42-я глава М. Булгаков

                А теперь – снова о жизненном пути Булгакова: опять – Испытания…

                10 сентября 1939 г. Булгаковы выезжают в Ленинград,там на них обрушивается беда.

                Из дневника Елены Сергеевны:

                «11 Сентября. Астория… Чудесный номер, радостная телеграмма Якову… Гулять.  Не различал надписей на вывесках (Булгаков – В. К.), всё раздражало – домой. Поиски окулиста.
                Кое-что поясню: начало смертельной болезни сопровождалось ухудшением зрения. Он в это время уже ходил в чёрных очках – и закончит свою земную жизнь полуслепой.

                Но – снова – из дневника Елены Сергеевны:

                «12 сентября. Молния Якову. Ночной разговор из Москвы от Леонтьевых… Страшная ночь…
               15 сентября. Приезд в Москву. Яков – машину… В постель Мишу…
                26 сентября. Углублённый в себя взгляд, мысли о смерти, о романе…»

                В декабре 1939-го Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна  поехали  в подмосковный санаторий «Барвиху». Как только они вернулись, Булгаков пишет своему другу детства Александру Гдешинскому в Киев:
                «Ну вот, я и вернулся из санатория. Что же со мною? Если откровенно и по секрету тебе сказать, сосёт меня мысль, что вернулся я умирать… во мне происходит, ясно мной ощущаемая, борьба признаков жизни и смерти. В частности, на стороне жизни – улучшение зрения…»
                Да -- и такое было -- стремительно ухудшавшееся зрение ненадолго улучшилось.  И сейчас, за несколько месяцев до ухода улучшение подарило Булгакову надежду, и он начинает 6 января 1940 г. новую пьесу. В --записках Елены Сергеевны – план этой несостоявшейся пьесы (она так его помнит) – размечены четыре акта, семь картин… Написанной ей быть не суждено – помешают тяжёлая болезнь и смерть… А назвать свою несостоявшуюся пьесу Драматург планировал – «Ричард I (или «Ласточкино гнездо»). Наверное, это был бы ещё один шедевр Булгакова --– Драматурга. Но… – увы –-- не случилось…
                Но мы забежали немного вперёд. Перенесёмся в конец 1930-х – начало 1940-го года…

                Из дневника Елены Сергеевны Булгаковой:

                1 января [1940 г. – В. К.). Ушёл самый тяжёлый в моей жизни 1939 год, и дай Бог, чтобы 1940-й не был таким… (Если б жена Писателя знала, что именно 1940-й год принесёт ей разлуку с Михаилом Афанасьевичем – разлуку в земной жизни… -- В. К.) Мы вчетвером -- Миша, Серёжа (наверное, пасынок Булгакова --– В. К.), Сергей Ермолинский и я -- тихо, при свечах, встретили Новый год: Ермолинский – с рюмкой водки в руках, мы с Серёжей – с белым вином, а Миша – с мензуркой микстуры…»
                «13 января. Лютый мороз, попали на Поварскую в Союз. Миша хотел повидать Фадеева,  того не было. Добрались до ресторана писательского, поели… Я – котлеты из дичи, чудовищная гадость,  после которой тошнило. Бедствие столовки этой, что кто-нибудь подсядет непременно. Назойливые вопросы о болезни, Барвихе и т. д.
                11 февраля Булгаков подарил Елене Сергеевне свою фотографию с замечательной надписью: «Жене моей  Елене Сергеевне Булгаковой. Тебе одной, моя подруга, подписываю я этот снимок. Не грусти, что на нём чёрные глаза (в тёмных очках): они всегда обладали способностью отличать правду от неправды.»

                А теперь – снова слово Варлену Стронгину (из книги «Три женщины Мастера):

                << Булгаков безмерно верил жене, но о зоркости и прозорливости своих глаз напоминает после появления в доме Фадеева, видя его неравнодушие к Елене Сергеевне.
                Имя Александра Фадеева сравнительно недавно исчезло с фронтона Дома литераторов, настолько велика была сила инерции этого писательского властелина, гордо правившего в литературе в сталинские годы. Его настоящая фамилия – Булыга, видимо, казалась ему несозвучной с псевдонимами большевистских лидеров, и он выбрал себе более благозвучную – Фадеев.  Случилось это после выхода в свет романа «Разгром», имевшего немалый успех у читателей, и благожелательно встреченного критикой. В центре [Разгрома] был образ командира партизанского отряда Левинсона, подавляющего в себе слабости и обладающего несокрушимой силой воли. Ему противостоит другой командир – Мечик, раб своих слабостей, соединяющий в себе революционную фразеологию с мелкобуржуазной идеологией. Фадеев, как покажет жизнь, станет Левинсоном и Мечиком в одном лице. Родившись в городе Кимры, в фельдшерской семье, он провёл детство в Южно -- Уссурийском крае, где его отец владел земельным наделом. Учился во Владивостоке, в коммерческом училище, из 8-го класса которого ушёл в революционное подполье. Участвовал в партизанском движении, затем воевал с Колчаком и далее, учась в Горной академии, был на партийной работе. Удачные опыты в литературе позволили ему стать большевистским руководителем писателей. Он возглавил Президиум писательского Союза, а затем стал его первым секретарём. Неуклонно стоял на страже интересов партии в борьбе с троцкистами и прочими уклонистами от линии партии, без колебаний визировал поступающие из НКВД ордера на аресты писателей. Малоизвестный в народе драматург Михаил Булгаков не  вызывал у него особой непроиязни, ордер на его арест от Ягоды не приходил, и Фадеев отдал молодого писателя на растерзание его завистливым коллегам (имеется в виду травля Булгакова в печати – критиков и «собратьев» -- писателей --–В. К. ).
                В 1939 году Александра Фадеева наградили орденом Ленина, и он уже не боялся проявлять свои слабости. Он стал пить, увиваться за женщинами, следует один запой, другой, одна любовница сменяла другую. Отрезвев, напрашивается на приём к Сталину, жалуется ему на пьянство и другие пороки некоторых писателей. Сталин не сочувствует ему, говорит, что у него нет других писателей, «работайте, товарищ Фадеев, с теми, что есть.» Пьянки продолжаются. В окружении подхалимов, которые докладывают ему, что вождь хорошо отозвался о пьесе Булгакова «Батум», хотя и запретил её постановку, Фадеев решает поближе познакомиться с её автором. Сегодня Сталин запретил, а завтра… Тем более пьеса о его революционной юности. Один из подхалимов с ухмылкой говорит Фадееву, что, в общем-то, дни Булгакова сочтены и у него весьма интересная и красивая жена, стоит приударить за ней.
                У Фадеева с женой, актрисой МХАТа Ангелиной Степановой, жизнь сложилась не очень удачно. До Фадеева она была влюблена в драматурга Николая Эрдмана, даже ездила к нему в ссылку (это за него заступился Булгаков – написал письмо Сталину, чтобы вызволить опального драматурга из ссылки – В. К.), чего Фадеев простить ей не мог и при каждом удобном случае изменял супруге. Позвонил Булгакову, чтобы навестить больного, но в последний момент ехать не решился, на разведку послал близкого ему писателя Константина Федина (будущий после гибели Фадеева многолетний первый секретарь Союза писателей СССР -- В. К.). О его приходе вспоминает Елена Сергеевна:
                << Когда Миша уже был очень болен и все понимали, что близок конец, стали приходить кое-кто из писателей, кто никогда не бывал… Так, помню приход Федина. Это --- холодный человек, холодный, как собачий нос.
                Пришёл, сел в кабинете около кровати Мишиной, в кресле. Как будто по обязанности службы, быстро ушёл. Разговор не клеился. Миша, видимо, насквозь всё видел и понимал. После его ухода сказал: «Никогда больше не пускай его ко мне.» Другое дело – Пастернак. Вошёл
с открытым взглядом, лёгкий, искренний, сел верхом на стул и стал просто, дружески разговаривать, всем своим существом говоря: «Всё будет хорошо», -- Миша потом сказал: «А этого всегда пускай, я буду рад». >>
                Познакомились Булгаков и Пастернак 8 апреля 1935 г. во время вечера на квартире драматурга Константина Тренёва. Пастернак предложил тост за Булгакова как «незаконное явление» в советской литературе. Им бы раньше дружески сойтись – двум удивительным Творцам --–поэту и прозаику Борису Леонидовичу Пастернаку и прозаику и драматургу Михаилу Афанасьевичу Булгакову! Как долго они могли бы дружить --–эти два Гения с солнцем в душе!! Но, к сожалению, дружески они поговорили только один раз, когда один из них (Булгаков) лежал уже на смертном одре…
               Вернёмся к книге Варлена Стронгина:
              << 15 февраля 1940 года, за месяц до смерти Булгакова. …
             «…позвонил Фадеев (это опять записывает  Елена Сергеевна --–В. К.) с просьбой повидать Мишу, а сегодня пришёл. Разговор вёл на две темы: о романе и о поездке Миши на юг Италии, для выздоровления. Сказал, что наведёт все справки и позвонит».  Но не позвонил. После его прихода у Булгакова резко ухудшилось состояние, «углублён в свои мысли, смотрит на окружающих отчуждёнными глазами. Ему сейчас неприятен внешний…» -- ставит многоточие Елена Сергеевна.
            Судя по всему, недостаёт слова «вид». Но чей? По всей вероятности – Фадеева. У него правильные черты лица, он внешне выглядит привлекательно, но злой характер, коварство выдают равнодушные, жестокие глаза. Елена Сергеевна не уточняет имя неприятного Мише посетителя. От него зависит выход книг мужа. А издать их – цель её жизни. Булгаков расстроен, видя, от какого человека зависит судьба его и других писателей. Самочувствие ухудшалось.
             И болезнь довершала своё чёрное дело. Осенью 1939 года Булгаков с женою вернулся из Ленинграда, и врачи немедленно уложили его в постель. Он рассказал Сергею Ермолинскому, как будет развиваться болезнь (уточню --– что у Булгакова был гипертонический нефросклероз --  болезнь, которая 33 года назад свела в могилу его отца; и, что интересно – в этом же возрасте – В. К.):
              «Он называл недели, месяцы  и даже числа, определяя все этапы болезни .  Я не верил ему, но дальше всё шло как по расписанию, им самим начертанному.»
               Пожалуй, лишь Сергей Ермолинский, жена и сёстры Булгакова подробно и доподлинно знали о тех страшных муках, которые он испытывал в последнее время.
                Он страдал и оттого, что не успел попросить прощения у своей первой жены –Татьяны Никотаевны Лаппа.
               «Всё, что сделала для меня Таська, не поддаётся учёту», --- вспоминал он свои слова. Однажды, когда мозг его был ясен, он вызвал к себе младшую сестру Лёлю и шепнул ей, чтобы она разыскала и попросила Тасю заехать к нему. Через неделю сестра сообщила ему, что Татьяны Николаевны в Москве нет. Она, по всей видимости, давно покинула столицу, и где живёт сейчас --–неизвестно. Он слушал Лёлю напряжённо, лицо его казалось окаменевшим. Сергей Ермолинский так описал эту сцену: «Он знал, что где-то рядом стоит Лена, и невидящий взгляд его был виноватый, извиняющийся, выражал муку.
                Лена спросила его с печальной укоризной:
                --- Миша, почему ты не сказал, что хочешь повидать её?
                Он ничего не ответил. Отвернулся к стене.»
            Утончённая Елена Сергеевна догадывалась – где-то в глубине его сердца оставалась другая женщина, его первая жена. Он никогда не вспоминал её, и она ни разу не возникла как бывшая жена Булгакова. Только после его ухода из жизни, когда её разыскали журналисты и литературоведы, она стала давать интервью, отвечать на письма. Ермолинскому она написала:
           «О том, что Миша хотел меня видеть, я знаю. Но узнала об этом слишком поздно. А так бы приехала… Я у него была первая, сильная и настоящая любовь (на склоне лет уже можно всё сказать). Нас с ним связывала удивительная юность…»
             Видимо, испытывая чувство вины перед первой женой, он в своём последнем романе дал героине --- Маргарите – её отчество -- Николаевна. Память о матери – в строчках «Белой гвардии», о Тасе – в отчестве героини и эпизодах романа «Мастер и Маргарита». И наверное, не случайно Елена Сергеевна не пришла на поминки мужа, устроенные его сёстрами.
             «Там были все свои… Лены не было», -- вспоминала Татьяна Николаевна. Она переживала, что не услышала его «прости», но зная, что он собирался просить у неё прощения, простила его и думала о нём с нежностью и любовью, порою счастливой, иногда тревожной, а в конце – трагичной, но с любовью.
               Впоследствии над Ермолинским немало посмеивались, говоря, что он сотворил легенду о Елене Сергеевне. Но он возражал: «Она была рядом с ним – самозабвенно. Поэтому имя её (и без моих рассказов) окутано таким уважением… Но я понимаю боль своего друга.» И через абзац Ермолинский обращается к своему умирающему другу с восклицанием о Тасе:
                -- Миша, почему ты не сказал мне, что хочешь повидать её?!
                Затем были такие слова: «Передо мною его фотография. На ней написано: «Вспоминай, вспоминай меня, дорогой Серёжа» (фотография подарена Булгаковым Сергею Ермолинскому – В. К.). Фотография подарена 25 октября 1935 года. Он был ещё здоров, озабочен делами театральными, много работал, и его не покидали  мысли о Воланде, о Мастере и Маргарите.  Я не обратил тогда внимания на эту подпись, схожую с заклинанием: «Вспоминай, вспоминай».  Понял позже – сидя у его постели. И думал:  непоправимо, что о многом мне не удалось договорить с ним. Может быть, о самом главном! >>.
                Ещё в декабре  1936-го года Елена Сергеевна записывает устные шуточные булгаковские рассказы о Сталине и его приближённых. Один из них я уже приводил в этом моём цикле – помните? В 1936 – м Булгаков был в полном порядке, а сейчас, в начале 1940-го он медленно умирает -- на руках у Елены Сергеевны… Очень давно, когда Миша и Лена только встретились и уже полюбили друг друга – Михаил попросил Лену: «Дай мне слово, что я буду умирать на твоих руках». Она восприняла это как шутку, но пообещала. И теперь это сбывается: он умирает на её руках…
                Документы о жизни и смерти Михаила Афанасьевича Булгакова… Как их много! Один из самых пронзительных --  стихотворение Анны Ахматовой. Узнав о смерти своего Друга, она пишет (это стихотворение, не иначе, -- выплеснулось из её души):

Вот это я тебе, взамен могильных роз,
Взамен  кадильного куренья;
Ты так сурово жил и до конца донёс
Великолепное презренье.
Ты пил вино, ты как никто шутил
И в душных стенах задыхался,
И гостью страшную ты сам к себе впустил
И с ней наедине остался.
И нет тебя, и всё вокруг молчит
О скорбной и высокой жизни,
Лишь голос мой, как флейта, прозвучит
И на твоей безмолвной тризне.
О, кто поверить смел, что полоумной мне,
Мне, плакальщице дней погибших,
Мне, тлеющей на медленном огне,
Всё потерявшей, всех забывшей, --
Придётся поминать того, кто полный сил,
И светлых замыслов, и воли,
Как будто бы вчера со мною говорил,
Скрывая дрожь смертельной боли.

                Это стихотворение Ахматова впервые прочла Елене Сергеевне Булгаковой 16 апреля 1940 г., накануне булгаковских сороковин.

                Я не помню, рассказывал ли я о дружбе Михаила Булгакова и Анны Ахматовой. Но – на всякий случай – коротко. – Из воспоминаний В. Е. Ардова, друга Ахматовой:
                «Анна Андреевна и Булгаков познакомились в 1933 году в Ленинграде на обеде у художника Н. Э. Радлова, и между ними возникла дружба (вероятно, в 1933 г. Булгаков и Ахматова познакомились более тесно, чем во время мимолётной встречи в 1926 г. – примеч. Б. Соколова). Ахматова читала все произведения Михаила Булгакова. Фаина Раневская, близкий друг Ахматовой, в одном из своих писем, пишет:
                << В Ташкенте я часто у неё (у Анны Андреевны, во время Великой Отечественной войны Ахматова была эвакуирована в Ташкент – В. К.) ночевала – лежала на полу (комната была так мала, что для второго ложа не была места. – примеч. В. А.) и слушала «Мастера и Маргариту» Булгакова. Анна Андреевна читала мне вслух, повторяя:  «Фаина, ведь это гениально, он гений!» >>.
 И ведь это тогда, когда великий роман не был опубликован, и его восторженные оценки многих критиков и литературоведов и огромного количества читателей (т. е. булгаковский бум) были ещё впереди (в отдалённом Будущем)… 
Конечно, Анна Андреевна любила Булгакова не только как писателя, но и как верного друга, на которого она всегда могла рассчитывать…
                Булгаков не скрывал того, что не любит стихов, и Анна Андреевна, знавшая об этом, никогда не читала при нём своих стихов. Но Михаил Афанасьевич  необычайно высоко ценил в Анне Андреевне её неоспоримый талант, её блестящую эрудицию, её высокое человеческое достоинство.
                И Ахматова на всю жизнь сохранила своё восхищение  Булгаковым – писателем и человеком (она умерла на 26 лет позже его)…
                Высокая Дружба двух Великих людей – Михаила Афанасьевича Булгакова и Анны Андреевны Ахматовой…
                И вот теперь она оплакивает его – в Гениальных стихах горько и восхищённо пишет, к нему обращаясь…

                Вернёмся к книге Варлена Стронгина «Три женщины Мастера»:
                «После смерти Булгакова немало народу перебывало в его квартире. Приходили проститься с писателем, выразить соболезнование его жене. Меньше всего было литераторов.  Не пришёл и Фадеев. Но он  написал письмо Елене Сергеевне, помеченное 15 марта 1940 года»… Вот отрывки из него:  « он  объяснял, что лишь неотложные дела  помешали ему зайти к ней и в Союз, подчёркивал своё бесконечное уважение к Елене Сергеевне…« Дальше цитирую текст письма:
               
                «Но я не только считал нужным, а мне это было по-человечески необходимо (чтобы знать, понять, помочь) навещать Михаила Афанасьевича, и впечатление, произведённое им на меня, неизгладимо. Повторяю, мне сразу стало ясно, что передо мной человек поразительного таланта, внутренне честный и принципиальный и очень умный, -- с ним, даже с тяжело больным, было интересно разговаривать, как редко бывает с кем. И люди политики и люди литературы знают, что он человек, не обременивший себя ни в творчестве, ни в жизни политической ложью, что путь его был искренен, органичен, а если в начале своего пути (а иногда и потом) он не всё видел так, как оно было на самом деле, то в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если бы он фальшивил.»
                Процитировав этот отрывок из письма Александра Фадеева Елене Сергеевне Булгаковой, Юрий Кривоносов, автор книги «Михаил Булгаков. Фотолетопись жизни и творчества», пишет:
                «Этот отрывок из письма Фадеева неизменно цитируют почти все исследователи, но почему-то никто не цитирует последний абзац этого письма, а он стоит того»:
                «Нечего и говорить о том, что всё, сопряжённое с памятью М. А. (письмо написано вскоре после смерти Булгакова -- В. К.), его творчеством, мы вместе с вами, МХАТом подымем и сохраним: как это, к сожалению, часто бывает, люди будут знать его всё лучше по сравнению с тем временем, когда он жил. По всем этим делам и вопросам я буду связан с Маршаком и Ермолинским и всегда помогу всем, чем могу. Простите за это письмо, если оно вас разбередит.»
              «Ни одно произведение Булгакова, --- пишет Ю. Кривоносов, ---не было опубликовано в бытность Фадеева генеральным секретарём Союза советских писателей».

                Снова --– из книги В. Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Сестра Булгакова, Лёля, заметила, что во время прихода к умирающему писателю Фадеев часто бросал маслянистый взгляд на Елену, чего не мог не увидеть  Михаил Афанасьевич и не переживать, предвидя, что ухаживание Фадеева за Еленой Сергеевной будет продолжаться. В знак особого расположения к ней Фадеев похоронит опального и непризнанного писателя на самом престижном Новодевичьем кладбище. Фадеев упорно добивается своего, хотя догадывается, что Елена Сергеевна собирается всю оставшуюся жизнь положить на издание произведений мужа (Анна Андреевна позже назовёт её образцовой вдовой – В. К.).
                Она любила Булгакова нежно, страстно и самозабвённо. Только однажды он в предсмертные дни спросил:
                «Любила ли ты меня?» -- всё остальное время Булгаков признавался ей в любви: «Ты для меня всё, ты заменила весь земной шар. Видел во сне, что мы с тобою на земном шаре.»
                << 8 марта (за день до смерти): «О моё золото» (в минуту страшных болей – с силой). Потом раздельно и с трудом разжимая рот: го --– луб – ка… ми -- ла – я.  В минуты облегчения (записано по памяти): 
                «Пойди ко мне, я поцелую тебя и перекрещу на всякий случай… Ты была моей женой, самой лучшей, незаменимой, очаровательной… Когда я слышал стук твоих каблучков… Ты была самой лучшей женщиной в мире… Божество моё, моё счастье, моя радость. Я люблю тебя. И если мне будет суждено жить ещё, я буду любить тебя всю мою жизнь. Королевушка моя, моя царица, звезда моя, сиявшая мне всегда в моей земной жизни! Ты любила мои вещи, я писал их для тебя… Любовь моя, моя жена, моя жизнь.»
               Елена Сергеевна записывает:
             «10 марта 1940 года, 16 часов 39 минут. Миша умер».
              В эту трагическую минуту она сказала всего два слова: «Миша умер». Всё… Конец счастья… Боль во всём теле. Спазмы в горле. Приходили люди. Соболезновали. Но почему-то никто не говорил, даже на панихиде, что умер гений. То ли боялись, то ли отчётливо не понимали это. Она им докажет, донесёт до них, до всего света, что мировая литература потеряла великого писателя. Но нашёлся человек, поэт, возможно, не менее великий творец, чем Булгаков, приславший ей письмо из Ленинграда. До Елены Сергеевны донёсся трепетный голос Анны Андреевны Ахматовой, полный боли и сопереживания >>.

«Вот это я тебе взамен могильных роз, Взамен кадильного куренья…» -- и т.д. – это Великое стихотворение Анны Ахматовой «Памяти Михаила Булгакова» я уже дал в моём булгаковском цикле, повторять его, естественно, не буду. Но продолжу цитировать из книги Варлена Стронгина:
                «Елену Сергеевну поразило удивительно точное понимание Ахматовой судьбы Булгакова. Она решила, что только такой же великий страдалец может так остро и глубоко почувствовать муки другого. Потом подумала, что немало в России людей, чьи жизни покорёжены тоталитарным режимом. Булгакова поймут сотни тысяч, миллионы честных людей, он станет их любимым писателем. Ведь живы его произведения. Всю оставшуюся жизнь она посвятит тому, чтобы они были напечатаны. Об этом косвенно сообщалось даже в постановлении Политбюро.

                Из воспоминаний С. А. Ермолинского:
                «На следующее утро – а может быть, в тот же день, время сместилось в моей памяти, -- позвонил телефон. Подошёл я. Звонили из секретариата Сталина. Голос спросил:
                -- Правда ли, что умер товарищ Булгаков?
                ------Да, он умер.
                Трубку молча положили.
            
                В одной из центральных газет (а может быть – и не в одной --–таких сведений у меня нет) появилась заметка:  «Похороны писателя М. А. Булгакова».

<< 11 марта днём гроб с телом покойного драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова был перевезён в помещение союза советских писателей. На гроб возложено много венков и цветов. В почётных караулах стояли т. т.  И. К. Луппол, Вс. Иванов, Л. М. Леонов, С. Я. Маршак, В. Г. Сахновский,  Н. П. Хмелёв, А. Файко, С. А. Самосуд, Я. Л. Леонтьев, М. И. Прудкин, А. О. Степанова, В. Я. Станицын и др.
              Гражданскую панихиду открывает  академик И. К. Луппол. От имени союза писателей выступает Вс. Иванов, который говорит, что советская литература понесла большую потерю. Умер талантливый, своеобразный художник слова.
               От имени Всесоюзной  комиссии по драматургии, театру и кино выступает А. М. Файко. Он говорит о незавершённых творческих замыслах Булгакова, который до последних дней диктовал правку рукописей своего нового романа --– философского, с глубоким чувством быта и романтики. Булгаков был весьма многосторонним писателем. Он писал о Мольере, он создал пьесу «Дон-Кихот», которая в скором времени должна увидеть сцену советских театров,  пьесу «Пушкин», к работе над которой приступает Художественный театр.
              По поручению коллектива Художественного театра выступает народный артист РСФСР В. О. Топорков:
              --- На-днях наш театр будет в 900-й раз играть замечательную пьесу Булгакова «Дни Турбиных». С ней для Художественного театра связано  рождение второго актёрского поколения. Многие из актёров, пользующиеся сейчас признанием и любовью советского зрителя, впервые в полной мере обнаружили  свои дарования в этом спектакле.
               От коллектива Большого театра глубокую скорбь выражает главный режиссёр театра В. А. Мордвинов. Михаил Булгаков работал в Большом театре литературным консультантом. Им было написано либретто новой оперы «Минин и Пожарский».
              Траурное собрание закончено.
            До позднего вечера с прахом покойного приходили проститься советские писатели, артисты, интеллигенция столицы.

