Одолень-трава ч. 10 Отражение перемен

Я сидел перед старинным зеркалом в бронзовой раме, в светлой комнате поместья, и аккуратно подстригал ставшие длинными волосы. Большие кованые ножницы тихо щёлкали, пряди падали на деревянный пол, а я всё вглядывался в своё отражение — и не узнавал себя.

Прошлым летом я смотрел на своё отражение в речной воде и видел вихрастого мальчишку: взлохмаченные волосы, веснушчатый нос, озорной взгляд. А сегодня передо мной сидел взрослый парень с аккуратно подстриженными, слегка вьющимися русыми волосами, зелёными непокорными глазами и волевым профилем, доставшимся от батюшки. Я провёл рукой по подбородку: на нём пробивался лёгкий пушок.

За окном заливались жаворонки, в саду благоухали многочисленные цветы. Воздух был напоен ароматом яблок, уже падающих с деревьев, и свежеиспечённого хлеба из поместной пекарни.

«Неужели это всё со мной?» — подумал я, откладывая ножницы. Неделя прошла с той страшной схватки с чародеем, а казалось, будто минула целая жизнь.

Мы благополучно добрались до Смоленска. Максим Николаевич настоял, чтобы мы задержались у его матушки, отдохнуть, собраться с силами и уже потом думать о вступлении в наследство.

Поместье оказалось небольшим, но удивительно уютным: белый каменный дом с красивыми стеклянными окнами, увитый диким виноградом; вокруг несколько строений попроще: конюшня, домик для слуг, сараи и амбары, — всё это припрятано под раскидистыми липами, а также дорожки, беседка в глубине сада, где так приятно было пить чай по вечерам.

Максим Николаевич не жалел средств, чтобы облагородить меня, считая своим спасителем, хотя я и пытался отказываться. Он приодел меня с головы до ног: купил мне тёмно-синий сюртук с серебряными пуговицами, рубашки и брюки, а также блестящие чёрные сапоги, которые так непривычно поскрипывали при ходьбе.

— Ну вот, теперь ты выглядишь как настоящий приказчик, — улыбался Максим Николаевич, оглядывая Василя. — Хотя, признаться, в простом кафтане ты был мне ближе.

— Я и сейчас тот же, — скромно отвечал я. — Просто одежда другая.

— В том-то и дело, что не совсем тот же, — задумчиво произнёс барин. — Ты изменился. И это хорошо.

Матушка Максима Николаевича, Елизавета Андреевна, оказалась женщиной мягкой, но строгой. Она сразу взяла меня под своё крыло:

— Такой способный юноша не должен терять время даром, — заявила она за обедом, разливая чай по фарфоровым чашкам. — Максим, ты обязан дать ему образование.

— Я как раз об этом думал, матушка, — кивнул Максим Николаевич.

— Порфирий Викентьевич, учитель Саши, вполне справится.

Юный Александр Николаевич, младший брат Максима Николаевича, восторженно разглядывал Василя:

— Ты правда сражался с чародеем? И победил?

— Не совсем я один, — улыбнулся я. — Нам помогли знания и предусмотрительность.

— Всё равно это невероятно! — глаза мальчика горели восхищением. — Научишь меня чему-нибудь?

— Сначала научись складывать числа, юный господин, — шутливо погрозил я пальцем.

На следующий день начались занятия. Порфирий Викентьевич оказался сухощавым пожилым человеком с седыми бакенбардами и проницательным взглядом. Он скептически оглядел меня:

— Ну что ж, молодой человек, начнём с простого: прочитай этот отрывок.

Я взял книгу — это был «Евгений Онегин» — и начал читать ровным, чётким голосом. Учитель удивлённо поднял брови:

— Довольно неплохо для деревенского юноши. Где вы научились?

— Бабка научила, — просто ответил я. — Она много книг читала, да и меня заставляла читать, а потом пересказывать.

Мы читали русскую литературу, учили математику, географию, занимались письмом. Порфирий Викентьевич очень подробно и с удовольствием давал пояснения на все мои вопросы. После занятий я часто задерживался:

— Скажите, а что ещё вы могли бы мне посоветовать прочесть?

— Вы весьма любознательны, — одобрительно кивал учитель. — Я дам вам список. Но предупреждаю: это серьёзные труды.

— Тем лучше, — улыбался я, не утоливший и наполовину свою жажду новых знаний.

В один из дней, закончив утренние занятия с Порфирием Викентьевичем, я решил исследовать поместье. Обошёл все уголки: осмотрел конюшню, где мирно жевали сено лошади, заглянул в амбар, полный мешков с зерном, прошёлся вдоль фруктового сада, где поспевали яблоки и груши.

Но чем дальше я уходил от дома, тем сильнее чувствовал — что-то не так. В тени старых лип мне показалось, будто кто-то хихикает за спиной. Обернулся — никого. В сарае я заметил, как сами собой падают инструменты. А в глубине сада, у старого колодца, я ясно увидел следы — маленькие, похожие на детские, но странные, без пяток...

Я присел на корточки, внимательно изучая отпечаток.

— Анчутка, — пробормотал я. — Похоже, ходит тут совершенно невозбранно.

В беседке, увитой диким виноградом, я заметил мерцание — словно кто-то пробежал мимо, оставив за собой серебристую дымку.

— И злыдни тоже тут, — вздохнул я. — Домового нет. Вот мелкая нечисть так и осмелела.

