепашешь. Никакой Елисей не поможет, да и пахать лень. Лентяи мы все, хранцуз, на печке бы нам полежать, да порассуждать во хмелю о том да о сем. У пьяного язык, что помело. Понял теперь, хранцуз?
- О. да, месье!
Жан-Пьер помрачнел и попросил налить ему еще…
Выпил. Потом сказал:
- Я многое понимаю, месье. Я понимаю прежде всего, что водка и самогон – ваши друзья, и без них вы не сможете поднять вашу урожайность. Я понимаю также, что с ними вам тоже ее не поднять. Я понимаю, что это ваше проклятье и ваша судьба одновременно! Я понимаю, что вы не будете на трезвую голову засевать будущий урожай. Я все это понимаю. Но я не могу понять одного – зачем вы так себя дурманите? Зачем вы напиваетесь до бесчувствия, до потери сознания и человеческого облика? (Француз вдруг стал изъясняться на сочном ярком русском языке!..) Зачем вы не можете обойтись без водки, без авось и без вашей хаты, которая всегда с краю, и без вашей рубашки, которая всегда ближе к телу? Вы видите, как хорошо я знаю ваши поговорки!.. Зачем вы сами превращаете себя в человекоподобных существ, лишенных разума, воли, стремления к свету, к совершенству, к счастью, наконец? Зачем?! Неужели вам не хочется жить хорошо и радостно?
- Эх, хранцуз, ты хранцуз! Вот ведь к нам приехал, по полям своим елисеевым с мадамой своей гуляешь, о счастье мечтаешь, Марсельезу свою небось поешь, а одного понять не можешь – дело не в водке, не в нашем авось и не в рубахе этой задрипанной, сраной, которая ближе к ж…е, чем к пузу, и не в поговорках ентих, а в другом: в том, хранцуз, что души у нас с тобой разные! Что русскому хорошо, то французу – смерть! (Никанор Савельич вдруг стал говорить правильно, выговаривая «ф» вместо «х»). И немцу твоему тож, и япону твоему, япона его матрена!, и даж… – он замолк на пару секунд, наморщив свой лоб, так будто что-то отчаянно вспоминал, затем продолжил, словно бросившись очертя голову в омут, – … и даже ентому вашему, как его там именуют, черта лысого, а! ...  Наполеону ентому, что ль!.. Тоже смерть!
Француз ничего не ответил. Он помрачнел еще больше. Но налить уже не просил. На какое-то время наступило обоюдно насупленное молчание…
Наконец, Жан-Пьер снова заговорил:
- Знаете, месье, когда я в молодости учил русский язык в Сорбонском университете, я зачитывался произведениями ваших великих писателей и поэтов: Пушкина, Гоголя, Толстого, Тургенева, Достоевского, Некрасова … Я мечтал посетить Россию и своими глазами увидеть и почувствовать ту красоту, которую они описывали в своих произведениях. Однажды, в нашем университетском музее, мне попалась на глаза фотография клочка бумаги, на котором были нацарапаны такие строки: «Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить: У ней особенная стать – В Россию можно только верить.» Это было стихотворение русского поэта Федора Тютчева. Я прекрасно понял все его слова, оценил слог, ритм, и даже иронию поэта. Но я не мог понять одного: в чем смысл этого стихотворения? Зачем он его написал? Сейчас понял. Он его написал для нас, тех, кто живет в Европе. Не сможем мы вам помочь поднять урожайность. И от грязи избавиться тоже помочь не сможем. Ума у нас на это не хватит! Да, у нас есть и знания, и опыт, и умения, и технологии. Но – увы! – этого слишком мало. И знаете, почему, месье? Потому что вы сами не верите в себя! И эти поговорки – про свою рубашку, и про мою хату, и про авось, да как-нибудь… – долго еще не исчезнут из русского языка. Но однажды, я думаю, они все-таки исчезнут, заодно с водкой, и тогда вам не нужно будет помогать поднимать вашу урожайность. Вы сами ее поднимите – легко, быстро, без особых усилий и без посторонней помощи. Потому что все вместе поверите в самих себя! Я уезжаю. Гори оно всё синим пламенем, вместе с моей командировкой (уроки русского сленга в Сорбонне не пропали даром…). Напишу в отчете, что не справился: мол, не хватило знаний, опыта, умений. Лишат бонусов - авось, переживу...

Жан-Пьер медленно, с грустью в глазах, поднялся и побрел в сторону станции.  Его слегка пошатывало. Вдалеке слышались гудки паровоза. На ближайший поезд до Москвы он успевал. А там еще немного и Париж…
Никанор Савельич молча смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за деревенскими избами. Затем вздохнул, достал из-за пазухи четверть с самогоном (там еще оставалась добрая половина), тоскливо на нее посмотрел – и, размахнувшись, со словами: «А, чтоб тя!..», забросил в кусты. Вспомнил вдруг: бабе ж своей обещал после обеда в хлеву убраться!
И направился в сторону деревни.
Его, в отличие от Жан-Пьера, не пошатывало. Практика!..