                *
            Вчера в 5 часов дня гроб с прахом М. А. Булгакова был веревезён в крематорий. Сюда собрались представители советской литературы, Художественного и Большого театров. Народная артистка СССР О. Л. Книппер --  Чехова возлагает цветы на гроб.
          Перед кремацией состоялась последняя гражданская панихида. Прощальные слова от коллектива Художественного театра произнёс народный артист РСФСР В. Г. Сахновский.
           Происходит прощание с прахом покойного, после чего гроб опускается для кремации. >>.

          «Елена Сергеевна, -- пишет Ю. Кривоносов, -- и в часы скорби, когда боль утраты была невыносимо тяжела, находила в себе силы скрупулёзно вести архив Булгакова – газетные вырезки с сообщениями о смерти и похоронах Михаила Афанасьевича, его последняя фотография на смертном одре…, пригласительный билет на вечер памяти --–всё это бережно сохранено для будущих поколений читателей, для истории русской литературы.» Она писала брату Михаила Афанасьевича, Николаю Афанасьевичу Булгакову, из Москвы в Париж:
                «…Я долго не оформляла могилы, просто сажала цветы на всём пространстве, а кругом могилы посажены мной четыре грушёвых дерева, которые выросли за это время в чудесные высокие деревья, образующие зелёный свод над могилой. Я никак не могла найти того, что бы я хотела видеть на могиле Миши --–достойного его. И вот однажды, когда я, по обыкновению, зашла в мастерскую при Новодевичьем кладбище, я увидела глубоко запрятавшуюся в яме какую-то гранитную глыбу.  Директор мастерской на мой вопрос, объяснил, что это Голгофа с могилы Гоголя, снятая… когда ему поставили новый памятник. По моей просьбе, при помощи экскаватора, подняли эту глыбу, подвезли к могиле Миши и водрузили. С большим трудом, так как этот гранит труден для обработки, как железо,  рабочие вырубили площадочку для надписи: Писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. 1891 --–1940  (4 строчки, золотыми буквами). Вы сами понимаете, как это подходит к Мишиной могиле, -- Голгофа с могилы его любимого писателя Гоголя. Теперь каждую весну я сажаю только газон. Получается изумительный густой ковёр, на нём Голгофа, над ней купол из зелёных густых ветвей. Это поразительно  красиво и необычно, как был необычен и весь Миша --–человек и художник.»

                «Ещё в 1947 году, ----- сообщает Ю. Кривоносов, -- Елена Сергеевна обратилась к Сталину с письмом, в котором просила содействия в опубликовании  произведений Михаила Булгакова, перечислила его труды – 14 пьес, романы, повести, рассказы, оперные либретто, наброски к учебнику истории и другие материалы. Просила его сказать своё слово в защиту писателя Булгакова. Ответа на это письмо не последовало, и пока был жив Сталин,  ни одной строчки этого писателя в СССР напечатано не было…» О том, как Елена Сергеевна боролась за публикацию произведений своего Гениального мужа, я расскажу позже. А сейчас ---- фрагмент текста на тему «Булгаков и Сталин». Об этом я уже рассказывал. Теперь – кое-какие подробности.
                Из книги Варлена Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Отношения Сталина к Булгакову во многом осталось загадочным. Ни один диктатор не уделял столько внимания писателям и другим деятелям культуры, как он. Он, безусловно, жаждал бессмертия, но не в виде мумии, даже не в памятниках бюстах своих, которыми услужливые ваятели заполонили страну, а в самом вечном --  слове. Акыны, поэты, прозаики и драматурги бесконечно славили вождя, поднимая его величие до небес, он щедро оплачивал их труд, одаривая наиболее рьяных из них Сталинскими премиями. В кинофильме «Пархоменко» его роль играл артист театра, а позднее эстрадный конферансье Семён Львович Гольдштаб. Сталину показалось, что в роли, сыгранной Гольдштабом, чего-то не хватало, хотя был сохранён его акцент и внешне артист, отлично загримированный, очень походил на него.
Сталин приказал в дальнейшем занимать в его киноролях только грузинских артистов. Но и этого ему показалось мало для того, чтобы остаться навечно в кино. Плёнка в конце концов может истлеть, может сгореть, подожжённая его врагами, последующим за ним властителем, тоже, как и он, пожелавшим сохраниться в истории. «Рукописи не горят», -- донесли ему выражение Булгакова, и он мысленно согласился с ним. Он смотрел его «Дни Турбиных» десятки раз и пришёл к выводу , что только Булгаков может достойно обессмертить его. Он, долго и упорно травя писателя, в конце концов добился того, о чём мечтал, -- Булгаков решил написать пьесу о нём. Но прочитав её, Сталин сначала растерялся, а потом разгневался --–в пьесе он был не такой, каким уже десятки лет показывался народу, не бесконечно уверенный в себе, жёсткий руководитель, очищающий страну от врагов народа, а какой-то романтический, мечтательный, местами даже размазня, короче --–слишком похожий на других людей, а он был Сталин – сделанный из стали, твёрдый и непоколебимый, как сталь, со стальным характером. Таким его изображали писатели, но в пьесе Булгакова он был показан как человек, увлечённый революцией, а он ею не увлекался, он её делал – стальными руками, стальным рассудком.
                Грозен был тиран, неустанно и строго следил за литературой и последний роман писателя «Мастер и Маргарита» упрятал в спецхран с секретным замком, а если прочитал бы, то, возможно, узнал бы о том, что приводит человека к вечности и что бывает вечным в жизни. Но вряд ли бы понял истинный смысл произведения.
                «За мной, читатель! --–начинал Булгаков вторую часть романа. --– Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!»
                Елена Сергеевна не могла забыть последние минуты его жизни и среди отдельных слов «Ну!.. Что дальше… Измучен… Отдохнуть бы… Тяжело…» он жалобно протянул: «Мама», прощался со своей «белой королевой». Искал Люсину руку, когда она сидела рядом. На её ласковые слова утвердительно кивал головой… Когда она его поцеловала, почувствовал это, попытался улыбнуться губами… «После смерти лицо приняло спокойное и величественное выражение… Во время панихиды и кремации музыки не было, по его предсмертному желанию… Словно боялся, что музыка разбудит его и снова начнутся судороги, дикие боли… В жизни его были огонь, вода,но не было медных труб… Он не хотел, чтобы они звучали в траурные минуты…» <…>
                Елене Сергеевне казалась, что он уснул, точнее – ушёл на время, чтобы вернуться умным, нежным и бесконечно талантливым. Вспомнились его строчки: «Был май. Прекрасный месяц май.Я шёл по переулку, по тому самому, где помещается Театр… И потом были июнь, июль. А потом наступила осень. И всё дожди поливали этот переулок, и, беспокоя сердце своим гулом, поворачивался круг на сцене, и ежедневно я умирал, и потом опять настал май.»
                В ожидании его возвращения она писала ему письма, озаглавив их «Письма на тот свет.» В них она разговаривала с ним как с живым:
                «Ташкент. 17 февраля 1943 года. Всё так, как ты любил, как хотел всегда. Бедная обстановка, простой деревянный стол, свеча горит, на коленях у меня кошка. Кругом тишина, одна. Это так редко бывает…»
                «Сегодня я видела тебя во сне. У тебя были такие глаза, как бывали всегда, когда ты диктовал мне: громадные, голубые, сияющие, смотрящие через меня на что-то, видное одному тебе. Они были даже ещё больше и ещё ярче, чем в жизни. Наверное,  такие они у тебя сейчас».
 «На тебе белый докторский халат, ты был доктором и принимал больных. А я ушла из дома после размолвки с тобой. Уже в коридоре я поняла, что мне будет очень грустно и что надо скорей вернуться к тебе. Я вызвала тебя, и где-то в уголке между шкафами, прячась от больных (пациентов), мы помирились. Ты ласково гладил меня. Я сказала: «Как же я буду жить без тебя?» -- понимая, что ты скоро умрёшь. Ты ответил: «Ничего, иди, тебе будет легче.»
                Елена Сергеевна, вспомнив этот сон, удивилась, что встретилась там с Булгаковым – доктором, фантазия завела её в годы, когда женой его была другая женщина и с этой женщиной у него была тоже счастливая жизнь. Она завидовала ей, обладавшей молодым и искромётным Булгаковым, той, о которой он почему-то не хотел говорить с нею, ни разу не отозвался о ней дурно. Елена Сергеевна могла увидеть её на поминках по Мише, но не решилась на эту встречу. <…>
                Он расстался с ней, когда дела его пошли в гору. Возникли шумные «Дни Турбиных». И молодой автор был в лёгком угаре от успеха. Москва времён нэпа предлагала ему некую мнимую роскошь жизни. Ведь это нетрудно понять – после стольких лет тягостных будней. Но дело, конечно, не в этом. Случилось то, что Герцен назвал «кружением сердца», когда отступает разум, умолкает совесть и не хочется оглядываться назад. Можно было ещё найти искренние, сердечные слова, обращённые к близкому человеку, с которым было так много пережито. Не можно было – надо было! <…>   Подведена черта. Конец.  Мой бедный Миша!  Не потому ли он всегда уклонялся от моих расспросов о Татьяне Николаевне? Не продолжала ли она жить в нём потаённо – где-то в глубине, на дне его совести, и как ушедшая первая жена, и как вина перед ней. В предсмертные дни это не могло не прорваться. Стыдясь и мучаясь, он попросил Лёлю найти её, чтобы сказать ей, выдохнуть прощальное «прости». Он ждал её прихода. Ему надо было очиститься от гнетущей вины перед женщиной, чья обида была горше обыкновенной женской обиды, а гордость – выше тщеславия. Никакие годы не стёрли памяти об этом. Она не пришла. Ни единым словом не напомнив о себе, она исчезла, и он так и не узнал, где она. И потом, когда возник шум вокруг его имени, он словно не коснулся её… Нет, это не писательская вдова!»
                Вдовой Булгакова – писательской вдовой – суждено стать Елене Сергеевне – единственной из его трёх жён, которая взяла его фамилию.
                Елена Сергеевна Булгакова. «Письма на тот свет».
                << Москва, весна, солнце, Замоскворечье. Миша идёт рядом со мной, в чёрном пальто, в шапке. Я понимаю, что он воскрес и только боюсь, чтобы кто-нибудь из встречных (а все встречают его с каким-то необычайным почётом) не дал ему понять, что он умер.
                Мы идём к церкви. Я всю дорогу думаю: надолго ли и успеет ли он «Записки покойника»? В церкви мы становимся в дверях. По дороге он был необыкновенно оживлён, весел. Теперь начинается утомление. Все выходят и приветствуют его. И опять – мои страхи…>>.

                Лиля (Елизавета) Шиловская. «На Новодевичьем» (из воспоминаний).

                << Миша, это – Лиля, она моя дочь, она жена Серёжи.  Она хорошая девочка, я её люблю!» -- так сказала Елена Сергеевна, подведя меня за руку к памятнику. Это было вскоре после нашей свадьбы с Сергеем, в 1948 году (Сергей – один из двух сыновей Елены Сергеевны – В. К.). Я очень волновалась, не знала, как мне себя здесь вести. Потом я очень часто сопровождала её на Новодевичье, и это нельзя было бы назвать  простым посещением кладбища – она просто приходила на встречу  с Михаилом Афанасьевичем, рассказывала ему о событих в семье, делилась хорошими новостями, была возвышенно—торжественной, когда  сообщала об издании его произведений…
                Елена Сергеевна  заботливо ухаживала за его могилой,  прибирала, рыхлила землю, пересаживала цветы, снимала их с камня --–не любила, чтобы туда клали, -- для этого у неё был предназначен  небольшой  кувшин с водой. Тамошние уборщицы её обожали и всегда старались ей  чем-нибудь помочь… А она двигалась легко,  была удивительно гибкой и подвижной… Уходя, говорила:
                -- Ну вот и свиделись, скоро опять приду…
                Потом я приходила уже к ним обоим, привела Серёжу – сына, а потом и Серёжу --  внука и говорила им:
               -- Тут покоится наша Люся, она нас любит, и с ней рядом её вечный друг, её Мастер, и его любит весь мир…
               

                Я уже, наверно, говорил о том, что Елена Сергеевна целью своей жизни поставила издать произведения своего Великого мужа. И особое отношение у неё было к изданию главного романа Булгакова – «Мастер и Маргарита». Известный булгаковед, исследователь литературы Владимир Яковлевич Лакшин, пишет в серии очерков «Булгакиада»:
                << Летом 1938 года, завершив начерно последнюю главу романа, Булгаков пережил то состояние счастливого изнеможения, освобождения и печали, которое знакомо каждому художнику… <…>
                …прошло неполных два года. Булгаков продолжал править и дополнять рукопись на пороге смерти, мучительно угасая от роковой наследной болезни --–склероза почек. Он уже еле мог прошелестеть что-то своими побелевшими губами, когда она склонилась над его постелью и вдруг поняла: «Мастер? Да?»  Он кивнул чуть заметно, довольный, что она догадалась. «Клянусь тебе, -- сказала она и перекрестилась. – Я его напечатаю.»
                Елена Сергеевна говорила потом, что пробовала это сделать – всякий раз наперекор обстоятельствам и вопреки рассудку – то ли шесть, то ли семь раз.
                И дело, невозможное ни для кого иного, свершилось силою её верности. «Это счастье, я поверить ему не могу, -- говорила она, держа в руках сиреневый номер «Москвы» с первой книгой романа («Москва» -- популярный в 1960-е годы журнал). – Ведь было однажды так, что я сильно заболела и вдруг испугалась, что умру. Оттого испугалась, что не исполню того, что обещала Мише.» Она-то знала, как трудно победить заклятье, лежавшее на булгаковской рукописи, но не сдалась и одолела.>>
                Публикация романа «Мастер и Маргарита» состоялась во многом благодаря Константину Симонову (в 2-х номерах журнала «Москва» его напечатали – в 1966 и 1967-м г. г.). << Успех романа, --- пишет В. Стронгин, ---- даже с конъюнктурными сокращениями, был феноменален. Первое издание книги, включавшей кроме «Мастера» ещё роман «Белая гвардия», продавалось в магазине «Берёзка» только за валюту или обеспеченные валютой чеки. Елена Сергеевна в буквальном смысле слова выстрадала это издание.
               Постепенно произведения Булгакова обретали жизнь. Последней вышла повесть «Собачье сердце», первая реквизированная у писателя рукопись (журнал «Знамя», 1987-й год – это было уже не при Елене Сергеевне, умершей в 1970-м г. --–В. К.). Позднее люди вспомнят о Булгакове, -- продолжает В. Стронгин, -- не только как о писателе, но и человеке, который не мог творить без любви, одухотворяющей его, вспомнят, что ещё живы избранницы его сердца, без которых не было бы этого гениального писателя и великой личности. И Елена Сергеевна подумает, открывая «Мастера и Маргариту»: «Я его не отдала. Я вырвала его для жизни.» >>.
                Я хочу рассказать более подробно о Елене Сергеевне Булгаковой --–и в связи с Михаилом Афанасьевичем, и о ней самой, подробно цитируя Владимира Яковлевича Лакшина (я уже говорил, что эта его серия очерков называется «Булгакиада»). Итак, первая глава «Булгакиады» так и называется – «Елена Сергеевна»:
                Среди отмеченных литературоведами законов творчества есть один, природа которого до сих пор остаётся до конца непознанной: воздействие сочинения  на самого творца и на то, что его окружает. Бывает, что произведение создаёт вокруг себя чудодейную ауру волшебную зону рассеяния, в которой возможны самые неожиданные превращения.
                То, что Михаил Афанасьевич Булгаков спознался с нечистой силой, да ещё не оскорбил, а усмирил её, одомашнил и взял в попутчики, как глумливого Коровьева, нагловатого Азазелло или бесцеремонного Кота, перестроило вокруг него весь быт и уклад, людей и обстановку.
               Даже Елена Сергеевна Булгакова, которая всему свету известна как Маргарита (когда она приехала в Венгрию, в газете появилась статья «Маргарита в Будапеште»), мало-помалу превратилась рядом с Михаилом Афанасьевичем в существо – боюсь вымолвить, чур меня, чур!.. – ну, скажем так, отчасти оккультного толка. Возможно, она не ведьмой родилась, и кто знает, был ли у неё от рождения хоть крохотный хвостик. Но перевоспиталась в колдунью, и на то есть весьма авторитетные литературные свидетельства.
                Многолетний друг Булгакова С. А. Ермолинский знал Елену Сергеевну совсем молоденькой женщиной, когда она не была ещё знакома с Михаилом Афанасьевичем. И вот что осталось его впечатлением тех давних лет: это была весёлая, кокетливая, небезупречного вкуса особа, которая на какой-то вечеринке лазила под стол и которую звали Ленка -– боцман. Несомненно, это сущая правда, но представить её такой мне не дано. В 1963 году я познакомился и, смею сказать, подружился с дамой совсем иного рода – сердечной и безукоризненно светской, расчётливой и безудержно щедрой, весёлой и горестно-проницательной, имевшей поверх всего этого ещё лёгкий флёр инфернальности, короче, с учёной ведьмой, опытной ведуньей и чаровницей.
                Но что там мои субъективные впечатления, если в 1943 году в Ташкенте, когда судьба свела её с Ахматовой, та со своим даром узнавания тотчас её раскусила, посвятив ей полные значения строки:

                В этой горнице колдунья
                До меня жила одна:
                Тень её ещё видна
                Накануне новолунья.
                Тень её ещё стоит
                У высокого порога,
                И уклончиво и строго
                На меня она глядит.
                Я сама не из таких,
                Кто чужим подвластен чарам,
                Я сама… Но, впрочем, даром
                Тайн не выдаю своих.