Я вернулся в дом, задумчиво потирая подбородок. Елизавета Андреевна заметила мою озабоченность:

— Что-то случилось, Василь? Ты выглядишь встревоженным.

— Простите, Елизавета Андреевна, — поклонился я. — Но в поместье неспокойно. Здесь много мелкой нечисти, а домового нет — оттого и порядок нарушен. Вы и Александр можете хворать без причины её стараниями, на большее их не хватит, но всё же...

— Домового? — удивилась она. — Я и не знала, что они бывают…

— Бывают, — улыбнулся я. — И очень полезные. Если позволите, я могу привести хорошего домового — доброго хозяина и защитника.

— Делай, как считаешь нужным, — кивнула она. — Раз ты в этом разбираешься.

На закате я вышел из дома и пошёл к беседке, подальше от лишних глаз. Перед этим заранее подготовил всё необходимое: горсть соли, ветку полыни, ломоть свежего хлеба, чашку молока и маленький глиняный горшочек. Расставил предметы по кругу, прошептал нужные слова и начал обряд.

— Хозяин-батюшка, домовой добрый, приди к нам в дом, приди на покой, на тепло, на добро, на сытую еду. Будь хранителем, будь защитником, береги этот дом от всякой нечисти, от всякого лиха. Прими наш хлеб-соль, прими наше уважение. Аминь.

Я поставил горшочек в центре круга, налил в него молока, положил рядом хлеб. Затем посыпал солью по периметру и воткнул ветку полыни в землю.

Несколько мгновений ничего не происходило. Потом воздух в центре круга задрожал, словно от жары. Из него выступил невысокий седобородый старичок в расшитой рубахе, с добрыми глазами и лукавой улыбкой.

— Ну, здравствуй, ведун, — пробасил он. — Давно меня никто не звал по правилам. Вижу, дело серьёзное.

— Очень серьёзное, — поклонился я. — Здесь много злыдней и анчутка бродит, а без хозяина им раздолье.

— Ничего, — усмехнулся домовой. — Мы с ними разберёмся. Я тут порядок наведу.

Он хлопнул в ладоши, и тут же из-за деревьев послышались писки и испуганный визг. Мелькнули тени, кто-то шлёпнулся в кусты, кто-то с воплем умчался, перепрыгивая забор.

— Вот так, — довольно потёр руки домовой. — Теперь тут будет тихо. А ты, ведун, не забывай меня угощать — я за добро добром плачу.

— Обязательно, — улыбнулся я.

С тех пор в поместье стало спокойнее. Домовой — его звали Прохор — быстро навёл порядок.

Злыдни и анчутка больше не шалили, инструменты в сарае не падали сами собой, а в саду стало так уютно, что Елизавета Андреевна начала устраивать там семейные чаепития.

Занятия с Порфирием Викентьевичем продолжались. Учитель всё больше удивлялся моим способностям:

— Вы запоминаете материал с поразительной скоростью, — заметил он однажды. — Это талант.

— Просто я очень хочу учиться, — скромно отвечал я.

Секрет моих успехов был прост: каждый вечер перед сном я читал заговор на хорошую память и пил настой, рецепт которого нашёл в малой книжице, что дала мне в дорогу бабка Агафья. Травы — розмарин, мята, зверобой — придавали напитку терпкий вкус, а заговор, произнесённый шёпотом, наполнял голову ясностью.

Город Смоленск поразил меня своей древней красотой. Величественный собор с золотыми куполами возвышался над городом, словно страж. Узкие улочки петляли между купеческими домами, на базаре шумели торговцы, предлагая яблоки, мёд, узорчатые платки. Мне понравилось прогуливаться по набережной Днепра, любоваться закатами, когда река становилась алой, как кровь.

Поместье матушки Максима Николаевича располагалось в нескольких верстах от города. Небольшой, но ухоженный сад радовал глаз: яблони, вишни, грядки с клубникой. В глубине сада стояла старая беседка, увитая диким виноградом — там я часто занимался по вечерам, когда воздух наполнялся ароматом ночных фиалок. Прохор, домовой, нередко составлял мне компанию — сидел рядом, попивал молоко из блюдечка и рассказывал старинные истории.

Максим Николаевич часто отлучался по делам. Как я понимал он ездит на встречи к родственникам и чиновникам, чтобы подготовиться к поездке в Санкт-Петербург. Он тоже, как-то незаметно, повзрослел, стал более уверенным и решительным. Больше он не походил на испуганного подростка, каким я его ещё помнил.

Прошло больше месяца, и близился конец лета. Однажды вечером, закончив занятия, я снова подошёл к зеркалу. Теперь я ясно видел не просто незнакомца, а человека, который прошёл испытание и изменился. В моих глазах появилась какая-то глубина, а в осанке — уверенность.

— Кто бы мог подумать, — тихо произнёс я. — Из мальчишки в ведуны, из ведуна в ученика… Что дальше?

— А дальше — жизнь, Василь, — раздался голос за спиной. Это был Максим Николаевич. — И я верю, что она будет достойной. Я уже говорил, мне нужны надежные люди! Будешь моим советником и приказчиком. Ты заслужил это право.

Я обернулся и улыбнулся:

— Спасибо вам, Максим Николаевич. За всё.

— Нет, это тебе спасибо, — серьёзно ответил барин. — И знаешь что? Думаю, мы готовы покорять Санкт-Петербург!