                Начала-то Ахматова с Елены Сергеевны, но в конце этого изящного и такого женского по чувству стихотворения уже две ведуньи и колдуньи стояли друг перед другом рост в рост и готовы были помериться  силами.
                И всё же это литература. А я немного знаю Елену Сергеевну со стороны, так  сказать, Лысой горы и по впечатлениям жизни. Вы спросите, да как же я мог это видеть или угадать, чем докажу?  Э, в таких делах доказательства не самая первая вещь. Важен нюх, интуиция.
                Ведь как только вы переступали порог маленькой квартирки у Никитских ворот, задними окнами на церковку Фёдора Студита, прятавшуюся во дворе, многое становилось ясно. То, как тут встречали, как угощали, каково было убранство дома, как выглядела хозяйка, -- всё это было, поверьте, наваждением чистой воды.
                Множество раз я бывал у Елены Сергеевны и в торжественные, и в обычные дни, но сейчас всё слилось в моей памяти в какой-то один долгий весёлый праздник.
                На подзеркальнике в прихожей стояли цветы и разноцветные витые свечи, уже зажжённые, но не нагоревшие и, наверное, вспыхнувшие разом от ветерка, когда раскрылась перед гостем  входная дверь; огни уходили куда-то в бесконечную перспективу тройных зеркал.
                Я нёс в подарок хозяйке горшок с алой альпийской фиалкой. Она радостно всплеснула руками и, как показалось мне, с искренним восхищением воскликнула: «Спасибо, родной, какая удача! Это ещё один к моим – и точно в тон!» Она взяла у меня цветок, распахнула дверь комнаты --–и я зажмурился: на большом письменном столе стояли и рдели пятьдесят горшочков с фиалкой, давая комнате вид цветущего альпийского луга.
                Всё было чудесно и исполнено значения в этом доме, и главное – разлитое во всём присутствие Булгакова. Когда ты попадал сюда впервые, то поневоле во все глаза глядел на портреты Михаила Афанасьевича. Молодой Булгаков в южной шапочке и с пронзительными, светлой воды, голубыми неистовыми глазами, написанный Остроумовой – Лебедевой. И Булгаков в халате, постаревший, больной, остановившийся в синем сумраке в дверях своей комнаты --–первоклассный этюд художника Дмитриева. И большой овальный портрет Булгакова в старинной раме, и посмертная маска в шкафу среди изданий его книг…  И если уж глядеть на стены, то никак нельзя было миновать старинную карту двух полушарий со средневековыми контурами материков и чужеземными надписями, ----никогда так и не побывавший в дальних странах, Булгаков питал слабость к географическим картам. А над столом в кухне вы, конечно, должны были приметить дешёвенький плакат, который Михаил Афанасьевич содрал с какого-то забора.  На плакате была изображена жирно перечёркнутая  крест-накрест поллитровка, а рядом  новенькая сторублёвая ассигнация. Надпись гласила: «Водка --–враг, сберкасса --–друг!» Во всём тут был виден и слышен Булгаков --–его юмор, вкусы, симпатии. Но полнее всего это чувство тайного его присутствия излучала сама хозяйка.
                Елена Сергеевна встречала гостей в каком-то одновременно праздничном и мило домашнем, до пят, одеянии, расшитом звёздами, которое я назвал бы халатом, если бы это вульгарное слово не мешало  представить всю прелесть её наряда. Она была причёсана красиво и строго, на ней были золотые туфельки без каблуков, и вообще она была молода, прекрасна, смех её звучал звонко и волнующе, а низкий, со срывами голос Маргариты сразу узнал бы каждый. Молода? Я не оговорился? Ей было в ту пору… деликатность не позволяет мне вымолвить, сколько в ту пору ей было лет. Но по ненавистному ей сухо-математическому расчёту выходило, что она родилась ещё в минувшем веке и не в последние его годы. Только, помилуй бог, не подумайте, что в ней былакакая-то чёрточка молодящейся старости. У неё были свои отношения с возрастом, который она в самом деле, а не в своём лишь воображении победила. Возможно, не последнюю роль играл тут крем Азазелло, но в эти подробности я не рискну входить. Однако никогда не забуду, как она воскликнула с очаровательной досадой о человеке, годами пятнадцатью её моложе: «Надоел мне этот старик!» -- и хлестнула чёрной перчаткой по воображаемой его руке!
                Итак, я здоровался с хозяйкой, а из кухни тем временем выходил серый мохнатый… кто? Пёс? Телёнок? Годовалый медведь? Булька, Булат, необыкновенное создание, интеллект которого граничил со всепониманием.
                Я уж не говорю о его воспитанности. Случалось, он ел за общим столом, важно сидя на полу – при его росте стула ему не требовалось. Морда его чуть возвышалась над тарелкой, где ему сервировали пирог с капустой. Он захватывал его с блюда мягкой мордой и доедал под столом, а потом его огромная мохнатая голова добродушного лендлорда снова появлялась над пустой тарелкой, с достоинством ожидая, пока другие жующие поймут, что есть за столом ещё кто-то, кто не отказался бы от лишнего кусочка пирога.
                С Булатом Елена Сергеевна вела долгие, одним им вполне ведомые разговоры. А однажды в новогоднюю ночь, когда оказалось, что средства радио и телетехники парализованы в доме (не присутствием ли какой-то иной, посторонней силы?) и нельзя достоверно сказать, когда наступит Новый год, Елена Сергеевна предложила встретить его «под Булата», о чём-то пошепталась с ним, и, когда стрелки часов сошлись на цифре «12», из-под стола ровно и гулко забухало торжественным лаем – ровно двенадцать раз. Мы чокнулись шампанским.
                А вы ещё спрашиваете, откуда я знаю, что она колдунья! <…>
                А ведь ей не всегда жилось легко. И, несмотря на все её чары, дом её не был полная чаша. Она делала цветы  для дамских шляпок и переписывала на машинке. Потом, в лучшие времена, перевела как-то для серии «Жизнь замечательных людей» книгу Моруа «Жорж Санд». Книга вышла двумя изданиями. Но об этом она не любила говорить, и о её переводах я узнал случайно, со стороны, как и о том, что однажды она расшифровала французскую записку Пушкина, над которой многие годы бились пушкинисты. «Да, было однажды», -- подтвердила Елена Сергеевна и замолчала. Это не составляло её тщеславия. Она была вдовой Булгакова.
                Но те, кто навещал её в тяжкие, голодные годы, рассказывали , что так же уютно горела большая лампа с абажуром на овальном столе («Никогда не сдёргивайте абажур с лампы, никогда не убегайте от опасности крысьей побежкой» ----предупреждал автор «Белой гвардии»), и так же весело поджаривались на сковородке тонкие ломтики чёрного хлеба, и так же красиво подавалась на пустой стол крохотная чашечка кофе.
                Да, она волховала. И мало кто из знавших её спасся от этих чар. Но если вы ещё сомневаетесь в магической, запредельной природе её естества, может, вас более убедят какие-то мелкие, чисто житейские случаи и факты, выдававшие её с головой. Господи, да я им прямой свидетель! Расскажу, пожалуй, ещё один эпизодик, мимолётный, но показательный.
                Было так. Ездила Елена Сергеевна в Париж, куда так стремился и не сумел попасть Булгаков. Она ходила по Парижу и говорила себе: «Миша, я вижу всё это, всё, что хотел ты видеть.» Между прочим, просила повести её и к чаше мольеровского фонтана: он показался ей беднее, скучнее, чем издали, преображённый вдохновением Булгакова… Но я не о том хотел рассказать. Из Парижа она привезла от Эльзы Триоле книгу для А. Т. Твардовского, антологию русской поэзии, где были и его стихи, переведённые Эльзой. Для Елены Сергеевны это был давно ожидаемый повод познакомиться с Твардовским, и она попросила меня, когда в редакции выдастся тихий час, Твардовский будет один и согласится её повидать, позвонить ей, она будет тотчас.
                День такой и час такой выдался вскоре. Я зашёл в кабинет Александра Трифоновича и предупредил, что его хочет навестить и передать ему книгу вдова Булгакова. Он охотно согласился принять её. Я тут же перезвонил Елене Сергеевне, что она может приехать. Она радостно спросила: «Когда?» -- «Да сейчас». --–«Так ждите меня», ----сказала она и повесила трубку. 
                В редакции «Нового мира» Елена Сергеевна никогда прежде не бывала, и я решил, что спущусь встретить её у подъезда, провожу к себе в кабинет на второй этаж, чтобы она отдышалась с дороги, а потом проведу к Твардовскому. Я прикинул, сколько времени понадобится ей, чтобы собраться, и, зная, как тщательно готовится Елена Сергеевна к каждому своему выходу, рассудил, что никак не менее часа.  Мой звонок застал её наверняка врасплох, по-утреннему, в халате… Ей предстояло одеться, причесаться, потом найти такси, что не всегда легко сделать у её дома, или проехать  три остановки на троллейбусе, пройтись немного, разыскать наш Малый Путинковский, подняться по лестнице… Словом, раньше чем  минут через сорок ждать её нечего, решил я, и углубился в чтение корректуры, расчитывая заранее выйти её встретить.
                Прошло пять --- семь минут. В дверь постучали. Я поднял глаза над вёрсткой… На пороге стояла Елена Сергеевна в весеннем чёрном пальто, в шляпе с лёгкой вуалью,  изящная, красивая,  улыбаясь с порога. «Как?! –вскричал я. – На чём же вы…» «На метле», -- не смутившись ни капли, призналась она и радостно засмеялась моей недогадливости.
                Итак, я, человек, чуждый всякому мистицизму и оккультным наукам, готов подтвердить под присягой, что в тот день она выбрала именно этот вид транспорта, потому что простейшие расчёты времени начисто исключают  всякую иную вероятность.
               Впрочем, эти её проделки не застали меня врасплох, потому что я был уже немного подготовлен к этому как чтением Булгакова, так и рассказами Елены Сергеевны о нём.
                Рассказы её были или смешные, бытовые – о Булгакове- застройщике, неплательщике налогов, или связанные с чем-то таинственным, полумистическим. Вспоминала она какой-то вечер в мае 1929 года (познакомились они в феврале), когда Булгаков повёл её в сумерках в полнолуние на Патриаршие пруды и слегка  приоткрыл завесу  над задуманным романом («Мастер и Маргарита» --- В. К.): «Представь. Сидят, как мы сейчас, на скамейке два литератора, а с соседней скамьи встаёт и обращается  к ним с учтивым вопросом удивительный господин в сером берете на ухо и с тростью под мышкой…»  Он рассказал  ей завязку будущей книги, а потом повёл в какую-то  странную квартиру, тут же, на Патриарших. Там их встретили какой-то старик в поддёвке с большой белой бородой и молодой малый лет двадцати пяти. Пока они искали квартиру, стучали в дверь, Елена Сергеевна всё спрашивала: «Миша, куда ты меня ведёшь?»  На это он отвечал только: «Тсс…» ---и прикладывал палец к губам. В какой-то комнате с камином, где не было света и только языки пламени плясали по стенам, был накрыт роскошный и по тем временам стол: балык, икра. Смутно говорилось, что старик возвращается из мест отдалённых, добирался через Астрахань. Потом сидели у камина, ворошили уголья. Старик спросил: «Можно вас поцеловать?» Поцеловал и, заглянув ей в глаза, сказал: «Ведьма».
                «Как он угадал?!» --воскликнул Булгаков.
                Потом, когда мы уже стали жить вместе, я часто пробовала расспросить Мишу, что это была за квартира, кто эти люди. И он всегда только «Тсс…» -- и палец к губам.
                Свою роль ангела – хранителя Булгакова  Елена Сергеевна знала твёрдо, ни разу не усомнилась, в трудный час ничем не выдала своей усталости. Она поддерживала его силы и охоту к работе своим не знавшим сомнений восхищением, безусловной верой в его талант.
                Когда мы стали жить вместе с Михаилом Афанасьевичем, -- вспоминала Елена Сергеевна, -- он мне сказал однажды: «Против меня был целый мир --–и я один. Теперь мы вдвоём, и мне ничего не страшно.»
                В их доме не мог поселиться дух праздности и уныния: рядом с Булгаковым никогда не было скучно. 
                Любила рассказывать Елена Сергеевна о домашних мистификациях, артистических проделках Булгакова. Вот как, по её словам, был начат «Театральный роман». Однажды вечером (судя по пометке в черновой тетради, это было 26 ноября 1936 года) Булгаков сел за бюро с хитрым видом и стал что-то безотрывно строчить в тетрадь. Вечера два писал так, а потом говорит: «Вот я написал кое-что, давай позовём Калужских (Ольга Сергеевна Бокшанская, секретарь дирекции МХАТа, сестра Елены Сергеевны, была замужем  за артистом Е. В. Калужским – примечание В. Лакшина). Я им прочту, но только скажу, что это ты написала.» Разыгрывать он умел с невозмутимой серьёзностью лица. Елена Сергеевна, по его сценарию, должна была отнекиваться и смущаться.
                Пришли Калужские, поужинали, стали чай пить, Булгаков и говорит: «А знаете, что моя Люська выкинула? Роман пишет! Вот вырвал у неё эту тетрадку.» Ему, понятно, не поверили, подняли на смех. Но он так правдоподобно рассказал, как заподозрил, что в доме появился ещё один сочинитель, и как изъял тайную тетрадь, а Елена Сергеевна так натурально сердилась, краснела и смущалась, что гости в конце концов поверили. «А о чём роман?» -- «Да в том и штука, что о нашем театре». Калужские стали подшучивать над Еленой Сергеевной, что-де она могла там написать? Но когда началось чтение, смолкли в растерянности: написано превосходно, и весь театр как на ладони. А Булгаков всё возмущался, как она поддела того-то и как расправилась с другим. Ловко, пожалуй, но уж достанется ей за это от персонажей!
                Было за полночь, Калужские ушли, Елена Сергеевна собиралась спать ложиться, вдруг во втором часу ночи телефонный звонок. Е. В. Калужский подзывает к телефону Булгакова: «Миша, я заснуть не могу, сознайся, что это ты писал…»
                Роман о театре, о котором Булгаков думал ещё с конца 20-х годов, после этого вечера стал писаться быстро, азартно. Булгаков читал главы  этой книги у себя дома Качалову, Литовцевой, Маркову. Елена Сергеевна вспоминала, что на одном таком чтении все очень веселились, а Качалов вдруг загрустил и сказал: «Смеёмся. А самое горькое, что это действительно наш театр, и всё это правда, правда…»
                Говорить о Михаиле Афанасьевиче публично, с эстрады Елена Сергеевна не соглашалась ни под каким видом, и я не сразу понял почему, ведь она так любила  всякое чествование его памяти и нас всех уговаривала выступать. На одном таком вечере  молодёжь  устроила Елене Сергеевне овацию. Её просили сказать хотя бы два слова, она отказалась наотрез. «Глупец, -- с неожиданной резкостью сказала она об одном из участников вечера, -- зачем он сказал публике, что я здесь? Я не могу говорить о Мише».
                А дома за ужином, успокоившись и развеселясь («У нас лучший трактир в Москве», --- повторяла она слова Булгакова), Елена Сергеевна рассказала.
                Как-то однажды, уже в пору своей предсмертной болезни, видя, как она измучилась с ним, и желая немного её отвлечь, Булгаков попросил её присесть на краешек постели и сказал:  «Люся, хочешь, я расскажу тебе, что будет? Когда я умру (и он сделал жест, отклонявший её попытку возразить ему), так вот, когда я умру, меня скоро начнут печатать. Журналы будут ссориться из-за меня, театры будут выхватывать друг у друга мои пьесы. И тебя всюду станут приглашать выступить с воспоминаниями обо мне. Ты выйдешь на сцену в чёрном бархатном платье с красивым вырезом на груди, заломишь руки и скажешь низким трагическим голосом: «Отлетел мой ангел…»  «И оба мы, -- рассказывала Елена Сергеевна, -- стали неудержимо смеяться: это казалось таким неправдоподобным. Но вот сбылось. И когда меня приглашают выступать, я вспоминаю слова Михаила Афанасьевича и не могу говорить.»
                Из всех способностей, какими одарены маги и волшебники, простейший и наиболее часто встречающийся дар --– прорицания. К тому же пророчество – любимая тема поэзии. Булгаков правильно рассудил, что рукописи не горят и верно напророчил будущее себе и своим книгам.

                Первая глава «Булгакиады» В. Я. Лакшина закончена. Вторую --– четвёртую главы я не даю здесь. Следующая глава – пятая.

                5. Камень Гоголя.

                Не все знают историю могилы Булгакова в Новодевичьем монастыре. Расскажу заодно и эту невероятную, но вполне правдивую притчу. Известно, что Булгаков благоговел перед Гоголем. Судьба связала его с ним и по смерти. Думая о Гоголе, Булгаков воскликнул, обращаясь к нему, как к учителю, в одном из своих писем: «…Укрой меня своей чугунной шинелью!»
                Так и вышло.
                Булгаков умер в марте 1940 года. Тело его сожгли, а урну похоронили в вишнёвом саду Новодевичьего некрополя, невдали от Чехова, среди могил старейших артистов Художественного театра. Долго на могиле его не было ни креста, ни камня – только прямоугольник травы с незабудками да молодые деревца, посаженные по четырём углам надгробного холма. Елене Сергеевне хотелось, чтобы памятник Булгакову был скромен и долговечен, а ничего подходящего не находилось. В поисках плиты или камня Елена Сергеевна захаживала в сарай к гранильщикам и подружилась с ними. Однажды видит: среди обломков мрамора, старых памятников мрачно мерцает в глубокой яме огромный чёрный ноздреватый камень. «А это что?» -- «Да Голгофа». – «Как Голгофа?» Объяснили, что на могиле Гоголя в Даниловом монастыре стояла Голгофа с крестом, символический камень, напоминающий о месте казни Христа. Камень этот, черноморский гранит, нашёл где-то в Крыму один из братьев Аксаковых, и долго везли его на лошадях в Москву, чтобы положить на могилу Гоголя. (Второй такой же Аксаковы привезут  великому артисту Щепкину – его можно видеть  на Пятницком кладбище.)
               Прах Гоголя ещё в 30-е годы был перенесён  на Новодевичье кладбище, а к очередному юбилею скульптор Томский сделал слащавый гоголевский бюст с золотой надписью под ним: «От Советского правительства», заменивший последний дар Аксакова. Хорошо ещё, что осталась в ограде надгробная плита из чёрного мрамора, с высеченной на ней эпитафией из пророка Иеремии, которую когда-то подыскал Хомяков: «Горьким словом моим посмеюся». Голгофа же с крестом, вытесненная колонной с беломраморным бюстом, нужна, понятно, не была. Её сбросили в яму.
                Вот этот-то многотонный камень извлекли с трудом с того места, где он лежал,  по деревянным подмостьям переволокли к могиле Булгакова, и глубоко ушёл он в землю. Гоголь уступил свой крестный камень Булгакову. Сбылось по слову: «…Укрой меня своей чугунной шинелью!»
                Теперь на надгробии два имени. Под тем же камнем покоится и урна с прахом Елены Сергеевны.
               В тот день, когда я видел её в последний раз, она была взбудоражена, тревожно-весела. Мы ехали на киностудию смотреть рабочий материал ленты «Бег». На Киевском мосту нас застала гроза. Крупный дождь забарабанил по крыше, как град. Над Москвою-рекой вспыхнула молния и прокатился гром. Елена Сергеевна переменилась в лице: «Дурной знак»». Забившись в угол на заднем сиденье «Волги», она твердила одно:  когда у Булгакова что-то снимали, запрещали, надвигалась нежданная беда, всегда случалась гроза.  Мы с женой пытались её разуверить, она сердилась: «У Миши это была верная примета». Вспоминала: так было и с последней пьесой. Четыре обсуждения и, до смешного точно, четыре раза гремела гроза.
                Мы вышли из машины под проливным дождём, три часа провели в просмотровом зале, а когда оказались снова на улице, сквозь быстро редевшие облака пробилось солнце, парок подымался над асфальтом. Елене Сергеевне картина понравилась. Вернее, ей заранее хотелось, чтобы картина ей понравилась, и она себя и нас убеждала: «Вы увидите, это даст дорогу Булгакову.»
                Мы разъехались по домам, но едва я вернулся к себе, как услышал её голос в телефонной трубке: ей хотелось поделиться своими уже немного отстоявшимися впечатлениями, расспросить меня. Она собиралась подробно разговаривать с режиссёрами (режиссёры этого фильма --– А. Алов и В. Наумов -- В. К.). Простились до понедельника: я уезжал за город.
                А гроза над Киевским мостом гремела не зря. Через день Елена Сергеевна умерла – внезапно и незаметно, будто отлетела.
                Был вечер с маревом над Витенёвским заливом, с багровым солнцем сквозь вечерний туман на исходе душного июльского дня, когда я узнал об этом. Для меня в этом  просвеченном заходящим солнцем мареве и растаяла она навсегда.
                А в девятый день на отпевании молодой, с умными внимательными глазами и негустой русой бородкой священник, мерно взмахивая кадилом, читал проникновенные слова прощальной молитвы. Мы стояли у самого входа в алтарь, за решётчатой его оградкой, в церкви Новодевичьего монастыря и держали тонкие церковные свечи. «Ныне отпущаеши… по глаголу своему – с миром.»
                От платы священник отказался, пояснил, что хороошо знает, кого отпевал сегодня, и, смущаясь, попросил, если можно, подарить ему книгу Булгакова… Кажется, речь шла о синем томике «Избранной прозы». Известный в журнальном варианте «Мастер» ещё не включался у нас  тогда в книги.

                6. «…Ваш роман вам принесёт ещё сюрпризы».

                Новый роскошный том с тремя романами Булгакова вышел уже после смерти Елены Сергеевны. События, разыгравшиеся вокруг него в учреждении, издававшем книгу, могут служить ещё одним штрихом к моему рассказу. Ибо вновь, и в который уж раз, наглядно обнаружилось неискоренимое присутствие рядом с именем Булгакова неких иррациональных сил --- по-видимому, неизбежное следствие его длительной предосудительной связи со всяческой мистикой и чертовщиной.
                Поначалу ничто не предвещало беды. Попечительно предусмотрено было, что бо’льшая часть 30-тысячного тиража будет продана за границей, как водка или меха, и книгу не поскупились одеть в соблазнительный, под свиную кожу, светло-кофейный и красновато мерцающий балакрон.  В таком балакроне, выписанном по контракту откуда-то из Голландии, выходили до той поры по преимуществу труды лиц особо значительных, но за Булгакова кто-то тайно поворожил, и роскошный переплёт  разрешили. (В скобках замечу, что Ахматова издавалась следом и, как обычно, была неудачницей. Некто приметил и сигнализировал по инстанциям, что в балакрон одевают, как нарочно, былых литературных отщепенцев. «Раздеть Ахматову!» -- выдохнул в припадке суеверного ужаса оробевший издательский директор.)
                Но настоящие чудеса начались чуть позднее.
                Приметили в какой-то день навещавшие издательство литературные граждане подозрительную возню возле киоска в вестибюле. Стучали молотком, навешивали новую дверь с аршинными петлями на книжный чулан, вдевали в ушки полупудовый чугунный замок:  по особому распоряжению  готовились к приёмке булгаковского тиража.
                И не напрасно беспокоились. Уже шныряли по этажам уполномоченные профкома, тщательно выверяли списки сотрудников. Каждый редактор имел право приобрести за наличные один экземпляр: Булгакова выдавали как экспертную белорыбицу к празднику. Тоскуя, с искательными глазами ходили авторы, выспрашивая тщетно, не обломится ли им экземплярчик. «Этим вопросом занимается лично товарищ директор», -- объясняли им доверительно. Бог мой, да никто и не предполагал, что Булгаков появится на книжном прилавке и что мужик понесёт его с базара как Кожевникова или Федина! Но коли выдавали, распределяли, как было не попытаться достать?
                В день появления книг в балакроне издательство не работало. Комнаты и коридоры жужжали, как потревоженный улей. Не возобновилась работа и на другой день. А на третий встали подсобные службы.
                Был час обеда, когда буфетчица Люся захлопнула дверь перед возмущённой толпой, оставив сотрудников без шницелей и морковных котлет. Лицо её было надутое, обиженное, как будто её безбожно обсчитали. Пробовали навести мосты. Вступать в переговоры Люся долго отказывалась, но вдруг размякла и сморкнулась обиженно: «Булгакина распределяли? Вам нужен, а я что --–пшено?»
                Послали ходоков к директору за книгой для буфетчицы.
                И в эту минуту встал лифт.
                Начхоз буровил невнятное, высоко поднимая густые брови, и те, кто уже читал роман Булгакова, утверждали потом, что отчётливо слышали слова Алоизия Могарыча: «Купорос!.. Одна побелка чего стоила.» Пристали к нему решительнее – он не сдавался. «Да что вы, товарищи? Пора на ремонт. Прохилактику когда делали? Случись что, Пал Семёныч отвечай?» «Да ведь годами ничего не было, и лифт ходил!! Не пешком же на 6-й ползать?» -- возмущались сотрудники.
               Лифт не работал уже неделю, и все, не исключая и литературных корифеев, восходили пешком по крутой лестнице, задыхаясь от сердцебиения и пережидая на площадках, пока не догадались поговорить с Пал Семёнычем душевно. «Книгу давали? Ну вот», -- молвил он, застенчиво ковыряя пальцем в стене.
                Принесли начхозу книгу в тёмно-красном балакроне. В ту же минуту лифт покорно дрогнул, зажужжал и стал ходить вверх – вниз как ни в чём не бывало.
               А в обширной приёмной перед директорским кабинетом тем временем что ни день роилась и густела толпа. Это были люди солидные, с новенькими папками и чемоданами «дипломат».  Они сидели по стенам в креслах в ожидании приёма, терпеливо разглядывая портреты Горького и Сулеймана Стальского в большой мохнатой папахе. И лишь самые важные, подъезжая в казённых машинах, скользили мимо секретарши вне очереди за клеёнчатую дверь.
            В кармане у каждого лежала бумага – фирменный бланк с синим, чёрным или красным грифом наверху. Во всех бумагах было одно: ведомство, министерство, главк или комитет убедительно просили  выделить им для неотложных производственных нужд …надцать экземпляров книги в балакроне. Несли и несли бумаги от треста Главрыба  и журнала «Вопросы нумизматики». Комитета по рационализации и управления Союзмехтехники – и каждая была подписана не меньше чем первым заместителем, а случалось, и самим.
            Со лба директора не сходила испарина. Он встречал, жал руки, подписывал, выслушивал комплименты, благодарил  и ждал на пороге следующего. Это был его звёздный час. Но всякий раз что-то вздрагивало и отрывалось у него внутри, когда он брал красный карандаш, долго вертел его в руках, вглядываясь в размашистую руководящую подпись, и там, где просили 7, соглашался на 3, там, где молили о 4, разрешал один.  Толстый красный карандаш чертил в углу бумаги наискосок: «Выд. 2 (два) экз. для Мин.
коммун. хоз. согласно отн. и личн. договорен.»
                Добром это кончиться не могло. Лифт уже ходил и буфет работал, когда однажды к началу рабочего дня появились в издательстве двое аккуратных молодых людей в штатском, скромно представились, показав красные удостоверения, и приступили к тихим занятиям. Это грянул ОБХСС.
                Инспектировали директорский книжный фонд, листали расписки рядовых сотрудников и важных получателей.  Причина узналась позднее.  На Кузнецком мосту и у памятника Первопечатнику, где гуляют, негромко переговариваясь, симпатичные граждане  с огнём тайного вожделения  в глазах и книгами, засунутыми за отворот пальто, случилась сенсация. Том Булгакова, шедший накануне за восемь червонцев, внезапно упал до 50 рэ. Встревожились книголюбы, и те, кто приглядывает за книголюбами, тоже обеспокоились. Кто-то наводнил рынок по меньшей мере тысячью новеньких экземпляров в балакроне. Чудилась крупненькая афера.
                Сотрудники ходили потерянные, переговаривались вполголоса, жалели директора и в душе прощались с ним. К счастью, вскоре выяснилось, что издательство лихорадило напрасно: замок на киоске был надёжен и криминальных упущений в распределении книг в балакроне не обнаружено.
                Позднее следствию удалось установить, что сотни пачек книг таинственно исчезли из длинного, серебристого, наглухо запертого и опломбированного автофургона на перегоне из Ленинграда, где печатался тираж, в Москву. При этом, по слухам, не пострадали транспортируемые тем же рейсом пособия для занимающихся в сети политпросвещения, логарифмические таблицы Брадиса, а также новенькие поэтические сборники «Дрозды» и «Майское утро».
                Вот и представьте: лунная ночь, сверкающая лента  Ленинградского шоссе, новейший гигантский трейлер, мчащийся на предельной скорости с ослепительными жёлтыми фарами… И отчаянные русские мафиози в чёрных полумасках, останавливающие фургон посреди дороги, чтобы похитить из него… романы Булгакова. Это ли не дьяволиада?

                7. Письмо из Подмосковья.

                Впрочем, феноменальная посмертная слава пришла к Булгакову не в одночасье. На моей памяти начиналась его вторая литературная жизнь.
                В 60-е годы у многих читателей сложилось впечатление, что в нашей литературе, помимо хорошо известных лиц, чьи адреса и телефоны можно найти в справочнике Союза писателей, тайно работает ещё один --– и незауряднейший --– современный прозаик. Книги Булгакова появлялись будто из-под земли, с малыми интервалами, одна за другой и имели нарастающий успех, каждая последующая лучше предыдущей. Мне выпала редкая удача – писать о книгах Булгакова по свежему следу, писать о нём как о современнике. В 1962 году вышла «Жизнь господина де Мольера». Потом появились «Записки юного врача» (1963), «Театральный роман» (1965), и, наконец, «Мастер и Маргарита» (1966 -- 1967). Я откликался на эти книги рецензиями, статьями, будто на новинки живущего рядом писателя, спорил с критиками, которые пытались оттеснить его в тень.  Читателей взволновала судьба Булгакова, потрясли его книги. И я стал получать от них письма.  Лишь по поводу спора вокруг «Мастера и Маргариты» я получил их больше полусотни.
                Об одном из писем хочу рассказать. Шли последние недели моей работы в «Новом мире», когда однажды положили мне на стол коричневую, изжёванную при пересылке бандероль, прочно увязанную шпагатом и обклеенную со всех сторон марками. Обратного адреса на бандероли не было. С тоскою подумал я, что вот ещё кто-то прислал на отзыв свою работу в робкой надежде напечататься, и, скорее всего, понапрасну: случись даже, что рукопись хороша, я вряд ли успел бы что-либо сделать для её автора.. В бандероли, однако, оказалась не рукопись.  То была книга всамодельном зелёном переплёте с обтрёпанными полями, карандашными пометками – читанный, видно, десятки раз и не одним читателем роман «Мастер и Маргарита», аккуратно вырезанный из старого комплекта журнала «Москва». Вместо послесловия домашний переплётчик  подшил к книге мою статьью о романе.
                Я держал в руках трогательный читательский «конволют», как выражаются библиофилы (такие мне уже приходилось видеть), но не понимал, зачем он мне прислан, пока из книги не выпало письмо. Вот оно:
                «Я не буду уже знать, получили ли Вы принадлежащее Вам (бандероль будет отправлена после меня), но если даже и нет, то всё же мне легче думать сейчас об адресате неведомом, чем заведомо недостойном.
               Эту книгу мне некому оставить («После тяжёлой и продолжительной…»). Распорядитесь ею Вы по своему усмотрению.
             Говорят: книга -- друг. Пусть так. Но для меня книга была чем-то большим.  Мне книга приносила ту радость духовного единения, какую мы так тщетно стремимся получить в общении с людьми. С книгой мы до конца понимаем друг друга. Здесь гармония. Здесь восторг. Здесь что-то от кирилловских «пяти секунд»… Есть любимые писатели, любимые вещи, места… и часто возвращалась я к ним, к этому спокойному и привычному миру. Но вот – Булгаков, и всё отодвинуто.
                Не Вам мне рассказывать о действии на нас этой книги, но я хочу сказать: разве можно остаться равнодушным, разве можно без слёз слушать: «…Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землёй, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший.» Или: «…он отдался с лёгким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна успокоит его…» Или: «Навсегда!.. Это надо осмыслить…»
              Так ведь это что же, это же тёплое, живое сердце бъётся в ваших руках! Да… Это надо осмыслить… А слова, что слова? Только  пылкое наше воображение  доскажет нам их. Не в том дело, что даже сам сатана предстал пред нами добрым гением. Дело в бездомновском «караул!»
              Людей ведь не убеждают ни слова, ни страдания человека… В тебе, может быть, бомба отчаяния разорвалась, а люди скажут: пьяный, что ли… Не знаю, но для меня этот «караул!» достоин «кисти винограда» у Достоевского…
                Беспокою Вас последний раз. Желаю Вам ещё долгие годы…»
                Письмо заключали несколько добрых слов, обращённых ко мне лично, и подпись стояла «Е. С.» и дата: 15.XI-69 г.
                Я вспомнил, что однажды уже получал письмо от этой женщины по поводу какой-то журнальной драки, в которой мне пришлось участвовать. Это была фельдшерица районной поликлиники из подмосковного городка Калининграда Е. С. Вертоградова. Посмотрел ещё раз на дату --–15 ноября, а на дворе был конец декабря. Стало быть, бандероль с письмом ждала где-то, пока её не стало.  Тот, кому она доверяла, выполнил её последнюю волю, и я получил подарок с того света. Не знаю и, наверное, не узнаю теперь никогда, какую жизнь прожила эта женщина, сколько ей было лет, от чего она умерла. Но её любимая книга в самодельном переплёте с коленкоровыми уголками осталась у меня как память о ней, окликнутой гением Булгакова и благодарно отозвавшейся ему на вершине человеческого страдания.
                Благодаря ей, этой подмосковной медсестре, я снова думал о романе Булгакова. О том, чего не сумел выразить и договорить в своей статье о «Мастере» и на что она предсмертным, вещим знанием мне указала. Думал о том, как сильно и пророчески, выше любых слов, связаны в теме смерти боль перехода в небытиё, страх полного уничтожения и надежда на вечную память. Как хочется, наверное, уходя навсегда, удержать с собой и сохранить, конвульсивно сжав в горсти, всё любимейшее на земле, победить отчаяние беспамятства, победить смерть чудом и остаться присутствовать в этой жизни пусть в виде незримого дыхания, прозрачной платоновской «тени». И, может быть,правда, что безверие Ивана Бездомного и его готовность закричать «караул!» при одном приближении чуда губительнее других видов разрушения?
                А ещё думал я о том, что не напрасно сказал Булгаков: пусть каждому сбудется по вере его. Он верил в своих будущих читателей, как в часть второй своей жизни, знал, предчувствовал, что книгу его прочтут, особенный голос его расслышат, и эта вера не обманула его.

                А теперь --– рассказ о вечере памяти Елены Сергеевны Булгаковой --–  вечере, проходившем 19 декабря 1990-го года.
                Из воспоминаний Юрия Кривоносова:
            
             << Случай беспрецедентный --– творческий вечер, посвящённый памяти не самого писателя, а его жены… Именно жены, так как назвать Елены Сергеевну Булгакову вдовой просто язык не поворачивается – какая же она вдова, , если писатель он бессмертный! Общение их происходило и после его ухода за видимый горизонт --–«Письма на тот свет», которые она ему писала, их встречи и беседы во сне, устные рассказы Михаила Афанасьевича, которые она записывала по памяти в последние свои годы, дневники и письма, в которых он как бы продолжал жить на этом свете…
               Вечер проходил под эгидой союза театральных деятелей – по-старому ВТО – в уютном доме Ермоловой, что на Тверском бульваре. Главной движущей силой в его подготовке стали невестка Елены Сергеевны – Елизавета Дмитриевна (Лиля) Шиловская и Софья Станиславовна Пилявская, которая вела этот вечер.
                Ещё при входе гостей встречала сама Елена Сергеевна – «от мала до велика»: на стенде были собраны её фотографии за разные годы, впервые представленные широкой публике. В зале играл камерный оркестр, горели прожектора --–работало телевидение, выступали литературоведы, искусствоведы – театроведы, знаменитые актёры читали отрывки из произведений Мастера и даже фрагменты  его писем Елене Сергеевне… Перечисление имён заняло бы слишком много места, назову лишь двух булгаковских «мольеров» -- Олега Ефремова и Сергея Юрского (т. е. двух исполнителей главной роли в спектакле «Кабала святош – В. К.).
                Старейший знаток театра Виталий Яковлевич Виленкин… рассказал о своих встречах  с супругами Булгаковыми, о светлых и мрачных днях, связанных у них с МХАТом, Владимир Якрвлевич Лакшин вспоминал свои беседы с Еленой Сергеевной, о её сотрудничестве с «Новым миром», завершившемся  публикацией «Театрального романа»…
                Самое удивительное, что вечер этот не был приурочен ни к какой дате, -- проходил он 19 декабря 1990 года, а день рождения Елены Сергеевны --–21 октября, до круглого юбилея – столетия – вообще оставалось целых три года. Вот просто так, взяли и вспомнили хорошего человека. И только сейчас, через годы, я понял, что повод-то был, и повод замечательный, хотя он  себя и не оставлял напоказ: к этому времени  все произведения Михаила Булгакова вышли в свет! И вышли они благодаря Елене Сергеевне, жизненный подвиг которой  был теперь завершён. И будем считать, что именно этому и посвящался такой необыкновенный вечер…>>.

                А теперь – рассказ о юбилейном вечере Михаила Афанасьевича Булгакова – как праздновали 100 лет со дня его рождения (Москва. 14 мая 1991 года).
                Из воспоминаний Юрия Кривоносова:
                << Это был удивительный вечер – в зале, где всегда были «самые – самые», праздновался триумф Михаила Булгакова. Ещё не распался Советский Союз, ещё свобода и гласность были только провозглашены, ещё «мальчики из девятки» суетились в фойе и в зале потому лишь, что в президиуме восседала «первая леди» -- супруга последнего генерального секретаря  той самой партии, что запрещала все книги и спектакли великого сына России, а он уже завладел душами и умами миллионов людей на всей планете. Не генеральный секретарь, разумеется, а Михаил Афанасьевич Булгаков  (генеральный секретарь ЦК КПСС – имеется в виду М. С. Горбачёв – В. К,). И уже «мальчики» не осмеливались хватать за фалды фоторепортёров, и мне удалось без помех снимать это торжественное событие. И помнится, подумалось тогда: а ведь отмечаем мы не столетие со дня рождения писателя, а просто его Столетие, той второй даты – что через чёрточку – не существует:  жив он! И будет жить вечно, пока живы его книги и люди, которые их читают. И вспомнились слова из «Мастера и Маргариты»: «Бессмертие… пришло бессмертие… Чьё бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор…»
                Юбилей Михаила Булгакова отмечался грандиозно – ничего подобного при чествовании других писателей припомнить невозможно. Об этом может свидетельствовать уже краткий «хронометраж» того тёплого солнечного месяца мая 1991 года.
                Начало месяца – открытие нескольких выставок, посвящённых жизни и творчеству писателя.
                13 и 14 мая – Всесоюзная научная конференция в Институте мировой литературы (Москва),  на которой было зачитано более двадцати докладов.
                14 мая – презентация экспозиции во МХАТе – «Михаил Булгаков и Художественный театр».
                14 мая – Торжественное заседание в Колонном зале Дома союзов. Прямо с заседания многие его участники поспешили на вечерний  поезд, чтобы утром успеть на панихиду по Михаилу Булгакову в Киеве.
                15 мая – день рождения писателя. При большом стечении публики прошла панихида в Кресто-Воздвиженской церкви, что на киевском Подоле. Именно в этом храме… был крещён младенец, наречённый Михаилом…
              С панихиды все отправились на Андреевский спуск к дому № 13, где состоялось торжественное открытие мемориального музея Михаила Булгакова. Как водится в таких случаях, произносились речи, говорилось о том, каким замечательным и необыкновенным писателем был юбиляр… И последнее утверждение тут же получило чудодейственное согласие небес: как только прозвучали слова: «Итак, мы открываем Дом Булгакова», внезапно среди солнечного дня сверкнула молния, и раздался могучий раскат грома. Это отсалютовала невесть откуда взявшаяся в самом зените маленькая, как пятнышко, совершенно круглая тучка. Это было настолько по-булгаковски, что все дружно засмеялись и устроили настоящую овацию этому на редкость вовремя свершившемуся чуду. А когда подняли вновь головы, никакой тучи и в помине не было – в беспредельной синеве господствовало лишь одно солнце… Мистика, да и только!
                В майские дни 1991 года москвичи  отмечали столетний юбилей Михаила Булгакова грандиозным действом – вокруг Патриарших прудов состоялся весёлы й праздник, участие в котором принимали многие герои романа «Мастер и Маргарита» -- именно с этим произведением писателя теперь накрепко связан уютный уголок Москвы. Разумеется, была создана обстановка, напоминающая двадцатые и тридцатые годы, сооружён трамвай той поры, правда, на автомобильной базе, но «совсем как настоящий», наполненный публикой, наряженной соответственно той эпохе. Было много музыки, смеха, читались фрагменты романа – словом, окунулись в далёкое прошлое… Всё было почти так же, как в тот жаркий весенний день, когда начиналось действие романа, только на «скамейке Воланда» -- второй справа от Патриаршего переулка – рядком сидели пожилые женщины, вероятно, бегавшие тут ещё девчонками, когда -- чтобы заподозрить в одной из них ту  злокозненную Аннушку, что пролила на рельсы подсолнечное масло…
                Какая великая сила всё-таки заключена в произведениях великих писателей, что люди начинают верить в то, что «всё так и было», -- разве не так же точно тысячи и тысячи паломников многие годы устремляются на высокую скалу, вознесённую над Рейном, чтобы поклониться памяти красавицы Лореляй, образ которой создал великий Гейне… >>.
                Из воспоминаний С. Пилявской, выдающейся актрисы МХАТа – «По долгу памяти»: 
                << … В 1967 году для работы на втором курсе Школы – студии я взяла отрывок из булгаковской пьесы «Кабала святош». Работа была принята кафедрой, и опять я взяла ещё одну сцену. На третьем курсе мне было рекомендовано подумать о дипломном спектакле целиком  для четвёртого курса. Я заробела – уж очень ответственно, но Люся так этим загорелась, что даже кричала на меня за то, что я сомневаюсь. Елена Сергеевна  готова была вынести в студию весь свой дом и купить на костюмы любые материи и в любом количестве.
                «Кабалу» приняли хорошо, и на другой день спектакль играли уже для публики, а главное – для Елены Сергеевны. Она была с сыном Сергеем и с внуком Серёжей. Оказывается, в этот вечер были ещё Рихтеры, Журавлёвы, Лакшин и ещё какие-то знакомые Елены Сергеевны. Я волновалась очень, и мне было не до публики. Опять были два подноса, и в конце – роскошный букет…
                После за кулисы к дрожащим артистам пришла Елена Сергеевна и стала их благодарить. Но вдруг, судорожно всхлипнула, укрылась за ширмой и оттуда, преодолевая слёзы, снова заговорила, находя новые слова благодарности замершим в волнении ребятам. Они и я понимали, что это преувеличение, благодарность не столько за игру, сколько за любовь к автору, почти все пьесы были ещё под запретом, но все мы в тот вечер были счастливы. Второй и последний спектакль ребята играли вдохновенно, и все шептали перед выходом: «В последний раз!»…
                Елена Сергеевна привела  в театр специалиста из МИДа, и он записал всё на плёнку (она потом «пропала»). На следующий день у неё дома был банкет. Около двух часов ночи я с трудом увела моих артистов. Когда мы вышли из подъезда, Люся бросила нам из окна цветы, которые стояли в вазе. Кто-то из мальчиков встал на колено, приветствуя хозяйку, а за ним и остальные. На память об этой встрече осталось фото >> (из книги Ю. Кривоносова «Михаил Булгаков. Фотолетопись жизни и творчества»).

                Сейчас Михаил Афанасьевич Булгаков – один из самых востребованных прозаиков и драматургов. Его книги издаются во всём мире на разных языках. Его пьесы идут во многих театрах и в нашей стране, и за рубежом. И не только пьесы – много раз инсценирован роман «Мастер и Маргарита», инсценирована повесть «Собачье сердце». 

                Много исследователей жизни и творчества Михаила Афанасьевича Булгакова и у нас в стране, и в  других странах. И постоянно растёт число его читателей и почитателей, к числу которых отношу и себя, и всех, кто прочитал мою работу о Нём.
               
Я заканчиваю мой цикл лекций о Михаиле Афанасьевиче Булгакове на этой мажорной ноте. Большое Спасибо вам, друзья мои, за то что у вас хватило терпения прочитать их. Спасибо за то, что были со мной эти несколько часов. Со мной – автором булгаковского цикла, и – с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым – нашим Любимым Писателем!! Здоровья вам и Удачи во всех ваших делах!!!
               
               

               
   
               
               
               


               
 
               
               
               

               
               
               
   
 

   
 
             

                А теперь – снова о жизненном пути Булгакова: опять – Испытания…

                10 сентября 1939 г. Булгаковы выезжают в Ленинград,там на них обрушивается беда.

                Из дневника Елены Сергеевны:

                «11 Сентября. Астория… Чудесный номер, радостная телеграмма Якову… Гулять.  Не различал надписей на вывесках (Булгаков – В. К.), всё раздражало – домой. Поиски окулиста.
                Кое-что поясню: начало смертельной болезни сопровождалось ухудшением зрения. Он в это время уже ходил в чёрных очках – и закончит свою земную жизнь полуслепой.

                Но – снова – из дневника Елены Сергеевны:

                «12 сентября. Молния Якову. Ночной разговор из Москвы от Леонтьевых… Страшная ночь…
               15 сентября. Приезд в Москву. Яков – машину… В постель Мишу…
                26 сентября. Углублённый в себя взгляд, мысли о смерти, о романе…»

                В декабре 1939-го Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна  поехали  в подмосковный санаторий «Барвиху». Как только они вернулись, Булгаков пишет своему другу детства Александру Гдешинскому в Киев:
                «Ну вот, я и вернулся из санатория. Что же со мною? Если откровенно и по секрету тебе сказать, сосёт меня мысль, что вернулся я умирать… во мне происходит, ясно мной ощущаемая, борьба признаков жизни и смерти. В частности, на стороне жизни – улучшение зрения…»
                Да -- и такое было -- стремительно ухудшавшееся зрение ненадолго улучшилось.  И сейчас, за несколько месяцев до ухода улучшение подарило Булгакову надежду, и он начинает 6 января 1940 г. новую пьесу. В --записках Елены Сергеевны – план этой несостоявшейся пьесы (она так его помнит) – размечены четыре акта, семь картин… Написанной ей быть не суждено – помешают тяжёлая болезнь и смерть… А назвать свою несостоявшуюся пьесу Драматург планировал – «Ричард I (или «Ласточкино гнездо»). Наверное, это был бы ещё один шедевр Булгакова --– Драматурга. Но… – увы –-- не случилось…
                Но мы забежали немного вперёд. Перенесёмся в конец 1930-х – начало 1940-го года…

                Из дневника Елены Сергеевны Булгаковой:

                1 января [1940 г. – В. К.). Ушёл самый тяжёлый в моей жизни 1939 год, и дай Бог, чтобы 1940-й не был таким… (Если б жена Писателя знала, что именно 1940-й год принесёт ей разлуку с Михаилом Афанасьевичем – разлуку в земной жизни… -- В. К.) Мы вчетвером -- Миша, Серёжа (наверное, пасынок Булгакова --– В. К.), Сергей Ермолинский и я -- тихо, при свечах, встретили Новый год: Ермолинский – с рюмкой водки в руках, мы с Серёжей – с белым вином, а Миша – с мензуркой микстуры…»
                «13 января. Лютый мороз, попали на Поварскую в Союз. Миша хотел повидать Фадеева,  того не было. Добрались до ресторана писательского, поели… Я – котлеты из дичи, чудовищная гадость,  после которой тошнило. Бедствие столовки этой, что кто-нибудь подсядет непременно. Назойливые вопросы о болезни, Барвихе и т. д.
                11 февраля Булгаков подарил Елене Сергеевне свою фотографию с замечательной надписью: «Жене моей  Елене Сергеевне Булгаковой. Тебе одной, моя подруга, подписываю я этот снимок. Не грусти, что на нём чёрные глаза (в тёмных очках): они всегда обладали способностью отличать правду от неправды.»

                А теперь – снова слово Варлену Стронгину (из книги «Три женщины Мастера):

                << Булгаков безмерно верил жене, но о зоркости и прозорливости своих глаз напоминает после появления в доме Фадеева, видя его неравнодушие к Елене Сергеевне.
                Имя Александра Фадеева сравнительно недавно исчезло с фронтона Дома литераторов, настолько велика была сила инерции этого писательского властелина, гордо правившего в литературе в сталинские годы. Его настоящая фамилия – Булыга, видимо, казалась ему несозвучной с псевдонимами большевистских лидеров, и он выбрал себе более благозвучную – Фадеев.  Случилось это после выхода в свет романа «Разгром», имевшего немалый успех у читателей, и благожелательно встреченного критикой. В центре [Разгрома] был образ командира партизанского отряда Левинсона, подавляющего в себе слабости и обладающего несокрушимой силой воли. Ему противостоит другой командир – Мечик, раб своих слабостей, соединяющий в себе революционную фразеологию с мелкобуржуазной идеологией. Фадеев, как покажет жизнь, станет Левинсоном и Мечиком в одном лице. Родившись в городе Кимры, в фельдшерской семье, он провёл детство в Южно -- Уссурийском крае, где его отец владел земельным наделом. Учился во Владивостоке, в коммерческом училище, из 8-го класса которого ушёл в революционное подполье. Участвовал в партизанском движении, затем воевал с Колчаком и далее, учась в Горной академии, был на партийной работе. Удачные опыты в литературе позволили ему стать большевистским руководителем писателей. Он возглавил Президиум писательского Союза, а затем стал его первым секретарём. Неуклонно стоял на страже интересов партии в борьбе с троцкистами и прочими уклонистами от линии партии, без колебаний визировал поступающие из НКВД ордера на аресты писателей. Малоизвестный в народе драматург Михаил Булгаков не  вызывал у него особой непроиязни, ордер на его арест от Ягоды не приходил, и Фадеев отдал молодого писателя на растерзание его завистливым коллегам (имеется в виду травля Булгакова в печати – критиков и «собратьев» -- писателей --–В. К. ).
                В 1939 году Александра Фадеева наградили орденом Ленина, и он уже не боялся проявлять свои слабости. Он стал пить, увиваться за женщинами, следует один запой, другой, одна любовница сменяла другую. Отрезвев, напрашивается на приём к Сталину, жалуется ему на пьянство и другие пороки некоторых писателей. Сталин не сочувствует ему, говорит, что у него нет других писателей, «работайте, товарищ Фадеев, с теми, что есть.» Пьянки продолжаются. В окружении подхалимов, которые докладывают ему, что вождь хорошо отозвался о пьесе Булгакова «Батум», хотя и запретил её постановку, Фадеев решает поближе познакомиться с её автором. Сегодня Сталин запретил, а завтра… Тем более пьеса о его революционной юности. Один из подхалимов с ухмылкой говорит Фадееву, что, в общем-то, дни Булгакова сочтены и у него весьма интересная и красивая жена, стоит приударить за ней.
                У Фадеева с женой, актрисой МХАТа Ангелиной Степановой, жизнь сложилась не очень удачно. До Фадеева она была влюблена в драматурга Николая Эрдмана, даже ездила к нему в ссылку (это за него заступился Булгаков – написал письмо Сталину, чтобы вызволить опального драматурга из ссылки – В. К.), чего Фадеев простить ей не мог и при каждом удобном случае изменял супруге. Позвонил Булгакову, чтобы навестить больного, но в последний момент ехать не решился, на разведку послал близкого ему писателя Константина Федина (будущий после гибели Фадеева многолетний первый секретарь Союза писателей СССР -- В. К.). О его приходе вспоминает Елена Сергеевна:
                << Когда Миша уже был очень болен и все понимали, что близок конец, стали приходить кое-кто из писателей, кто никогда не бывал… Так, помню приход Федина. Это --- холодный человек, холодный, как собачий нос.
                Пришёл, сел в кабинете около кровати Мишиной, в кресле. Как будто по обязанности службы, быстро ушёл. Разговор не клеился. Миша, видимо, насквозь всё видел и понимал. После его ухода сказал: «Никогда больше не пускай его ко мне.» Другое дело – Пастернак. Вошёл
с открытым взглядом, лёгкий, искренний, сел верхом на стул и стал просто, дружески разговаривать, всем своим существом говоря: «Всё будет хорошо», -- Миша потом сказал: «А этого всегда пускай, я буду рад». >>
                Познакомились Булгаков и Пастернак 8 апреля 1935 г. во время вечера на квартире драматурга Константина Тренёва. Пастернак предложил тост за Булгакова как «незаконное явление» в советской литературе. Им бы раньше дружески сойтись – двум удивительным Творцам --–поэту и прозаику Борису Леонидовичу Пастернаку и прозаику и драматургу Михаилу Афанасьевичу Булгакову! Как долго они могли бы дружить --–эти два Гения с солнцем в душе!! Но, к сожалению, дружески они поговорили только один раз, когда один из них (Булгаков) лежал уже на смертном одре…
               Вернёмся к книге Варлена Стронгина:
              << 15 февраля 1940 года, за месяц до смерти Булгакова. …
             «…позвонил Фадеев (это опять записывает  Елена Сергеевна --–В. К.) с просьбой повидать Мишу, а сегодня пришёл. Разговор вёл на две темы: о романе и о поездке Миши на юг Италии, для выздоровления. Сказал, что наведёт все справки и позвонит».  Но не позвонил. После его прихода у Булгакова резко ухудшилось состояние, «углублён в свои мысли, смотрит на окружающих отчуждёнными глазами. Ему сейчас неприятен внешний…» -- ставит многоточие Елена Сергеевна.
            Судя по всему, недостаёт слова «вид». Но чей? По всей вероятности – Фадеева. У него правильные черты лица, он внешне выглядит привлекательно, но злой характер, коварство выдают равнодушные, жестокие глаза. Елена Сергеевна не уточняет имя неприятного Мише посетителя. От него зависит выход книг мужа. А издать их – цель её жизни. Булгаков расстроен, видя, от какого человека зависит судьба его и других писателей. Самочувствие ухудшалось.
             И болезнь довершала своё чёрное дело. Осенью 1939 года Булгаков с женою вернулся из Ленинграда, и врачи немедленно уложили его в постель. Он рассказал Сергею Ермолинскому, как будет развиваться болезнь (уточню --– что у Булгакова был гипертонический нефросклероз --  болезнь, которая 33 года назад свела в могилу его отца; и, что интересно – в этом же возрасте – В. К.):
              «Он называл недели, месяцы  и даже числа, определяя все этапы болезни .  Я не верил ему, но дальше всё шло как по расписанию, им самим начертанному.»
               Пожалуй, лишь Сергей Ермолинский, жена и сёстры Булгакова подробно и доподлинно знали о тех страшных муках, которые он испытывал в последнее время.
                Он страдал и оттого, что не успел попросить прощения у своей первой жены –Татьяны Никотаевны Лаппа.
               «Всё, что сделала для меня Таська, не поддаётся учёту», --- вспоминал он свои слова. Однажды, когда мозг его был ясен, он вызвал к себе младшую сестру Лёлю и шепнул ей, чтобы она разыскала и попросила Тасю заехать к нему. Через неделю сестра сообщила ему, что Татьяны Николаевны в Москве нет. Она, по всей видимости, давно покинула столицу, и где живёт сейчас --–неизвестно. Он слушал Лёлю напряжённо, лицо его казалось окаменевшим. Сергей Ермолинский так описал эту сцену: «Он знал, что где-то рядом стоит Лена, и невидящий взгляд его был виноватый, извиняющийся, выражал муку.
                Лена спросила его с печальной укоризной:
                --- Миша, почему ты не сказал, что хочешь повидать её?
                Он ничего не ответил. Отвернулся к стене.»
            Утончённая Елена Сергеевна догадывалась – где-то в глубине его сердца оставалась другая женщина, его первая жена. Он никогда не вспоминал её, и она ни разу не возникла как бывшая жена Булгакова. Только после его ухода из жизни, когда её разыскали журналисты и литературоведы, она стала давать интервью, отвечать на письма. Ермолинскому она написала:
           «О том, что Миша хотел меня видеть, я знаю. Но узнала об этом слишком поздно. А так бы приехала… Я у него была первая, сильная и настоящая любовь (на склоне лет уже можно всё сказать). Нас с ним связывала удивительная юность…»
             Видимо, испытывая чувство вины перед первой женой, он в своём последнем романе дал героине --- Маргарите – её отчество -- Николаевна. Память о матери – в строчках «Белой гвардии», о Тасе – в отчестве героини и эпизодах романа «Мастер и Маргарита». И наверное, не случайно Елена Сергеевна не пришла на поминки мужа, устроенные его сёстрами.
             «Там были все свои… Лены не было», -- вспоминала Татьяна Николаевна. Она переживала, что не услышала его «прости», но зная, что он собирался просить у неё прощения, простила его и думала о нём с нежностью и любовью, порою счастливой, иногда тревожной, а в конце – трагичной, но с любовью.
               Впоследствии над Ермолинским немало посмеивались, говоря, что он сотворил легенду о Елене Сергеевне. Но он возражал: «Она была рядом с ним – самозабвенно. Поэтому имя её (и без моих рассказов) окутано таким уважением… Но я понимаю боль своего друга.» И через абзац Ермолинский обращается к своему умирающему другу с восклицанием о Тасе:
                -- Миша, почему ты не сказал мне, что хочешь повидать её?!
                Затем были такие слова: «Передо мною его фотография. На ней написано: «Вспоминай, вспоминай меня, дорогой Серёжа» (фотография подарена Булгаковым Сергею Ермолинскому – В. К.). Фотография подарена 25 октября 1935 года. Он был ещё здоров, озабочен делами театральными, много работал, и его не покидали  мысли о Воланде, о Мастере и Маргарите.  Я не обратил тогда внимания на эту подпись, схожую с заклинанием: «Вспоминай, вспоминай».  Понял позже – сидя у его постели. И думал:  непоправимо, что о многом мне не удалось договорить с ним. Может быть, о самом главном! >>.
                Ещё в декабре  1936-го года Елена Сергеевна записывает устные шуточные булгаковские рассказы о Сталине и его приближённых. Один из них я уже приводил в этом моём цикле – помните? В 1936 – м Булгаков был в полном порядке, а сейчас, в начале 1940-го он медленно умирает -- на руках у Елены Сергеевны… Очень давно, когда Миша и Лена только встретились и уже полюбили друг друга – Михаил попросил Лену: «Дай мне слово, что я буду умирать на твоих руках». Она восприняла это как шутку, но пообещала. И теперь это сбывается: он умирает на её руках…
                Документы о жизни и смерти Михаила Афанасьевича Булгакова… Как их много! Один из самых пронзительных --  стихотворение Анны Ахматовой. Узнав о смерти своего Друга, она пишет (это стихотворение, не иначе, -- выплеснулось из её души):

Вот это я тебе, взамен могильных роз,
Взамен  кадильного куренья;
Ты так сурово жил и до конца донёс
Великолепное презренье.
Ты пил вино, ты как никто шутил
И в душных стенах задыхался,
И гостью страшную ты сам к себе впустил
И с ней наедине остался.
И нет тебя, и всё вокруг молчит
О скорбной и высокой жизни,
Лишь голос мой, как флейта, прозвучит
И на твоей безмолвной тризне.
О, кто поверить смел, что полоумной мне,
Мне, плакальщице дней погибших,
Мне, тлеющей на медленном огне,
Всё потерявшей, всех забывшей, --
Придётся поминать того, кто полный сил,
И светлых замыслов, и воли,
Как будто бы вчера со мною говорил,
Скрывая дрожь смертельной боли.

                Это стихотворение Ахматова впервые прочла Елене Сергеевне Булгаковой 16 апреля 1940 г., накануне булгаковских сороковин.

                Я не помню, рассказывал ли я о дружбе Михаила Булгакова и Анны Ахматовой. Но – на всякий случай – коротко. – Из воспоминаний В. Е. Ардова, друга Ахматовой:
                «Анна Андреевна и Булгаков познакомились в 1933 году в Ленинграде на обеде у художника Н. Э. Радлова, и между ними возникла дружба (вероятно, в 1933 г. Булгаков и Ахматова познакомились более тесно, чем во время мимолётной встречи в 1926 г. – примеч. Б. Соколова). Ахматова читала все произведения Михаила Булгакова. Фаина Раневская, близкий друг Ахматовой, в одном из своих писем, пишет:
                << В Ташкенте я часто у неё (у Анны Андреевны, во время Великой Отечественной войны Ахматова была эвакуирована в Ташкент – В. К.) ночевала – лежала на полу (комната была так мала, что для второго ложа не была места. – примеч. В. А.) и слушала «Мастера и Маргариту» Булгакова. Анна Андреевна читала мне вслух, повторяя:  «Фаина, ведь это гениально, он гений!» >>.
 И ведь это тогда, когда великий роман не был опубликован, и его восторженные оценки многих критиков и литературоведов и огромного количества читателей (т. е. булгаковский бум) были ещё впереди (в отдалённом Будущем)… 
Конечно, Анна Андреевна любила Булгакова не только как писателя, но и как верного друга, на которого она всегда могла рассчитывать…
                Булгаков не скрывал того, что не любит стихов, и Анна Андреевна, знавшая об этом, никогда не читала при нём своих стихов. Но Михаил Афанасьевич  необычайно высоко ценил в Анне Андреевне её неоспоримый талант, её блестящую эрудицию, её высокое человеческое достоинство.
                И Ахматова на всю жизнь сохранила своё восхищение  Булгаковым – писателем и человеком (она умерла на 26 лет позже его)…
                Высокая Дружба двух Великих людей – Михаила Афанасьевича Булгакова и Анны Андреевны Ахматовой…
                И вот теперь она оплакивает его – в Гениальных стихах горько и восхищённо пишет, к нему обращаясь…

                Вернёмся к книге Варлена Стронгина «Три женщины Мастера»:
                «После смерти Булгакова немало народу перебывало в его квартире. Приходили проститься с писателем, выразить соболезнование его жене. Меньше всего было литераторов.  Не пришёл и Фадеев. Но он  написал письмо Елене Сергеевне, помеченное 15 марта 1940 года»… Вот отрывки из него:  « он  объяснял, что лишь неотложные дела  помешали ему зайти к ней и в Союз, подчёркивал своё бесконечное уважение к Елене Сергеевне…« Дальше цитирую текст письма:
               
                «Но я не только считал нужным, а мне это было по-человечески необходимо (чтобы знать, понять, помочь) навещать Михаила Афанасьевича, и впечатление, произведённое им на меня, неизгладимо. Повторяю, мне сразу стало ясно, что передо мной человек поразительного таланта, внутренне честный и принципиальный и очень умный, -- с ним, даже с тяжело больным, было интересно разговаривать, как редко бывает с кем. И люди политики и люди литературы знают, что он человек, не обременивший себя ни в творчестве, ни в жизни политической ложью, что путь его был искренен, органичен, а если в начале своего пути (а иногда и потом) он не всё видел так, как оно было на самом деле, то в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если бы он фальшивил.»
                Процитировав этот отрывок из письма Александра Фадеева Елене Сергеевне Булгаковой, Юрий Кривоносов, автор книги «Михаил Булгаков. Фотолетопись жизни и творчества», пишет:
                «Этот отрывок из письма Фадеева неизменно цитируют почти все исследователи, но почему-то никто не цитирует последний абзац этого письма, а он стоит того»:
                «Нечего и говорить о том, что всё, сопряжённое с памятью М. А. (письмо написано вскоре после смерти Булгакова -- В. К.), его творчеством, мы вместе с вами, МХАТом подымем и сохраним: как это, к сожалению, часто бывает, люди будут знать его всё лучше по сравнению с тем временем, когда он жил. По всем этим делам и вопросам я буду связан с Маршаком и Ермолинским и всегда помогу всем, чем могу. Простите за это письмо, если оно вас разбередит.»
              «Ни одно произведение Булгакова, --- пишет Ю. Кривоносов, ---не было опубликовано в бытность Фадеева генеральным секретарём Союза советских писателей».

                Снова --– из книги В. Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Сестра Булгакова, Лёля, заметила, что во время прихода к умирающему писателю Фадеев часто бросал маслянистый взгляд на Елену, чего не мог не увидеть  Михаил Афанасьевич и не переживать, предвидя, что ухаживание Фадеева за Еленой Сергеевной будет продолжаться. В знак особого расположения к ней Фадеев похоронит опального и непризнанного писателя на самом престижном Новодевичьем кладбище. Фадеев упорно добивается своего, хотя догадывается, что Елена Сергеевна собирается всю оставшуюся жизнь положить на издание произведений мужа (Анна Андреевна позже назовёт её образцовой вдовой – В. К.).
                Она любила Булгакова нежно, страстно и самозабвённо. Только однажды он в предсмертные дни спросил:
                «Любила ли ты меня?» -- всё остальное время Булгаков признавался ей в любви: «Ты для меня всё, ты заменила весь земной шар. Видел во сне, что мы с тобою на земном шаре.»
                << 8 марта (за день до смерти): «О моё золото» (в минуту страшных болей – с силой). Потом раздельно и с трудом разжимая рот: го --– луб – ка… ми -- ла – я.  В минуты облегчения (записано по памяти): 
                «Пойди ко мне, я поцелую тебя и перекрещу на всякий случай… Ты была моей женой, самой лучшей, незаменимой, очаровательной… Когда я слышал стук твоих каблучков… Ты была самой лучшей женщиной в мире… Божество моё, моё счастье, моя радость. Я люблю тебя. И если мне будет суждено жить ещё, я буду любить тебя всю мою жизнь. Королевушка моя, моя царица, звезда моя, сиявшая мне всегда в моей земной жизни! Ты любила мои вещи, я писал их для тебя… Любовь моя, моя жена, моя жизнь.»
               Елена Сергеевна записывает:
             «10 марта 1940 года, 16 часов 39 минут. Миша умер».
              В эту трагическую минуту она сказала всего два слова: «Миша умер». Всё… Конец счастья… Боль во всём теле. Спазмы в горле. Приходили люди. Соболезновали. Но почему-то никто не говорил, даже на панихиде, что умер гений. То ли боялись, то ли отчётливо не понимали это. Она им докажет, донесёт до них, до всего света, что мировая литература потеряла великого писателя. Но нашёлся человек, поэт, возможно, не менее великий творец, чем Булгаков, приславший ей письмо из Ленинграда. До Елены Сергеевны донёсся трепетный голос Анны Андреевны Ахматовой, полный боли и сопереживания >>.

«Вот это я тебе взамен могильных роз, Взамен кадильного куренья…» -- и т.д. – это Великое стихотворение Анны Ахматовой «Памяти Михаила Булгакова» я уже дал в моём булгаковском цикле, повторять его, естественно, не буду. Но продолжу цитировать из книги Варлена Стронгина:
                «Елену Сергеевну поразило удивительно точное понимание Ахматовой судьбы Булгакова. Она решила, что только такой же великий страдалец может так остро и глубоко почувствовать муки другого. Потом подумала, что немало в России людей, чьи жизни покорёжены тоталитарным режимом. Булгакова поймут сотни тысяч, миллионы честных людей, он станет их любимым писателем. Ведь живы его произведения. Всю оставшуюся жизнь она посвятит тому, чтобы они были напечатаны. Об этом косвенно сообщалось даже в постановлении Политбюро.

                Из воспоминаний С. А. Ермолинского:
                «На следующее утро – а может быть, в тот же день, время сместилось в моей памяти, -- позвонил телефон. Подошёл я. Звонили из секретариата Сталина. Голос спросил:
                -- Правда ли, что умер товарищ Булгаков?
                ------Да, он умер.
                Трубку молча положили.
            
                В одной из центральных газет (а может быть – и не в одной --–таких сведений у меня нет) появилась заметка:  «Похороны писателя М. А. Булгакова».

<< 11 марта днём гроб с телом покойного драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова был перевезён в помещение союза советских писателей. На гроб возложено много венков и цветов. В почётных караулах стояли т. т.  И. К. Луппол, Вс. Иванов, Л. М. Леонов, С. Я. Маршак, В. Г. Сахновский,  Н. П. Хмелёв, А. Файко, С. А. Самосуд, Я. Л. Леонтьев, М. И. Прудкин, А. О. Степанова, В. Я. Станицын и др.
              Гражданскую панихиду открывает  академик И. К. Луппол. От имени союза писателей выступает Вс. Иванов, который говорит, что советская литература понесла большую потерю. Умер талантливый, своеобразный художник слова.
               От имени Всесоюзной  комиссии по драматургии, театру и кино выступает А. М. Файко. Он говорит о незавершённых творческих замыслах Булгакова, который до последних дней диктовал правку рукописей своего нового романа --– философского, с глубоким чувством быта и романтики. Булгаков был весьма многосторонним писателем. Он писал о Мольере, он создал пьесу «Дон-Кихот», которая в скором времени должна увидеть сцену советских театров,  пьесу «Пушкин», к работе над которой приступает Художественный театр.
              По поручению коллектива Художественного театра выступает народный артист РСФСР В. О. Топорков:
              --- На-днях наш театр будет в 900-й раз играть замечательную пьесу Булгакова «Дни Турбиных». С ней для Художественного театра связано  рождение второго актёрского поколения. Многие из актёров, пользующиеся сейчас признанием и любовью советского зрителя, впервые в полной мере обнаружили  свои дарования в этом спектакле.
               От коллектива Большого театра глубокую скорбь выражает главный режиссёр театра В. А. Мордвинов. Михаил Булгаков работал в Большом театре литературным консультантом. Им было написано либретто новой оперы «Минин и Пожарский».
              Траурное собрание закончено.
            До позднего вечера с прахом покойного приходили проститься советские писатели, артисты, интеллигенция столицы.

                *
            Вчера в 5 часов дня гроб с прахом М. А. Булгакова был веревезён в крематорий. Сюда собрались представители советской литературы, Художественного и Большого театров. Народная артистка СССР О. Л. Книппер --  Чехова возлагает цветы на гроб.
          Перед кремацией состоялась последняя гражданская панихида. Прощальные слова от коллектива Художественного театра произнёс народный артист РСФСР В. Г. Сахновский.
           Происходит прощание с прахом покойного, после чего гроб опускается для кремации. >>.

          «Елена Сергеевна, -- пишет Ю. Кривоносов, -- и в часы скорби, когда боль утраты была невыносимо тяжела, находила в себе силы скрупулёзно вести архив Булгакова – газетные вырезки с сообщениями о смерти и похоронах Михаила Афанасьевича, его последняя фотография на смертном одре…, пригласительный билет на вечер памяти --–всё это бережно сохранено для будущих поколений читателей, для истории русской литературы.» Она писала брату Михаила Афанасьевича, Николаю Афанасьевичу Булгакову, из Москвы в Париж:
                «…Я долго не оформляла могилы, просто сажала цветы на всём пространстве, а кругом могилы посажены мной четыре грушёвых дерева, которые выросли за это время в чудесные высокие деревья, образующие зелёный свод над могилой. Я никак не могла найти того, что бы я хотела видеть на могиле Миши --–достойного его. И вот однажды, когда я, по обыкновению, зашла в мастерскую при Новодевичьем кладбище, я увидела глубоко запрятавшуюся в яме какую-то гранитную глыбу.  Директор мастерской на мой вопрос, объяснил, что это Голгофа с могилы Гоголя, снятая… когда ему поставили новый памятник. По моей просьбе, при помощи экскаватора, подняли эту глыбу, подвезли к могиле Миши и водрузили. С большим трудом, так как этот гранит труден для обработки, как железо,  рабочие вырубили площадочку для надписи: Писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. 1891 --–1940  (4 строчки, золотыми буквами). Вы сами понимаете, как это подходит к Мишиной могиле, -- Голгофа с могилы его любимого писателя Гоголя. Теперь каждую весну я сажаю только газон. Получается изумительный густой ковёр, на нём Голгофа, над ней купол из зелёных густых ветвей. Это поразительно  красиво и необычно, как был необычен и весь Миша --–человек и художник.»

                «Ещё в 1947 году, ----- сообщает Ю. Кривоносов, -- Елена Сергеевна обратилась к Сталину с письмом, в котором просила содействия в опубликовании  произведений Михаила Булгакова, перечислила его труды – 14 пьес, романы, повести, рассказы, оперные либретто, наброски к учебнику истории и другие материалы. Просила его сказать своё слово в защиту писателя Булгакова. Ответа на это письмо не последовало, и пока был жив Сталин,  ни одной строчки этого писателя в СССР напечатано не было…» О том, как Елена Сергеевна боролась за публикацию произведений своего Гениального мужа, я расскажу позже. А сейчас ---- фрагмент текста на тему «Булгаков и Сталин». Об этом я уже рассказывал. Теперь – кое-какие подробности.
                Из книги Варлена Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Отношения Сталина к Булгакову во многом осталось загадочным. Ни один диктатор не уделял столько внимания писателям и другим деятелям культуры, как он. Он, безусловно, жаждал бессмертия, но не в виде мумии, даже не в памятниках бюстах своих, которыми услужливые ваятели заполонили страну, а в самом вечном --  слове. Акыны, поэты, прозаики и драматурги бесконечно славили вождя, поднимая его величие до небес, он щедро оплачивал их труд, одаривая наиболее рьяных из них Сталинскими премиями. В кинофильме «Пархоменко» его роль играл артист театра, а позднее эстрадный конферансье Семён Львович Гольдштаб. Сталину показалось, что в роли, сыгранной Гольдштабом, чего-то не хватало, хотя был сохранён его акцент и внешне артист, отлично загримированный, очень походил на него.
Сталин приказал в дальнейшем занимать в его киноролях только грузинских артистов. Но и этого ему показалось мало для того, чтобы остаться навечно в кино. Плёнка в конце концов может истлеть, может сгореть, подожжённая его врагами, последующим за ним властителем, тоже, как и он, пожелавшим сохраниться в истории. «Рукописи не горят», -- донесли ему выражение Булгакова, и он мысленно согласился с ним. Он смотрел его «Дни Турбиных» десятки раз и пришёл к выводу , что только Булгаков может достойно обессмертить его. Он, долго и упорно травя писателя, в конце концов добился того, о чём мечтал, -- Булгаков решил написать пьесу о нём. Но прочитав её, Сталин сначала растерялся, а потом разгневался --–в пьесе он был не такой, каким уже десятки лет показывался народу, не бесконечно уверенный в себе, жёсткий руководитель, очищающий страну от врагов народа, а какой-то романтический, мечтательный, местами даже размазня, короче --–слишком похожий на других людей, а он был Сталин – сделанный из стали, твёрдый и непоколебимый, как сталь, со стальным характером. Таким его изображали писатели, но в пьесе Булгакова он был показан как человек, увлечённый революцией, а он ею не увлекался, он её делал – стальными руками, стальным рассудком.
                Грозен был тиран, неустанно и строго следил за литературой и последний роман писателя «Мастер и Маргарита» упрятал в спецхран с секретным замком, а если прочитал бы, то, возможно, узнал бы о том, что приводит человека к вечности и что бывает вечным в жизни. Но вряд ли бы понял истинный смысл произведения.
                «За мной, читатель! --–начинал Булгаков вторую часть романа. --– Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!»
                Елена Сергеевна не могла забыть последние минуты его жизни и среди отдельных слов «Ну!.. Что дальше… Измучен… Отдохнуть бы… Тяжело…» он жалобно протянул: «Мама», прощался со своей «белой королевой». Искал Люсину руку, когда она сидела рядом. На её ласковые слова утвердительно кивал головой… Когда она его поцеловала, почувствовал это, попытался улыбнуться губами… «После смерти лицо приняло спокойное и величественное выражение… Во время панихиды и кремации музыки не было, по его предсмертному желанию… Словно боялся, что музыка разбудит его и снова начнутся судороги, дикие боли… В жизни его были огонь, вода,но не было медных труб… Он не хотел, чтобы они звучали в траурные минуты…» <…>
                Елене Сергеевне казалась, что он уснул, точнее – ушёл на время, чтобы вернуться умным, нежным и бесконечно талантливым. Вспомнились его строчки: «Был май. Прекрасный месяц май.Я шёл по переулку, по тому самому, где помещается Театр… И потом были июнь, июль. А потом наступила осень. И всё дожди поливали этот переулок, и, беспокоя сердце своим гулом, поворачивался круг на сцене, и ежедневно я умирал, и потом опять настал май.»
                В ожидании его возвращения она писала ему письма, озаглавив их «Письма на тот свет.» В них она разговаривала с ним как с живым:
                «Ташкент. 17 февраля 1943 года. Всё так, как ты любил, как хотел всегда. Бедная обстановка, простой деревянный стол, свеча горит, на коленях у меня кошка. Кругом тишина, одна. Это так редко бывает…»
                «Сегодня я видела тебя во сне. У тебя были такие глаза, как бывали всегда, когда ты диктовал мне: громадные, голубые, сияющие, смотрящие через меня на что-то, видное одному тебе. Они были даже ещё больше и ещё ярче, чем в жизни. Наверное,  такие они у тебя сейчас».
 «На тебе белый докторский халат, ты был доктором и принимал больных. А я ушла из дома после размолвки с тобой. Уже в коридоре я поняла, что мне будет очень грустно и что надо скорей вернуться к тебе. Я вызвала тебя, и где-то в уголке между шкафами, прячась от больных (пациентов), мы помирились. Ты ласково гладил меня. Я сказала: «Как же я буду жить без тебя?» -- понимая, что ты скоро умрёшь. Ты ответил: «Ничего, иди, тебе будет легче.»
                Елена Сергеевна, вспомнив этот сон, удивилась, что встретилась там с Булгаковым – доктором, фантазия завела её в годы, когда женой его была другая женщина и с этой женщиной у него была тоже счастливая жизнь. Она завидовала ей, обладавшей молодым и искромётным Булгаковым, той, о которой он почему-то не хотел говорить с нею, ни разу не отозвался о ней дурно. Елена Сергеевна могла увидеть её на поминках по Мише, но не решилась на эту встречу. <…>
                Он расстался с ней, когда дела его пошли в гору. Возникли шумные «Дни Турбиных». И молодой автор был в лёгком угаре от успеха. Москва времён нэпа предлагала ему некую мнимую роскошь жизни. Ведь это нетрудно понять – после стольких лет тягостных будней. Но дело, конечно, не в этом. Случилось то, что Герцен назвал «кружением сердца», когда отступает разум, умолкает совесть и не хочется оглядываться назад. Можно было ещё найти искренние, сердечные слова, обращённые к близкому человеку, с которым было так много пережито. Не можно было – надо было! <…>   Подведена черта. Конец.  Мой бедный Миша!  Не потому ли он всегда уклонялся от моих расспросов о Татьяне Николаевне? Не продолжала ли она жить в нём потаённо – где-то в глубине, на дне его совести, и как ушедшая первая жена, и как вина перед ней. В предсмертные дни это не могло не прорваться. Стыдясь и мучаясь, он попросил Лёлю найти её, чтобы сказать ей, выдохнуть прощальное «прости». Он ждал её прихода. Ему надо было очиститься от гнетущей вины перед женщиной, чья обида была горше обыкновенной женской обиды, а гордость – выше тщеславия. Никакие годы не стёрли памяти об этом. Она не пришла. Ни единым словом не напомнив о себе, она исчезла, и он так и не узнал, где она. И потом, когда возник шум вокруг его имени, он словно не коснулся её… Нет, это не писательская вдова!»
                Вдовой Булгакова – писательской вдовой – суждено стать Елене Сергеевне – единственной из его трёх жён, которая взяла его фамилию.
                Елена Сергеевна Булгакова. «Письма на тот свет».
                << Москва, весна, солнце, Замоскворечье. Миша идёт рядом со мной, в чёрном пальто, в шапке. Я понимаю, что он воскрес и только боюсь, чтобы кто-нибудь из встречных (а все встречают его с каким-то необычайным почётом) не дал ему понять, что он умер.
                Мы идём к церкви. Я всю дорогу думаю: надолго ли и успеет ли он «Записки покойника»? В церкви мы становимся в дверях. По дороге он был необыкновенно оживлён, весел. Теперь начинается утомление. Все выходят и приветствуют его. И опять – мои страхи…>>.

                Лиля (Елизавета) Шиловская. «На Новодевичьем» (из воспоминаний).

                << Миша, это – Лиля, она моя дочь, она жена Серёжи.  Она хорошая девочка, я её люблю!» -- так сказала Елена Сергеевна, подведя меня за руку к памятнику. Это было вскоре после нашей свадьбы с Сергеем, в 1948 году (Сергей – один из двух сыновей Елены Сергеевны – В. К.). Я очень волновалась, не знала, как мне себя здесь вести. Потом я очень часто сопровождала её на Новодевичье, и это нельзя было бы назвать  простым посещением кладбища – она просто приходила на встречу  с Михаилом Афанасьевичем, рассказывала ему о событих в семье, делилась хорошими новостями, была возвышенно—торжественной, когда  сообщала об издании его произведений…
                Елена Сергеевна  заботливо ухаживала за его могилой,  прибирала, рыхлила землю, пересаживала цветы, снимала их с камня --–не любила, чтобы туда клали, -- для этого у неё был предназначен  небольшой  кувшин с водой. Тамошние уборщицы её обожали и всегда старались ей  чем-нибудь помочь… А она двигалась легко,  была удивительно гибкой и подвижной… Уходя, говорила:
                -- Ну вот и свиделись, скоро опять приду…
                Потом я приходила уже к ним обоим, привела Серёжу – сына, а потом и Серёжу --  внука и говорила им:
               -- Тут покоится наша Люся, она нас любит, и с ней рядом её вечный друг, её Мастер, и его любит весь мир…
               

                Я уже, наверно, говорил о том, что Елена Сергеевна целью своей жизни поставила издать произведения своего Великого мужа. И особое отношение у неё было к изданию главного романа Булгакова – «Мастер и Маргарита». Известный булгаковед, исследователь литературы Владимир Яковлевич Лакшин, пишет в серии очерков «Булгакиада»:
                << Летом 1938 года, завершив начерно последнюю главу романа, Булгаков пережил то состояние счастливого изнеможения, освобождения и печали, которое знакомо каждому художнику… <…>
                …прошло неполных два года. Булгаков продолжал править и дополнять рукопись на пороге смерти, мучительно угасая от роковой наследной болезни --–склероза почек. Он уже еле мог прошелестеть что-то своими побелевшими губами, когда она склонилась над его постелью и вдруг поняла: «Мастер? Да?»  Он кивнул чуть заметно, довольный, что она догадалась. «Клянусь тебе, -- сказала она и перекрестилась. – Я его напечатаю.»
                Елена Сергеевна говорила потом, что пробовала это сделать – всякий раз наперекор обстоятельствам и вопреки рассудку – то ли шесть, то ли семь раз.
                И дело, невозможное ни для кого иного, свершилось силою её верности. «Это счастье, я поверить ему не могу, -- говорила она, держа в руках сиреневый номер «Москвы» с первой книгой романа («Москва» -- популярный в 1960-е годы журнал). – Ведь было однажды так, что я сильно заболела и вдруг испугалась, что умру. Оттого испугалась, что не исполню того, что обещала Мише.» Она-то знала, как трудно победить заклятье, лежавшее на булгаковской рукописи, но не сдалась и одолела.>>
                Публикация романа «Мастер и Маргарита» состоялась во многом благодаря Константину Симонову (в 2-х номерах журнала «Москва» его напечатали – в 1966 и 1967-м г. г.). << Успех романа, --- пишет В. Стронгин, ---- даже с конъюнктурными сокращениями, был феноменален. Первое издание книги, включавшей кроме «Мастера» ещё роман «Белая гвардия», продавалось в магазине «Берёзка» только за валюту или обеспеченные валютой чеки. Елена Сергеевна в буквальном смысле слова выстрадала это издание.
               Постепенно произведения Булгакова обретали жизнь. Последней вышла повесть «Собачье сердце», первая реквизированная у писателя рукопись (журнал «Знамя», 1987-й год – это было уже не при Елене Сергеевне, умершей в 1970-м г. --–В. К.). Позднее люди вспомнят о Булгакове, -- продолжает В. Стронгин, -- не только как о писателе, но и человеке, который не мог творить без любви, одухотворяющей его, вспомнят, что ещё живы избранницы его сердца, без которых не было бы этого гениального писателя и великой личности. И Елена Сергеевна подумает, открывая «Мастера и Маргариту»: «Я его не отдала. Я вырвала его для жизни.» >>.
                Я хочу рассказать более подробно о Елене Сергеевне Булгаковой --–и в связи с Михаилом Афанасьевичем, и о ней самой, подробно цитируя Владимира Яковлевича Лакшина (я уже говорил, что эта его серия очерков называется «Булгакиада»). Итак, первая глава «Булгакиады» так и называется – «Елена Сергеевна»:
                Среди отмеченных литературоведами законов творчества есть один, природа которого до сих пор остаётся до конца непознанной: воздействие сочинения  на самого творца и на то, что его окружает. Бывает, что произведение создаёт вокруг себя чудодейную ауру волшебную зону рассеяния, в которой возможны самые неожиданные превращения.
                То, что Михаил Афанасьевич Булгаков спознался с нечистой силой, да ещё не оскорбил, а усмирил её, одомашнил и взял в попутчики, как глумливого Коровьева, нагловатого Азазелло или бесцеремонного Кота, перестроило вокруг него весь быт и уклад, людей и обстановку.
               Даже Елена Сергеевна Булгакова, которая всему свету известна как Маргарита (когда она приехала в Венгрию, в газете появилась статья «Маргарита в Будапеште»), мало-помалу превратилась рядом с Михаилом Афанасьевичем в существо – боюсь вымолвить, чур меня, чур!.. – ну, скажем так, отчасти оккультного толка. Возможно, она не ведьмой родилась, и кто знает, был ли у неё от рождения хоть крохотный хвостик. Но перевоспиталась в колдунью, и на то есть весьма авторитетные литературные свидетельства.
                Многолетний друг Булгакова С. А. Ермолинский знал Елену Сергеевну совсем молоденькой женщиной, когда она не была ещё знакома с Михаилом Афанасьевичем. И вот что осталось его впечатлением тех давних лет: это была весёлая, кокетливая, небезупречного вкуса особа, которая на какой-то вечеринке лазила под стол и которую звали Ленка -– боцман. Несомненно, это сущая правда, но представить её такой мне не дано. В 1963 году я познакомился и, смею сказать, подружился с дамой совсем иного рода – сердечной и безукоризненно светской, расчётливой и безудержно щедрой, весёлой и горестно-проницательной, имевшей поверх всего этого ещё лёгкий флёр инфернальности, короче, с учёной ведьмой, опытной ведуньей и чаровницей.
                Но что там мои субъективные впечатления, если в 1943 году в Ташкенте, когда судьба свела её с Ахматовой, та со своим даром узнавания тотчас её раскусила, посвятив ей полные значения строки:

                В этой горнице колдунья
                До меня жила одна:
                Тень её ещё видна
                Накануне новолунья.
                Тень её ещё стоит
                У высокого порога,
                И уклончиво и строго
                На меня она глядит.
                Я сама не из таких,
                Кто чужим подвластен чарам,
                Я сама… Но, впрочем, даром
                Тайн не выдаю своих.

                Начала-то Ахматова с Елены Сергеевны, но в конце этого изящного и такого женского по чувству стихотворения уже две ведуньи и колдуньи стояли друг перед другом рост в рост и готовы были помериться  силами.
                И всё же это литература. А я немного знаю Елену Сергеевну со стороны, так  сказать, Лысой горы и по впечатлениям жизни. Вы спросите, да как же я мог это видеть или угадать, чем докажу?  Э, в таких делах доказательства не самая первая вещь. Важен нюх, интуиция.
                Ведь как только вы переступали порог маленькой квартирки у Никитских ворот, задними окнами на церковку Фёдора Студита, прятавшуюся во дворе, многое становилось ясно. То, как тут встречали, как угощали, каково было убранство дома, как выглядела хозяйка, -- всё это было, поверьте, наваждением чистой воды.
                Множество раз я бывал у Елены Сергеевны и в торжественные, и в обычные дни, но сейчас всё слилось в моей памяти в какой-то один долгий весёлый праздник.
                На подзеркальнике в прихожей стояли цветы и разноцветные витые свечи, уже зажжённые, но не нагоревшие и, наверное, вспыхнувшие разом от ветерка, когда раскрылась перед гостем  входная дверь; огни уходили куда-то в бесконечную перспективу тройных зеркал.
                Я нёс в подарок хозяйке горшок с алой альпийской фиалкой. Она радостно всплеснула руками и, как показалось мне, с искренним восхищением воскликнула: «Спасибо, родной, какая удача! Это ещё один к моим – и точно в тон!» Она взяла у меня цветок, распахнула дверь комнаты --–и я зажмурился: на большом письменном столе стояли и рдели пятьдесят горшочков с фиалкой, давая комнате вид цветущего альпийского луга.
                Всё было чудесно и исполнено значения в этом доме, и главное – разлитое во всём присутствие Булгакова. Когда ты попадал сюда впервые, то поневоле во все глаза глядел на портреты Михаила Афанасьевича. Молодой Булгаков в южной шапочке и с пронзительными, светлой воды, голубыми неистовыми глазами, написанный Остроумовой – Лебедевой. И Булгаков в халате, постаревший, больной, остановившийся в синем сумраке в дверях своей комнаты --–первоклассный этюд художника Дмитриева. И большой овальный портрет Булгакова в старинной раме, и посмертная маска в шкафу среди изданий его книг…  И если уж глядеть на стены, то никак нельзя было миновать старинную карту двух полушарий со средневековыми контурами материков и чужеземными надписями, ----никогда так и не побывавший в дальних странах, Булгаков питал слабость к географическим картам. А над столом в кухне вы, конечно, должны были приметить дешёвенький плакат, который Михаил Афанасьевич содрал с какого-то забора.  На плакате была изображена жирно перечёркнутая  крест-накрест поллитровка, а рядом  новенькая сторублёвая ассигнация. Надпись гласила: «Водка --–враг, сберкасса --–друг!» Во всём тут был виден и слышен Булгаков --–его юмор, вкусы, симпатии. Но полнее всего это чувство тайного его присутствия излучала сама хозяйка.
                Елена Сергеевна встречала гостей в каком-то одновременно праздничном и мило домашнем, до пят, одеянии, расшитом звёздами, которое я назвал бы халатом, если бы это вульгарное слово не мешало  представить всю прелесть её наряда. Она была причёсана красиво и строго, на ней были золотые туфельки без каблуков, и вообще она была молода, прекрасна, смех её звучал звонко и волнующе, а низкий, со срывами голос Маргариты сразу узнал бы каждый. Молода? Я не оговорился? Ей было в ту пору… деликатность не позволяет мне вымолвить, сколько в ту пору ей было лет. Но по ненавистному ей сухо-математическому расчёту выходило, что она родилась ещё в минувшем веке и не в последние его годы. Только, помилуй бог, не подумайте, что в ней былакакая-то чёрточка молодящейся старости. У неё были свои отношения с возрастом, который она в самом деле, а не в своём лишь воображении победила. Возможно, не последнюю роль играл тут крем Азазелло, но в эти подробности я не рискну входить. Однако никогда не забуду, как она воскликнула с очаровательной досадой о человеке, годами пятнадцатью её моложе: «Надоел мне этот старик!» -- и хлестнула чёрной перчаткой по воображаемой его руке!
                Итак, я здоровался с хозяйкой, а из кухни тем временем выходил серый мохнатый… кто? Пёс? Телёнок? Годовалый медведь? Булька, Булат, необыкновенное создание, интеллект которого граничил со всепониманием.
                Я уж не говорю о его воспитанности. Случалось, он ел за общим столом, важно сидя на полу – при его росте стула ему не требовалось. Морда его чуть возвышалась над тарелкой, где ему сервировали пирог с капустой. Он захватывал его с блюда мягкой мордой и доедал под столом, а потом его огромная мохнатая голова добродушного лендлорда снова появлялась над пустой тарелкой, с достоинством ожидая, пока другие жующие поймут, что есть за столом ещё кто-то, кто не отказался бы от лишнего кусочка пирога.
                С Булатом Елена Сергеевна вела долгие, одним им вполне ведомые разговоры. А однажды в новогоднюю ночь, когда оказалось, что средства радио и телетехники парализованы в доме (не присутствием ли какой-то иной, посторонней силы?) и нельзя достоверно сказать, когда наступит Новый год, Елена Сергеевна предложила встретить его «под Булата», о чём-то пошепталась с ним, и, когда стрелки часов сошлись на цифре «12», из-под стола ровно и гулко забухало торжественным лаем – ровно двенадцать раз. Мы чокнулись шампанским.
                А вы ещё спрашиваете, откуда я знаю, что она колдунья! <…>
                А ведь ей не всегда жилось легко. И, несмотря на все её чары, дом её не был полная чаша. Она делала цветы  для дамских шляпок и переписывала на машинке. Потом, в лучшие времена, перевела как-то для серии «Жизнь замечательных людей» книгу Моруа «Жорж Санд». Книга вышла двумя изданиями. Но об этом она не любила говорить, и о её переводах я узнал случайно, со стороны, как и о том, что однажды она расшифровала французскую записку Пушкина, над которой многие годы бились пушкинисты. «Да, было однажды», -- подтвердила Елена Сергеевна и замолчала. Это не составляло её тщеславия. Она была вдовой Булгакова.
                Но те, кто навещал её в тяжкие, голодные годы, рассказывали , что так же уютно горела большая лампа с абажуром на овальном столе («Никогда не сдёргивайте абажур с лампы, никогда не убегайте от опасности крысьей побежкой» ----предупреждал автор «Белой гвардии»), и так же весело поджаривались на сковородке тонкие ломтики чёрного хлеба, и так же красиво подавалась на пустой стол крохотная чашечка кофе.
                Да, она волховала. И мало кто из знавших её спасся от этих чар. Но если вы ещё сомневаетесь в магической, запредельной природе её естества, может, вас более убедят какие-то мелкие, чисто житейские случаи и факты, выдававшие её с головой. Господи, да я им прямой свидетель! Расскажу, пожалуй, ещё один эпизодик, мимолётный, но показательный.
                Было так. Ездила Елена Сергеевна в Париж, куда так стремился и не сумел попасть Булгаков. Она ходила по Парижу и говорила себе: «Миша, я вижу всё это, всё, что хотел ты видеть.» Между прочим, просила повести её и к чаше мольеровского фонтана: он показался ей беднее, скучнее, чем издали, преображённый вдохновением Булгакова… Но я не о том хотел рассказать. Из Парижа она привезла от Эльзы Триоле книгу для А. Т. Твардовского, антологию русской поэзии, где были и его стихи, переведённые Эльзой. Для Елены Сергеевны это был давно ожидаемый повод познакомиться с Твардовским, и она попросила меня, когда в редакции выдастся тихий час, Твардовский будет один и согласится её повидать, позвонить ей, она будет тотчас.
                День такой и час такой выдался вскоре. Я зашёл в кабинет Александра Трифоновича и предупредил, что его хочет навестить и передать ему книгу вдова Булгакова. Он охотно согласился принять её. Я тут же перезвонил Елене Сергеевне, что она может приехать. Она радостно спросила: «Когда?» -- «Да сейчас». --–«Так ждите меня», ----сказала она и повесила трубку. 
                В редакции «Нового мира» Елена Сергеевна никогда прежде не бывала, и я решил, что спущусь встретить её у подъезда, провожу к себе в кабинет на второй этаж, чтобы она отдышалась с дороги, а потом проведу к Твардовскому. Я прикинул, сколько времени понадобится ей, чтобы собраться, и, зная, как тщательно готовится Елена Сергеевна к каждому своему выходу, рассудил, что никак не менее часа.  Мой звонок застал её наверняка врасплох, по-утреннему, в халате… Ей предстояло одеться, причесаться, потом найти такси, что не всегда легко сделать у её дома, или проехать  три остановки на троллейбусе, пройтись немного, разыскать наш Малый Путинковский, подняться по лестнице… Словом, раньше чем  минут через сорок ждать её нечего, решил я, и углубился в чтение корректуры, расчитывая заранее выйти её встретить.
                Прошло пять --- семь минут. В дверь постучали. Я поднял глаза над вёрсткой… На пороге стояла Елена Сергеевна в весеннем чёрном пальто, в шляпе с лёгкой вуалью,  изящная, красивая,  улыбаясь с порога. «Как?! –вскричал я. – На чём же вы…» «На метле», -- не смутившись ни капли, призналась она и радостно засмеялась моей недогадливости.
                Итак, я, человек, чуждый всякому мистицизму и оккультным наукам, готов подтвердить под присягой, что в тот день она выбрала именно этот вид транспорта, потому что простейшие расчёты времени начисто исключают  всякую иную вероятность.
               Впрочем, эти её проделки не застали меня врасплох, потому что я был уже немного подготовлен к этому как чтением Булгакова, так и рассказами Елены Сергеевны о нём.
                Рассказы её были или смешные, бытовые – о Булгакове- застройщике, неплательщике налогов, или связанные с чем-то таинственным, полумистическим. Вспоминала она какой-то вечер в мае 1929 года (познакомились они в феврале), когда Булгаков повёл её в сумерках в полнолуние на Патриаршие пруды и слегка  приоткрыл завесу  над задуманным романом («Мастер и Маргарита» --- В. К.): «Представь. Сидят, как мы сейчас, на скамейке два литератора, а с соседней скамьи встаёт и обращается  к ним с учтивым вопросом удивительный господин в сером берете на ухо и с тростью под мышкой…»  Он рассказал  ей завязку будущей книги, а потом повёл в какую-то  странную квартиру, тут же, на Патриарших. Там их встретили какой-то старик в поддёвке с большой белой бородой и молодой малый лет двадцати пяти. Пока они искали квартиру, стучали в дверь, Елена Сергеевна всё спрашивала: «Миша, куда ты меня ведёшь?»  На это он отвечал только: «Тсс…» ---и прикладывал палец к губам. В какой-то комнате с камином, где не было света и только языки пламени плясали по стенам, был накрыт роскошный и по тем временам стол: балык, икра. Смутно говорилось, что старик возвращается из мест отдалённых, добирался через Астрахань. Потом сидели у камина, ворошили уголья. Старик спросил: «Можно вас поцеловать?» Поцеловал и, заглянув ей в глаза, сказал: «Ведьма».
                «Как он угадал?!» --воскликнул Булгаков.
                Потом, когда мы уже стали жить вместе, я часто пробовала расспросить Мишу, что это была за квартира, кто эти люди. И он всегда только «Тсс…» -- и палец к губам.
                Свою роль ангела – хранителя Булгакова  Елена Сергеевна знала твёрдо, ни разу не усомнилась, в трудный час ничем не выдала своей усталости. Она поддерживала его силы и охоту к работе своим не знавшим сомнений восхищением, безусловной верой в его талант.
                Когда мы стали жить вместе с Михаилом Афанасьевичем, -- вспоминала Елена Сергеевна, -- он мне сказал однажды: «Против меня был целый мир --–и я один. Теперь мы вдвоём, и мне ничего не страшно.»
                В их доме не мог поселиться дух праздности и уныния: рядом с Булгаковым никогда не было скучно. 
                Любила рассказывать Елена Сергеевна о домашних мистификациях, артистических проделках Булгакова. Вот как, по её словам, был начат «Театральный роман». Однажды вечером (судя по пометке в черновой тетради, это было 26 ноября 1936 года) Булгаков сел за бюро с хитрым видом и стал что-то безотрывно строчить в тетрадь. Вечера два писал так, а потом говорит: «Вот я написал кое-что, давай позовём Калужских (Ольга Сергеевна Бокшанская, секретарь дирекции МХАТа, сестра Елены Сергеевны, была замужем  за артистом Е. В. Калужским – примечание В. Лакшина). Я им прочту, но только скажу, что это ты написала.» Разыгрывать он умел с невозмутимой серьёзностью лица. Елена Сергеевна, по его сценарию, должна была отнекиваться и смущаться.
                Пришли Калужские, поужинали, стали чай пить, Булгаков и говорит: «А знаете, что моя Люська выкинула? Роман пишет! Вот вырвал у неё эту тетрадку.» Ему, понятно, не поверили, подняли на смех. Но он так правдоподобно рассказал, как заподозрил, что в доме появился ещё один сочинитель, и как изъял тайную тетрадь, а Елена Сергеевна так натурально сердилась, краснела и смущалась, что гости в конце концов поверили. «А о чём роман?» -- «Да в том и штука, что о нашем театре». Калужские стали подшучивать над Еленой Сергеевной, что-де она могла там написать? Но когда началось чтение, смолкли в растерянности: написано превосходно, и весь театр как на ладони. А Булгаков всё возмущался, как она поддела того-то и как расправилась с другим. Ловко, пожалуй, но уж достанется ей за это от персонажей!
                Было за полночь, Калужские ушли, Елена Сергеевна собиралась спать ложиться, вдруг во втором часу ночи телефонный звонок. Е. В. Калужский подзывает к телефону Булгакова: «Миша, я заснуть не могу, сознайся, что это ты писал…»
                Роман о театре, о котором Булгаков думал ещё с конца 20-х годов, после этого вечера стал писаться быстро, азартно. Булгаков читал главы  этой книги у себя дома Качалову, Литовцевой, Маркову. Елена Сергеевна вспоминала, что на одном таком чтении все очень веселились, а Качалов вдруг загрустил и сказал: «Смеёмся. А самое горькое, что это действительно наш театр, и всё это правда, правда…»
                Говорить о Михаиле Афанасьевиче публично, с эстрады Елена Сергеевна не соглашалась ни под каким видом, и я не сразу понял почему, ведь она так любила  всякое чествование его памяти и нас всех уговаривала выступать. На одном таком вечере  молодёжь  устроила Елене Сергеевне овацию. Её просили сказать хотя бы два слова, она отказалась наотрез. «Глупец, -- с неожиданной резкостью сказала она об одном из участников вечера, -- зачем он сказал публике, что я здесь? Я не могу говорить о Мише».
                А дома за ужином, успокоившись и развеселясь («У нас лучший трактир в Москве», --- повторяла она слова Булгакова), Елена Сергеевна рассказала.
                Как-то однажды, уже в пору своей предсмертной болезни, видя, как она измучилась с ним, и желая немного её отвлечь, Булгаков попросил её присесть на краешек постели и сказал:  «Люся, хочешь, я расскажу тебе, что будет? Когда я умру (и он сделал жест, отклонявший её попытку возразить ему), так вот, когда я умру, меня скоро начнут печатать. Журналы будут ссориться из-за меня, театры будут выхватывать друг у друга мои пьесы. И тебя всюду станут приглашать выступить с воспоминаниями обо мне. Ты выйдешь на сцену в чёрном бархатном платье с красивым вырезом на груди, заломишь руки и скажешь низким трагическим голосом: «Отлетел мой ангел…»  «И оба мы, -- рассказывала Елена Сергеевна, -- стали неудержимо смеяться: это казалось таким неправдоподобным. Но вот сбылось. И когда меня приглашают выступать, я вспоминаю слова Михаила Афанасьевича и не могу говорить.»
                Из всех способностей, какими одарены маги и волшебники, простейший и наиболее часто встречающийся дар --– прорицания. К тому же пророчество – любимая тема поэзии. Булгаков правильно рассудил, что рукописи не горят и верно напророчил будущее себе и своим книгам.

                Первая глава «Булгакиады» В. Я. Лакшина закончена. Вторую --– четвёртую главы я не даю здесь. Следующая глава – пятая.

                5. Камень Гоголя.

                Не все знают историю могилы Булгакова в Новодевичьем монастыре. Расскажу заодно и эту невероятную, но вполне правдивую притчу. Известно, что Булгаков благоговел перед Гоголем. Судьба связала его с ним и по смерти. Думая о Гоголе, Булгаков воскликнул, обращаясь к нему, как к учителю, в одном из своих писем: «…Укрой меня своей чугунной шинелью!»
                Так и вышло.
                Булгаков умер в марте 1940 года. Тело его сожгли, а урну похоронили в вишнёвом саду Новодевичьего некрополя, невдали от Чехова, среди могил старейших артистов Художественного театра. Долго на могиле его не было ни креста, ни камня – только прямоугольник травы с незабудками да молодые деревца, посаженные по четырём углам надгробного холма. Елене Сергеевне хотелось, чтобы памятник Булгакову был скромен и долговечен, а ничего подходящего не находилось. В поисках плиты или камня Елена Сергеевна захаживала в сарай к гранильщикам и подружилась с ними. Однажды видит: среди обломков мрамора, старых памятников мрачно мерцает в глубокой яме огромный чёрный ноздреватый камень. «А это что?» -- «Да Голгофа». – «Как Голгофа?» Объяснили, что на могиле Гоголя в Даниловом монастыре стояла Голгофа с крестом, символический камень, напоминающий о месте казни Христа. Камень этот, черноморский гранит, нашёл где-то в Крыму один из братьев Аксаковых, и долго везли его на лошадях в Москву, чтобы положить на могилу Гоголя. (Второй такой же Аксаковы привезут  великому артисту Щепкину – его можно видеть  на Пятницком кладбище.)
               Прах Гоголя ещё в 30-е годы был перенесён  на Новодевичье кладбище, а к очередному юбилею скульптор Томский сделал слащавый гоголевский бюст с золотой надписью под ним: «От Советского правительства», заменивший последний дар Аксакова. Хорошо ещё, что осталась в ограде надгробная плита из чёрного мрамора, с высеченной на ней эпитафией из пророка Иеремии, которую когда-то подыскал Хомяков: «Горьким словом моим посмеюся». Голгофа же с крестом, вытесненная колонной с беломраморным бюстом, нужна, понятно, не была. Её сбросили в яму.
                Вот этот-то многотонный камень извлекли с трудом с того места, где он лежал,  по деревянным подмостьям переволокли к могиле Булгакова, и глубоко ушёл он в землю. Гоголь уступил свой крестный камень Булгакову. Сбылось по слову: «…Укрой меня своей чугунной шинелью!»
                Теперь на надгробии два имени. Под тем же камнем покоится и урна с прахом Елены Сергеевны.
               В тот день, когда я видел её в последний раз, она была взбудоражена, тревожно-весела. Мы ехали на киностудию смотреть рабочий материал ленты «Бег». На Киевском мосту нас застала гроза. Крупный дождь забарабанил по крыше, как град. Над Москвою-рекой вспыхнула молния и прокатился гром. Елена Сергеевна переменилась в лице: «Дурной знак»». Забившись в угол на заднем сиденье «Волги», она твердила одно:  когда у Булгакова что-то снимали, запрещали, надвигалась нежданная беда, всегда случалась гроза.  Мы с женой пытались её разуверить, она сердилась: «У Миши это была верная примета». Вспоминала: так было и с последней пьесой. Четыре обсуждения и, до смешного точно, четыре раза гремела гроза.
                Мы вышли из машины под проливным дождём, три часа провели в просмотровом зале, а когда оказались снова на улице, сквозь быстро редевшие облака пробилось солнце, парок подымался над асфальтом. Елене Сергеевне картина понравилась. Вернее, ей заранее хотелось, чтобы картина ей понравилась, и она себя и нас убеждала: «Вы увидите, это даст дорогу Булгакову.»
                Мы разъехались по домам, но едва я вернулся к себе, как услышал её голос в телефонной трубке: ей хотелось поделиться своими уже немного отстоявшимися впечатлениями, расспросить меня. Она собиралась подробно разговаривать с режиссёрами (режиссёры этого фильма --– А. Алов и В. Наумов -- В. К.). Простились до понедельника: я уезжал за город.
                А гроза над Киевским мостом гремела не зря. Через день Елена Сергеевна умерла – внезапно и незаметно, будто отлетела.
                Был вечер с маревом над Витенёвским заливом, с багровым солнцем сквозь вечерний туман на исходе душного июльского дня, когда я узнал об этом. Для меня в этом  просвеченном заходящим солнцем мареве и растаяла она навсегда.
                А в девятый день на отпевании молодой, с умными внимательными глазами и негустой русой бородкой священник, мерно взмахивая кадилом, читал проникновенные слова прощальной молитвы. Мы стояли у самого входа в алтарь, за решётчатой его оградкой, в церкви Новодевичьего монастыря и держали тонкие церковные свечи. «Ныне отпущаеши… по глаголу своему – с миром.»
                От платы священник отказался, пояснил, что хороошо знает, кого отпевал сегодня, и, смущаясь, попросил, если можно, подарить ему книгу Булгакова… Кажется, речь шла о синем томике «Избранной прозы». Известный в журнальном варианте «Мастер» ещё не включался у нас  тогда в книги.

                6. «…Ваш роман вам принесёт ещё сюрпризы».

                Новый роскошный том с тремя романами Булгакова вышел уже после смерти Елены Сергеевны. События, разыгравшиеся вокруг него в учреждении, издававшем книгу, могут служить ещё одним штрихом к моему рассказу. Ибо вновь, и в который уж раз, наглядно обнаружилось неискоренимое присутствие рядом с именем Булгакова неких иррациональных сил --- по-видимому, неизбежное следствие его длительной предосудительной связи со всяческой мистикой и чертовщиной.
                Поначалу ничто не предвещало беды. Попечительно предусмотрено было, что бо’льшая часть 30-тысячного тиража будет продана за границей, как водка или меха, и книгу не поскупились одеть в соблазнительный, под свиную кожу, светло-кофейный и красновато мерцающий балакрон.  В таком балакроне, выписанном по контракту откуда-то из Голландии, выходили до той поры по преимуществу труды лиц особо значительных, но за Булгакова кто-то тайно поворожил, и роскошный переплёт  разрешили. (В скобках замечу, что Ахматова издавалась следом и, как обычно, была неудачницей. Некто приметил и сигнализировал по инстанциям, что в балакрон одевают, как нарочно, былых литературных отщепенцев. «Раздеть Ахматову!» -- выдохнул в припадке суеверного ужаса оробевший издательский директор.)
                Но настоящие чудеса начались чуть позднее.
                Приметили в какой-то день навещавшие издательство литературные граждане подозрительную возню возле киоска в вестибюле. Стучали молотком, навешивали новую дверь с аршинными петлями на книжный чулан, вдевали в ушки полупудовый чугунный замок:  по особому распоряжению  готовились к приёмке булгаковского тиража.
                И не напрасно беспокоились. Уже шныряли по этажам уполномоченные профкома, тщательно выверяли списки сотрудников. Каждый редактор имел право приобрести за наличные один экземпляр: Булгакова выдавали как экспертную белорыбицу к празднику. Тоскуя, с искательными глазами ходили авторы, выспрашивая тщетно, не обломится ли им экземплярчик. «Этим вопросом занимается лично товарищ директор», -- объясняли им доверительно. Бог мой, да никто и не предполагал, что Булгаков появится на книжном прилавке и что мужик понесёт его с базара как Кожевникова или Федина! Но коли выдавали, распределяли, как было не попытаться достать?
                В день появления книг в балакроне издательство не работало. Комнаты и коридоры жужжали, как потревоженный улей. Не возобновилась работа и на другой день. А на третий встали подсобные службы.
                Был час обеда, когда буфетчица Люся захлопнула дверь перед возмущённой толпой, оставив сотрудников без шницелей и морковных котлет. Лицо её было надутое, обиженное, как будто её безбожно обсчитали. Пробовали навести мосты. Вступать в переговоры Люся долго отказывалась, но вдруг размякла и сморкнулась обиженно: «Булгакина распределяли? Вам нужен, а я что --–пшено?»
                Послали ходоков к директору за книгой для буфетчицы.
                И в эту минуту встал лифт.
                Начхоз буровил невнятное, высоко поднимая густые брови, и те, кто уже читал роман Булгакова, утверждали потом, что отчётливо слышали слова Алоизия Могарыча: «Купорос!.. Одна побелка чего стоила.» Пристали к нему решительнее – он не сдавался. «Да что вы, товарищи? Пора на ремонт. Прохилактику когда делали? Случись что, Пал Семёныч отвечай?» «Да ведь годами ничего не было, и лифт ходил!! Не пешком же на 6-й ползать?» -- возмущались сотрудники.
               Лифт не работал уже неделю, и все, не исключая и литературных корифеев, восходили пешком по крутой лестнице, задыхаясь от сердцебиения и пережидая на площадках, пока не догадались поговорить с Пал Семёнычем душевно. «Книгу давали? Ну вот», -- молвил он, застенчиво ковыряя пальцем в стене.
                Принесли начхозу книгу в тёмно-красном балакроне. В ту же минуту лифт покорно дрогнул, зажужжал и стал ходить вверх – вниз как ни в чём не бывало.
               А в обширной приёмной перед директорским кабинетом тем временем что ни день роилась и густела толпа. Это были люди солидные, с новенькими папками и чемоданами «дипломат».  Они сидели по стенам в креслах в ожидании приёма, терпеливо разглядывая портреты Горького и Сулеймана Стальского в большой мохнатой папахе. И лишь самые важные, подъезжая в казённых машинах, скользили мимо секретарши вне очереди за клеёнчатую дверь.
            В кармане у каждого лежала бумага – фирменный бланк с синим, чёрным или красным грифом наверху. Во всех бумагах было одно: ведомство, министерство, главк или комитет убедительно просили  выделить им для неотложных производственных нужд …надцать экземпляров книги в балакроне. Несли и несли бумаги от треста Главрыба  и журнала «Вопросы нумизматики». Комитета по рационализации и управления Союзмехтехники – и каждая была подписана не меньше чем первым заместителем, а случалось, и самим.
            Со лба директора не сходила испарина. Он встречал, жал руки, подписывал, выслушивал комплименты, благодарил  и ждал на пороге следующего. Это был его звёздный час. Но всякий раз что-то вздрагивало и отрывалось у него внутри, когда он брал красный карандаш, долго вертел его в руках, вглядываясь в размашистую руководящую подпись, и там, где просили 7, соглашался на 3, там, где молили о 4, разрешал один.  Толстый красный карандаш чертил в углу бумаги наискосок: «Выд. 2 (два) экз. для Мин.
коммун. хоз. согласно отн. и личн. договорен.»
                Добром это кончиться не могло. Лифт уже ходил и буфет работал, когда однажды к началу рабочего дня появились в издательстве двое аккуратных молодых людей в штатском, скромно представились, показав красные удостоверения, и приступили к тихим занятиям. Это грянул ОБХСС.
                Инспектировали директорский книжный фонд, листали расписки рядовых сотрудников и важных получателей.  Причина узналась позднее.  На Кузнецком мосту и у памятника Первопечатнику, где гуляют, негромко переговариваясь, симпатичные граждане  с огнём тайного вожделения  в глазах и книгами, засунутыми за отворот пальто, случилась сенсация. Том Булгакова, шедший накануне за восемь червонцев, внезапно упал до 50 рэ. Встревожились книголюбы, и те, кто приглядывает за книголюбами, тоже обеспокоились. Кто-то наводнил рынок по меньшей мере тысячью новеньких экземпляров в балакроне. Чудилась крупненькая афера.
                Сотрудники ходили потерянные, переговаривались вполголоса, жалели директора и в душе прощались с ним. К счастью, вскоре выяснилось, что издательство лихорадило напрасно: замок на киоске был надёжен и криминальных упущений в распределении книг в балакроне не обнаружено.
                Позднее следствию удалось установить, что сотни пачек книг таинственно исчезли из длинного, серебристого, наглухо запертого и опломбированного автофургона на перегоне из Ленинграда, где печатался тираж, в Москву. При этом, по слухам, не пострадали транспортируемые тем же рейсом пособия для занимающихся в сети политпросвещения, логарифмические таблицы Брадиса, а также новенькие поэтические сборники «Дрозды» и «Майское утро».
                Вот и представьте: лунная ночь, сверкающая лента  Ленинградского шоссе, новейший гигантский трейлер, мчащийся на предельной скорости с ослепительными жёлтыми фарами… И отчаянные русские мафиози в чёрных полумасках, останавливающие фургон посреди дороги, чтобы похитить из него… романы Булгакова. Это ли не дьяволиада?

                7. Письмо из Подмосковья.

                Впрочем, феноменальная посмертная слава пришла к Булгакову не в одночасье. На моей памяти начиналась его вторая литературная жизнь.
                В 60-е годы у многих читателей сложилось впечатление, что в нашей литературе, помимо хорошо известных лиц, чьи адреса и телефоны можно найти в справочнике Союза писателей, тайно работает ещё один --– и незауряднейший --– современный прозаик. Книги Булгакова появлялись будто из-под земли, с малыми интервалами, одна за другой и имели нарастающий успех, каждая последующая лучше предыдущей. Мне выпала редкая удача – писать о книгах Булгакова по свежему следу, писать о нём как о современнике. В 1962 году вышла «Жизнь господина де Мольера». Потом появились «Записки юного врача» (1963), «Театральный роман» (1965), и, наконец, «Мастер и Маргарита» (1966 -- 1967). Я откликался на эти книги рецензиями, статьями, будто на новинки живущего рядом писателя, спорил с критиками, которые пытались оттеснить его в тень.  Читателей взволновала судьба Булгакова, потрясли его книги. И я стал получать от них письма.  Лишь по поводу спора вокруг «Мастера и Маргариты» я получил их больше полусотни.
                Об одном из писем хочу рассказать. Шли последние недели моей работы в «Новом мире», когда однажды положили мне на стол коричневую, изжёванную при пересылке бандероль, прочно увязанную шпагатом и обклеенную со всех сторон марками. Обратного адреса на бандероли не было. С тоскою подумал я, что вот ещё кто-то прислал на отзыв свою работу в робкой надежде напечататься, и, скорее всего, понапрасну: случись даже, что рукопись хороша, я вряд ли успел бы что-либо сделать для её автора.. В бандероли, однако, оказалась не рукопись.  То была книга всамодельном зелёном переплёте с обтрёпанными полями, карандашными пометками – читанный, видно, десятки раз и не одним читателем роман «Мастер и Маргарита», аккуратно вырезанный из старого комплекта журнала «Москва». Вместо послесловия домашний переплётчик  подшил к книге мою статьью о романе.
                Я держал в руках трогательный читательский «конволют», как выражаются библиофилы (такие мне уже приходилось видеть), но не понимал, зачем он мне прислан, пока из книги не выпало письмо. Вот оно:
                «Я не буду уже знать, получили ли Вы принадлежащее Вам (бандероль будет отправлена после меня), но если даже и нет, то всё же мне легче думать сейчас об адресате неведомом, чем заведомо недостойном.
               Эту книгу мне некому оставить («После тяжёлой и продолжительной…»). Распорядитесь ею Вы по своему усмотрению.
             Говорят: книга -- друг. Пусть так. Но для меня книга была чем-то большим.  Мне книга приносила ту радость духовного единения, какую мы так тщетно стремимся получить в общении с людьми. С книгой мы до конца понимаем друг друга. Здесь гармония. Здесь восторг. Здесь что-то от кирилловских «пяти секунд»… Есть любимые писатели, любимые вещи, места… и часто возвращалась я к ним, к этому спокойному и привычному миру. Но вот – Булгаков, и всё отодвинуто.
                Не Вам мне рассказывать о действии на нас этой книги, но я хочу сказать: разве можно остаться равнодушным, разве можно без слёз слушать: «…Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землёй, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший.» Или: «…он отдался с лёгким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна успокоит его…» Или: «Навсегда!.. Это надо осмыслить…»
              Так ведь это что же, это же тёплое, живое сердце бъётся в ваших руках! Да… Это надо осмыслить… А слова, что слова? Только  пылкое наше воображение  доскажет нам их. Не в том дело, что даже сам сатана предстал пред нами добрым гением. Дело в бездомновском «караул!»
              Людей ведь не убеждают ни слова, ни страдания человека… В тебе, может быть, бомба отчаяния разорвалась, а люди скажут: пьяный, что ли… Не знаю, но для меня этот «караул!» достоин «кисти винограда» у Достоевского…
                Беспокою Вас последний раз. Желаю Вам ещё долгие годы…»
                Письмо заключали несколько добрых слов, обращённых ко мне лично, и подпись стояла «Е. С.» и дата: 15.XI-69 г.
                Я вспомнил, что однажды уже получал письмо от этой женщины по поводу какой-то журнальной драки, в которой мне пришлось участвовать. Это была фельдшерица районной поликлиники из подмосковного городка Калининграда Е. С. Вертоградова. Посмотрел ещё раз на дату --–15 ноября, а на дворе был конец декабря. Стало быть, бандероль с письмом ждала где-то, пока её не стало.  Тот, кому она доверяла, выполнил её последнюю волю, и я получил подарок с того света. Не знаю и, наверное, не узнаю теперь никогда, какую жизнь прожила эта женщина, сколько ей было лет, от чего она умерла. Но её любимая книга в самодельном переплёте с коленкоровыми уголками осталась у меня как память о ней, окликнутой гением Булгакова и благодарно отозвавшейся ему на вершине человеческого страдания.
                Благодаря ей, этой подмосковной медсестре, я снова думал о романе Булгакова. О том, чего не сумел выразить и договорить в своей статье о «Мастере» и на что она предсмертным, вещим знанием мне указала. Думал о том, как сильно и пророчески, выше любых слов, связаны в теме смерти боль перехода в небытиё, страх полного уничтожения и надежда на вечную память. Как хочется, наверное, уходя навсегда, удержать с собой и сохранить, конвульсивно сжав в горсти, всё любимейшее на земле, победить отчаяние беспамятства, победить смерть чудом и остаться присутствовать в этой жизни пусть в виде незримого дыхания, прозрачной платоновской «тени». И, может быть,правда, что безверие Ивана Бездомного и его готовность закричать «караул!» при одном приближении чуда губительнее других видов разрушения?
                А ещё думал я о том, что не напрасно сказал Булгаков: пусть каждому сбудется по вере его. Он верил в своих будущих читателей, как в часть второй своей жизни, знал, предчувствовал, что книгу его прочтут, особенный голос его расслышат, и эта вера не обманула его.

                А теперь --– рассказ о вечере памяти Елены Сергеевны Булгаковой --–  вечере, проходившем 19 декабря 1990-го года.
                Из воспоминаний Юрия Кривоносова:
            
             << Случай беспрецедентный --– творческий вечер, посвящённый памяти не самого писателя, а его жены… Именно жены, так как назвать Елены Сергеевну Булгакову вдовой просто язык не поворачивается – какая же она вдова, , если писатель он бессмертный! Общение их происходило и после его ухода за видимый горизонт --–«Письма на тот свет», которые она ему писала, их встречи и беседы во сне, устные рассказы Михаила Афанасьевича, которые она записывала по памяти в последние свои годы, дневники и письма, в которых он как бы продолжал жить на этом свете…
               Вечер проходил под эгидой союза театральных деятелей – по-старому ВТО – в уютном доме Ермоловой, что на Тверском бульваре. Главной движущей силой в его подготовке стали невестка Елены Сергеевны – Елизавета Дмитриевна (Лиля) Шиловская и Софья Станиславовна Пилявская, которая вела этот вечер.
                Ещё при входе гостей встречала сама Елена Сергеевна – «от мала до велика»: на стенде были собраны её фотографии за разные годы, впервые представленные широкой публике. В зале играл камерный оркестр, горели прожектора --–работало телевидение, выступали литературоведы, искусствоведы – театроведы, знаменитые актёры читали отрывки из произведений Мастера и даже фрагменты  его писем Елене Сергеевне… Перечисление имён заняло бы слишком много места, назову лишь двух булгаковских «мольеров» -- Олега Ефремова и Сергея Юрского (т. е. двух исполнителей главной роли в спектакле «Кабала святош – В. К.).
                Старейший знаток театра Виталий Яковлевич Виленкин… рассказал о своих встречах  с супругами Булгаковыми, о светлых и мрачных днях, связанных у них с МХАТом, Владимир Якрвлевич Лакшин вспоминал свои беседы с Еленой Сергеевной, о её сотрудничестве с «Новым миром», завершившемся  публикацией «Театрального романа»…
                Самое удивительное, что вечер этот не был приурочен ни к какой дате, -- проходил он 19 декабря 1990 года, а день рождения Елены Сергеевны --–21 октября, до круглого юбилея – столетия – вообще оставалось целых три года. Вот просто так, взяли и вспомнили хорошего человека. И только сейчас, через годы, я понял, что повод-то был, и повод замечательный, хотя он  себя и не оставлял напоказ: к этому времени  все произведения Михаила Булгакова вышли в свет! И вышли они благодаря Елене Сергеевне, жизненный подвиг которой  был теперь завершён. И будем считать, что именно этому и посвящался такой необыкновенный вечер…>>.

                А теперь – рассказ о юбилейном вечере Михаила Афанасьевича Булгакова – как праздновали 100 лет со дня его рождения (Москва. 14 мая 1991 года).
                Из воспоминаний Юрия Кривоносова:
                << Это был удивительный вечер – в зале, где всегда были «самые – самые», праздновался триумф Михаила Булгакова. Ещё не распался Советский Союз, ещё свобода и гласность были только провозглашены, ещё «мальчики из девятки» суетились в фойе и в зале потому лишь, что в президиуме восседала «первая леди» -- супруга последнего генерального секретаря  той самой партии, что запрещала все книги и спектакли великого сына России, а он уже завладел душами и умами миллионов людей на всей планете. Не генеральный секретарь, разумеется, а Михаил Афанасьевич Булгаков  (генеральный секретарь ЦК КПСС – имеется в виду М. С. Горбачёв – В. К,). И уже «мальчики» не осмеливались хватать за фалды фоторепортёров, и мне удалось без помех снимать это торжественное событие. И помнится, подумалось тогда: а ведь отмечаем мы не столетие со дня рождения писателя, а просто его Столетие, той второй даты – что через чёрточку – не существует:  жив он! И будет жить вечно, пока живы его книги и люди, которые их читают. И вспомнились слова из «Мастера и Маргариты»: «Бессмертие… пришло бессмертие… Чьё бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор…»
                Юбилей Михаила Булгакова отмечался грандиозно – ничего подобного при чествовании других писателей припомнить невозможно. Об этом может свидетельствовать уже краткий «хронометраж» того тёплого солнечного месяца мая 1991 года.
                Начало месяца – открытие нескольких выставок, посвящённых жизни и творчеству писателя.
                13 и 14 мая – Всесоюзная научная конференция в Институте мировой литературы (Москва),  на которой было зачитано более двадцати докладов.
                14 мая – презентация экспозиции во МХАТе – «Михаил Булгаков и Художественный театр».
                14 мая – Торжественное заседание в Колонном зале Дома союзов. Прямо с заседания многие его участники поспешили на вечерний  поезд, чтобы утром успеть на панихиду по Михаилу Булгакову в Киеве.
                15 мая – день рождения писателя. При большом стечении публики прошла панихида в Кресто-Воздвиженской церкви, что на киевском Подоле. Именно в этом храме… был крещён младенец, наречённый Михаилом…
              С панихиды все отправились на Андреевский спуск к дому № 13, где состоялось торжественное открытие мемориального музея Михаила Булгакова. Как водится в таких случаях, произносились речи, говорилось о том, каким замечательным и необыкновенным писателем был юбиляр… И последнее утверждение тут же получило чудодейственное согласие небес: как только прозвучали слова: «Итак, мы открываем Дом Булгакова», внезапно среди солнечного дня сверкнула молния, и раздался могучий раскат грома. Это отсалютовала невесть откуда взявшаяся в самом зените маленькая, как пятнышко, совершенно круглая тучка. Это было настолько по-булгаковски, что все дружно засмеялись и устроили настоящую овацию этому на редкость вовремя свершившемуся чуду. А когда подняли вновь головы, никакой тучи и в помине не было – в беспредельной синеве господствовало лишь одно солнце… Мистика, да и только!
                В майские дни 1991 года москвичи  отмечали столетний юбилей Михаила Булгакова грандиозным действом – вокруг Патриарших прудов состоялся весёлы й праздник, участие в котором принимали многие герои романа «Мастер и Маргарита» -- именно с этим произведением писателя теперь накрепко связан уютный уголок Москвы. Разумеется, была создана обстановка, напоминающая двадцатые и тридцатые годы, сооружён трамвай той поры, правда, на автомобильной базе, но «совсем как настоящий», наполненный публикой, наряженной соответственно той эпохе. Было много музыки, смеха, читались фрагменты романа – словом, окунулись в далёкое прошлое… Всё было почти так же, как в тот жаркий весенний день, когда начиналось действие романа, только на «скамейке Воланда» -- второй справа от Патриаршего переулка – рядком сидели пожилые женщины, вероятно, бегавшие тут ещё девчонками, когда -- чтобы заподозрить в одной из них ту  злокозненную Аннушку, что пролила на рельсы подсолнечное масло…
                Какая великая сила всё-таки заключена в произведениях великих писателей, что люди начинают верить в то, что «всё так и было», -- разве не так же точно тысячи и тысячи паломников многие годы устремляются на высокую скалу, вознесённую над Рейном, чтобы поклониться памяти красавицы Лореляй, образ которой создал великий Гейне… >>.
                Из воспоминаний С. Пилявской, выдающейся актрисы МХАТа – «По долгу памяти»: 
                << … В 1967 году для работы на втором курсе Школы – студии я взяла отрывок из булгаковской пьесы «Кабала святош». Работа была принята кафедрой, и опять я взяла ещё одну сцену. На третьем курсе мне было рекомендовано подумать о дипломном спектакле целиком  для четвёртого курса. Я заробела – уж очень ответственно, но Люся так этим загорелась, что даже кричала на меня за то, что я сомневаюсь. Елена Сергеевна  готова была вынести в студию весь свой дом и купить на костюмы любые материи и в любом количестве.
                «Кабалу» приняли хорошо, и на другой день спектакль играли уже для публики, а главное – для Елены Сергеевны. Она была с сыном Сергеем и с внуком Серёжей. Оказывается, в этот вечер были ещё Рихтеры, Журавлёвы, Лакшин и ещё какие-то знакомые Елены Сергеевны. Я волновалась очень, и мне было не до публики. Опять были два подноса, и в конце – роскошный букет…
                После за кулисы к дрожащим артистам пришла Елена Сергеевна и стала их благодарить. Но вдруг, судорожно всхлипнула, укрылась за ширмой и оттуда, преодолевая слёзы, снова заговорила, находя новые слова благодарности замершим в волнении ребятам. Они и я понимали, что это преувеличение, благодарность не столько за игру, сколько за любовь к автору, почти все пьесы были ещё под запретом, но все мы в тот вечер были счастливы. Второй и последний спектакль ребята играли вдохновенно, и все шептали перед выходом: «В последний раз!»…
                Елена Сергеевна привела  в театр специалиста из МИДа, и он записал всё на плёнку (она потом «пропала»). На следующий день у неё дома был банкет. Около двух часов ночи я с трудом увела моих артистов. Когда мы вышли из подъезда, Люся бросила нам из окна цветы, которые стояли в вазе. Кто-то из мальчиков встал на колено, приветствуя хозяйку, а за ним и остальные. На память об этой встрече осталось фото >> (из книги Ю. Кривоносова «Михаил Булгаков. Фотолетопись жизни и творчества»).

                Сейчас Михаил Афанасьевич Булгаков – один из самых востребованных прозаиков и драматургов. Его книги издаются во всём мире на разных языках. Его пьесы идут во многих театрах и в нашей стране, и за рубежом. И не только пьесы – много раз инсценирован роман «Мастер и Маргарита», инсценирована повесть «Собачье сердце». 

                Много исследователей жизни и творчества Михаила Афанасьевича Булгакова и у нас в стране, и в  других странах. И постоянно растёт число его читателей и почитателей, к числу которых отношу и себя, и всех, кто прочитал мою работу о Нём.
               
Я заканчиваю мой цикл лекций о Михаиле Афанасьевиче Булгакове на этой мажорной ноте. Большое Спасибо вам, друзья мои, за то что у вас хватило терпения прочитать их. Спасибо за то, что были со мной эти несколько часов. Со мной – автором булгаковского цикла, и – с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым – нашим Любимым Писателем!! Здоровья вам и Удачи во всех ваших делах!!!
               
               

               
   
               
               
               


               
 
               
               
               

               
               
               
   
 

   
 
             

 
                А теперь – снова о жизненном пути Булгакова: опять – Испытания…

                10 сентября 1939 г. Булгаковы выезжают в Ленинград,там на них обрушивается беда.

                Из дневника Елены Сергеевны:

                «11 Сентября. Астория… Чудесный номер, радостная телеграмма Якову… Гулять.  Не различал надписей на вывесках (Булгаков – В. К.), всё раздражало – домой. Поиски окулиста.
                Кое-что поясню: начало смертельной болезни сопровождалось ухудшением зрения. Он в это время уже ходил в чёрных очках – и закончит свою земную жизнь полуслепой.

                Но – снова – из дневника Елены Сергеевны:

                «12 сентября. Молния Якову. Ночной разговор из Москвы от Леонтьевых… Страшная ночь…
               15 сентября. Приезд в Москву. Яков – машину… В постель Мишу…
                26 сентября. Углублённый в себя взгляд, мысли о смерти, о романе…»

                В декабре 1939-го Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна  поехали  в подмосковный санаторий «Барвиху». Как только они вернулись, Булгаков пишет своему другу детства Александру Гдешинскому в Киев:
                «Ну вот, я и вернулся из санатория. Что же со мною? Если откровенно и по секрету тебе сказать, сосёт меня мысль, что вернулся я умирать… во мне происходит, ясно мной ощущаемая, борьба признаков жизни и смерти. В частности, на стороне жизни – улучшение зрения…»
                Да -- и такое было -- стремительно ухудшавшееся зрение ненадолго улучшилось.  И сейчас, за несколько месяцев до ухода улучшение подарило Булгакову надежду, и он начинает 6 января 1940 г. новую пьесу. В --записках Елены Сергеевны – план этой несостоявшейся пьесы (она так его помнит) – размечены четыре акта, семь картин… Написанной ей быть не суждено – помешают тяжёлая болезнь и смерть… А назвать свою несостоявшуюся пьесу Драматург планировал – «Ричард I (или «Ласточкино гнездо»). Наверное, это был бы ещё один шедевр Булгакова --– Драматурга. Но… – увы –-- не случилось…
                Но мы забежали немного вперёд. Перенесёмся в конец 1930-х – начало 1940-го года…

                Из дневника Елены Сергеевны Булгаковой:

                1 января [1940 г. – В. К.). Ушёл самый тяжёлый в моей жизни 1939 год, и дай Бог, чтобы 1940-й не был таким… (Если б жена Писателя знала, что именно 1940-й год принесёт ей разлуку с Михаилом Афанасьевичем – разлуку в земной жизни… -- В. К.) Мы вчетвером -- Миша, Серёжа (наверное, пасынок Булгакова --– В. К.), Сергей Ермолинский и я -- тихо, при свечах, встретили Новый год: Ермолинский – с рюмкой водки в руках, мы с Серёжей – с белым вином, а Миша – с мензуркой микстуры…»
                «13 января. Лютый мороз, попали на Поварскую в Союз. Миша хотел повидать Фадеева,  того не было. Добрались до ресторана писательского, поели… Я – котлеты из дичи, чудовищная гадость,  после которой тошнило. Бедствие столовки этой, что кто-нибудь подсядет непременно. Назойливые вопросы о болезни, Барвихе и т. д.
                11 февраля Булгаков подарил Елене Сергеевне свою фотографию с замечательной надписью: «Жене моей  Елене Сергеевне Булгаковой. Тебе одной, моя подруга, подписываю я этот снимок. Не грусти, что на нём чёрные глаза (в тёмных очках): они всегда обладали способностью отличать правду от неправды.»

                А теперь – снова слово Варлену Стронгину (из книги «Три женщины Мастера):

                << Булгаков безмерно верил жене, но о зоркости и прозорливости своих глаз напоминает после появления в доме Фадеева, видя его неравнодушие к Елене Сергеевне.
                Имя Александра Фадеева сравнительно недавно исчезло с фронтона Дома литераторов, настолько велика была сила инерции этого писательского властелина, гордо правившего в литературе в сталинские годы. Его настоящая фамилия – Булыга, видимо, казалась ему несозвучной с псевдонимами большевистских лидеров, и он выбрал себе более благозвучную – Фадеев.  Случилось это после выхода в свет романа «Разгром», имевшего немалый успех у читателей, и благожелательно встреченного критикой. В центре [Разгрома] был образ командира партизанского отряда Левинсона, подавляющего в себе слабости и обладающего несокрушимой силой воли. Ему противостоит другой командир – Мечик, раб своих слабостей, соединяющий в себе революционную фразеологию с мелкобуржуазной идеологией. Фадеев, как покажет жизнь, станет Левинсоном и Мечиком в одном лице. Родившись в городе Кимры, в фельдшерской семье, он провёл детство в Южно -- Уссурийском крае, где его отец владел земельным наделом. Учился во Владивостоке, в коммерческом училище, из 8-го класса которого ушёл в революционное подполье. Участвовал в партизанском движении, затем воевал с Колчаком и далее, учась в Горной академии, был на партийной работе. Удачные опыты в литературе позволили ему стать большевистским руководителем писателей. Он возглавил Президиум писательского Союза, а затем стал его первым секретарём. Неуклонно стоял на страже интересов партии в борьбе с троцкистами и прочими уклонистами от линии партии, без колебаний визировал поступающие из НКВД ордера на аресты писателей. Малоизвестный в народе драматург Михаил Булгаков не  вызывал у него особой непроиязни, ордер на его арест от Ягоды не приходил, и Фадеев отдал молодого писателя на растерзание его завистливым коллегам (имеется в виду травля Булгакова в печати – критиков и «собратьев» -- писателей --–В. К. ).
                В 1939 году Александра Фадеева наградили орденом Ленина, и он уже не боялся проявлять свои слабости. Он стал пить, увиваться за женщинами, следует один запой, другой, одна любовница сменяла другую. Отрезвев, напрашивается на приём к Сталину, жалуется ему на пьянство и другие пороки некоторых писателей. Сталин не сочувствует ему, говорит, что у него нет других писателей, «работайте, товарищ Фадеев, с теми, что есть.» Пьянки продолжаются. В окружении подхалимов, которые докладывают ему, что вождь хорошо отозвался о пьесе Булгакова «Батум», хотя и запретил её постановку, Фадеев решает поближе познакомиться с её автором. Сегодня Сталин запретил, а завтра… Тем более пьеса о его революционной юности. Один из подхалимов с ухмылкой говорит Фадееву, что, в общем-то, дни Булгакова сочтены и у него весьма интересная и красивая жена, стоит приударить за ней.
                У Фадеева с женой, актрисой МХАТа Ангелиной Степановой, жизнь сложилась не очень удачно. До Фадеева она была влюблена в драматурга Николая Эрдмана, даже ездила к нему в ссылку (это за него заступился Булгаков – написал письмо Сталину, чтобы вызволить опального драматурга из ссылки – В. К.), чего Фадеев простить ей не мог и при каждом удобном случае изменял супруге. Позвонил Булгакову, чтобы навестить больного, но в последний момент ехать не решился, на разведку послал близкого ему писателя Константина Федина (будущий после гибели Фадеева многолетний первый секретарь Союза писателей СССР -- В. К.). О его приходе вспоминает Елена Сергеевна:
                << Когда Миша уже был очень болен и все понимали, что близок конец, стали приходить кое-кто из писателей, кто никогда не бывал… Так, помню приход Федина. Это --- холодный человек, холодный, как собачий нос.
                Пришёл, сел в кабинете около кровати Мишиной, в кресле. Как будто по обязанности службы, быстро ушёл. Разговор не клеился. Миша, видимо, насквозь всё видел и понимал. После его ухода сказал: «Никогда больше не пускай его ко мне.» Другое дело – Пастернак. Вошёл
с открытым взглядом, лёгкий, искренний, сел верхом на стул и стал просто, дружески разговаривать, всем своим существом говоря: «Всё будет хорошо», -- Миша потом сказал: «А этого всегда пускай, я буду рад». >>
                Познакомились Булгаков и Пастернак 8 апреля 1935 г. во время вечера на квартире драматурга Константина Тренёва. Пастернак предложил тост за Булгакова как «незаконное явление» в советской литературе. Им бы раньше дружески сойтись – двум удивительным Творцам --–поэту и прозаику Борису Леонидовичу Пастернаку и прозаику и драматургу Михаилу Афанасьевичу Булгакову! Как долго они могли бы дружить --–эти два Гения с солнцем в душе!! Но, к сожалению, дружески они поговорили только один раз, когда один из них (Булгаков) лежал уже на смертном одре…
               Вернёмся к книге Варлена Стронгина:
              << 15 февраля 1940 года, за месяц до смерти Булгакова. …
             «…позвонил Фадеев (это опять записывает  Елена Сергеевна --–В. К.) с просьбой повидать Мишу, а сегодня пришёл. Разговор вёл на две темы: о романе и о поездке Миши на юг Италии, для выздоровления. Сказал, что наведёт все справки и позвонит».  Но не позвонил. После его прихода у Булгакова резко ухудшилось состояние, «углублён в свои мысли, смотрит на окружающих отчуждёнными глазами. Ему сейчас неприятен внешний…» -- ставит многоточие Елена Сергеевна.
            Судя по всему, недостаёт слова «вид». Но чей? По всей вероятности – Фадеева. У него правильные черты лица, он внешне выглядит привлекательно, но злой характер, коварство выдают равнодушные, жестокие глаза. Елена Сергеевна не уточняет имя неприятного Мише посетителя. От него зависит выход книг мужа. А издать их – цель её жизни. Булгаков расстроен, видя, от какого человека зависит судьба его и других писателей. Самочувствие ухудшалось.
             И болезнь довершала своё чёрное дело. Осенью 1939 года Булгаков с женою вернулся из Ленинграда, и врачи немедленно уложили его в постель. Он рассказал Сергею Ермолинскому, как будет развиваться болезнь (уточню --– что у Булгакова был гипертонический нефросклероз --  болезнь, которая 33 года назад свела в могилу его отца; и, что интересно – в этом же возрасте – В. К.):
              «Он называл недели, месяцы  и даже числа, определяя все этапы болезни .  Я не верил ему, но дальше всё шло как по расписанию, им самим начертанному.»
               Пожалуй, лишь Сергей Ермолинский, жена и сёстры Булгакова подробно и доподлинно знали о тех страшных муках, которые он испытывал в последнее время.
                Он страдал и оттого, что не успел попросить прощения у своей первой жены –Татьяны Никотаевны Лаппа.
               «Всё, что сделала для меня Таська, не поддаётся учёту», --- вспоминал он свои слова. Однажды, когда мозг его был ясен, он вызвал к себе младшую сестру Лёлю и шепнул ей, чтобы она разыскала и попросила Тасю заехать к нему. Через неделю сестра сообщила ему, что Татьяны Николаевны в Москве нет. Она, по всей видимости, давно покинула столицу, и где живёт сейчас --–неизвестно. Он слушал Лёлю напряжённо, лицо его казалось окаменевшим. Сергей Ермолинский так описал эту сцену: «Он знал, что где-то рядом стоит Лена, и невидящий взгляд его был виноватый, извиняющийся, выражал муку.
                Лена спросила его с печальной укоризной:
                --- Миша, почему ты не сказал, что хочешь повидать её?
                Он ничего не ответил. Отвернулся к стене.»
            Утончённая Елена Сергеевна догадывалась – где-то в глубине его сердца оставалась другая женщина, его первая жена. Он никогда не вспоминал её, и она ни разу не возникла как бывшая жена Булгакова. Только после его ухода из жизни, когда её разыскали журналисты и литературоведы, она стала давать интервью, отвечать на письма. Ермолинскому она написала:
           «О том, что Миша хотел меня видеть, я знаю. Но узнала об этом слишком поздно. А так бы приехала… Я у него была первая, сильная и настоящая любовь (на склоне лет уже можно всё сказать). Нас с ним связывала удивительная юность…»
             Видимо, испытывая чувство вины перед первой женой, он в своём последнем романе дал героине --- Маргарите – её отчество -- Николаевна. Память о матери – в строчках «Белой гвардии», о Тасе – в отчестве героини и эпизодах романа «Мастер и Маргарита». И наверное, не случайно Елена Сергеевна не пришла на поминки мужа, устроенные его сёстрами.
             «Там были все свои… Лены не было», -- вспоминала Татьяна Николаевна. Она переживала, что не услышала его «прости», но зная, что он собирался просить у неё прощения, простила его и думала о нём с нежностью и любовью, порою счастливой, иногда тревожной, а в конце – трагичной, но с любовью.
               Впоследствии над Ермолинским немало посмеивались, говоря, что он сотворил легенду о Елене Сергеевне. Но он возражал: «Она была рядом с ним – самозабвенно. Поэтому имя её (и без моих рассказов) окутано таким уважением… Но я понимаю боль своего друга.» И через абзац Ермолинский обращается к своему умирающему другу с восклицанием о Тасе:
                -- Миша, почему ты не сказал мне, что хочешь повидать её?!
                Затем были такие слова: «Передо мною его фотография. На ней написано: «Вспоминай, вспоминай меня, дорогой Серёжа» (фотография подарена Булгаковым Сергею Ермолинскому – В. К.). Фотография подарена 25 октября 1935 года. Он был ещё здоров, озабочен делами театральными, много работал, и его не покидали  мысли о Воланде, о Мастере и Маргарите.  Я не обратил тогда внимания на эту подпись, схожую с заклинанием: «Вспоминай, вспоминай».  Понял позже – сидя у его постели. И думал:  непоправимо, что о многом мне не удалось договорить с ним. Может быть, о самом главном! >>.
                Ещё в декабре  1936-го года Елена Сергеевна записывает устные шуточные булгаковские рассказы о Сталине и его приближённых. Один из них я уже приводил в этом моём цикле – помните? В 1936 – м Булгаков был в полном порядке, а сейчас, в начале 1940-го он медленно умирает -- на руках у Елены Сергеевны… Очень давно, когда Миша и Лена только встретились и уже полюбили друг друга – Михаил попросил Лену: «Дай мне слово, что я буду умирать на твоих руках». Она восприняла это как шутку, но пообещала. И теперь это сбывается: он умирает на её руках…
                Документы о жизни и смерти Михаила Афанасьевича Булгакова… Как их много! Один из самых пронзительных --  стихотворение Анны Ахматовой. Узнав о смерти своего Друга, она пишет (это стихотворение, не иначе, -- выплеснулось из её души):

Вот это я тебе, взамен могильных роз,
Взамен  кадильного куренья;
Ты так сурово жил и до конца донёс
Великолепное презренье.
Ты пил вино, ты как никто шутил
И в душных стенах задыхался,
И гостью страшную ты сам к себе впустил
И с ней наедине остался.
И нет тебя, и всё вокруг молчит
О скорбной и высокой жизни,
Лишь голос мой, как флейта, прозвучит
И на твоей безмолвной тризне.
О, кто поверить смел, что полоумной мне,
Мне, плакальщице дней погибших,
Мне, тлеющей на медленном огне,
Всё потерявшей, всех забывшей, --
Придётся поминать того, кто полный сил,
И светлых замыслов, и воли,
Как будто бы вчера со мною говорил,
Скрывая дрожь смертельной боли.

                Это стихотворение Ахматова впервые прочла Елене Сергеевне Булгаковой 16 апреля 1940 г., накануне булгаковских сороковин.

                Я не помню, рассказывал ли я о дружбе Михаила Булгакова и Анны Ахматовой. Но – на всякий случай – коротко. – Из воспоминаний В. Е. Ардова, друга Ахматовой:
                «Анна Андреевна и Булгаков познакомились в 1933 году в Ленинграде на обеде у художника Н. Э. Радлова, и между ними возникла дружба (вероятно, в 1933 г. Булгаков и Ахматова познакомились более тесно, чем во время мимолётной встречи в 1926 г. – примеч. Б. Соколова). Ахматова читала все произведения Михаила Булгакова. Фаина Раневская, близкий друг Ахматовой, в одном из своих писем, пишет:
                << В Ташкенте я часто у неё (у Анны Андреевны, во время Великой Отечественной войны Ахматова была эвакуирована в Ташкент – В. К.) ночевала – лежала на полу (комната была так мала, что для второго ложа не была места. – примеч. В. А.) и слушала «Мастера и Маргариту» Булгакова. Анна Андреевна читала мне вслух, повторяя:  «Фаина, ведь это гениально, он гений!» >>.
 И ведь это тогда, когда великий роман не был опубликован, и его восторженные оценки многих критиков и литературоведов и огромного количества читателей (т. е. булгаковский бум) были ещё впереди (в отдалённом Будущем)… 
Конечно, Анна Андреевна любила Булгакова не только как писателя, но и как верного друга, на которого она всегда могла рассчитывать…
                Булгаков не скрывал того, что не любит стихов, и Анна Андреевна, знавшая об этом, никогда не читала при нём своих стихов. Но Михаил Афанасьевич  необычайно высоко ценил в Анне Андреевне её неоспоримый талант, её блестящую эрудицию, её высокое человеческое достоинство.
                И Ахматова на всю жизнь сохранила своё восхищение  Булгаковым – писателем и человеком (она умерла на 26 лет позже его)…
                Высокая Дружба двух Великих людей – Михаила Афанасьевича Булгакова и Анны Андреевны Ахматовой…
                И вот теперь она оплакивает его – в Гениальных стихах горько и восхищённо пишет, к нему обращаясь…

                Вернёмся к книге Варлена Стронгина «Три женщины Мастера»:
                «После смерти Булгакова немало народу перебывало в его квартире. Приходили проститься с писателем, выразить соболезнование его жене. Меньше всего было литераторов.  Не пришёл и Фадеев. Но он  написал письмо Елене Сергеевне, помеченное 15 марта 1940 года»… Вот отрывки из него:  « он  объяснял, что лишь неотложные дела  помешали ему зайти к ней и в Союз, подчёркивал своё бесконечное уважение к Елене Сергеевне…« Дальше цитирую текст письма:
               
                «Но я не только считал нужным, а мне это было по-человечески необходимо (чтобы знать, понять, помочь) навещать Михаила Афанасьевича, и впечатление, произведённое им на меня, неизгладимо. Повторяю, мне сразу стало ясно, что передо мной человек поразительного таланта, внутренне честный и принципиальный и очень умный, -- с ним, даже с тяжело больным, было интересно разговаривать, как редко бывает с кем. И люди политики и люди литературы знают, что он человек, не обременивший себя ни в творчестве, ни в жизни политической ложью, что путь его был искренен, органичен, а если в начале своего пути (а иногда и потом) он не всё видел так, как оно было на самом деле, то в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если бы он фальшивил.»
                Процитировав этот отрывок из письма Александра Фадеева Елене Сергеевне Булгаковой, Юрий Кривоносов, автор книги «Михаил Булгаков. Фотолетопись жизни и творчества», пишет:
                «Этот отрывок из письма Фадеева неизменно цитируют почти все исследователи, но почему-то никто не цитирует последний абзац этого письма, а он стоит того»:
                «Нечего и говорить о том, что всё, сопряжённое с памятью М. А. (письмо написано вскоре после смерти Булгакова -- В. К.), его творчеством, мы вместе с вами, МХАТом подымем и сохраним: как это, к сожалению, часто бывает, люди будут знать его всё лучше по сравнению с тем временем, когда он жил. По всем этим делам и вопросам я буду связан с Маршаком и Ермолинским и всегда помогу всем, чем могу. Простите за это письмо, если оно вас разбередит.»
              «Ни одно произведение Булгакова, --- пишет Ю. Кривоносов, ---не было опубликовано в бытность Фадеева генеральным секретарём Союза советских писателей».

                Снова --– из книги В. Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Сестра Булгакова, Лёля, заметила, что во время прихода к умирающему писателю Фадеев часто бросал маслянистый взгляд на Елену, чего не мог не увидеть  Михаил Афанасьевич и не переживать, предвидя, что ухаживание Фадеева за Еленой Сергеевной будет продолжаться. В знак особого расположения к ней Фадеев похоронит опального и непризнанного писателя на самом престижном Новодевичьем кладбище. Фадеев упорно добивается своего, хотя догадывается, что Елена Сергеевна собирается всю оставшуюся жизнь положить на издание произведений мужа (Анна Андреевна позже назовёт её образцовой вдовой – В. К.).
                Она любила Булгакова нежно, страстно и самозабвённо. Только однажды он в предсмертные дни спросил:
                «Любила ли ты меня?» -- всё остальное время Булгаков признавался ей в любви: «Ты для меня всё, ты заменила весь земной шар. Видел во сне, что мы с тобою на земном шаре.»
                << 8 марта (за день до смерти): «О моё золото» (в минуту страшных болей – с силой). Потом раздельно и с трудом разжимая рот: го --– луб – ка… ми -- ла – я.  В минуты облегчения (записано по памяти): 
                «Пойди ко мне, я поцелую тебя и перекрещу на всякий случай… Ты была моей женой, самой лучшей, незаменимой, очаровательной… Когда я слышал стук твоих каблучков… Ты была самой лучшей женщиной в мире… Божество моё, моё счастье, моя радость. Я люблю тебя. И если мне будет суждено жить ещё, я буду любить тебя всю мою жизнь. Королевушка моя, моя царица, звезда моя, сиявшая мне всегда в моей земной жизни! Ты любила мои вещи, я писал их для тебя… Любовь моя, моя жена, моя жизнь.»
               Елена Сергеевна записывает:
             «10 марта 1940 года, 16 часов 39 минут. Миша умер».
              В эту трагическую минуту она сказала всего два слова: «Миша умер». Всё… Конец счастья… Боль во всём теле. Спазмы в горле. Приходили люди. Соболезновали. Но почему-то никто не говорил, даже на панихиде, что умер гений. То ли боялись, то ли отчётливо не понимали это. Она им докажет, донесёт до них, до всего света, что мировая литература потеряла великого писателя. Но нашёлся человек, поэт, возможно, не менее великий творец, чем Булгаков, приславший ей письмо из Ленинграда. До Елены Сергеевны донёсся трепетный голос Анны Андреевны Ахматовой, полный боли и сопереживания >>.

«Вот это я тебе взамен могильных роз, Взамен кадильного куренья…» -- и т.д. – это Великое стихотворение Анны Ахматовой «Памяти Михаила Булгакова» я уже дал в моём булгаковском цикле, повторять его, естественно, не буду. Но продолжу цитировать из книги Варлена Стронгина:
                «Елену Сергеевну поразило удивительно точное понимание Ахматовой судьбы Булгакова. Она решила, что только такой же великий страдалец может так остро и глубоко почувствовать муки другого. Потом подумала, что немало в России людей, чьи жизни покорёжены тоталитарным режимом. Булгакова поймут сотни тысяч, миллионы честных людей, он станет их любимым писателем. Ведь живы его произведения. Всю оставшуюся жизнь она посвятит тому, чтобы они были напечатаны. Об этом косвенно сообщалось даже в постановлении Политбюро.

                Из воспоминаний С. А. Ермолинского:
                «На следующее утро – а может быть, в тот же день, время сместилось в моей памяти, -- позвонил телефон. Подошёл я. Звонили из секретариата Сталина. Голос спросил:
                -- Правда ли, что умер товарищ Булгаков?
                -- Да, он умер.
                Трубку молча положили.
            
                В одной из центральных газет (а может быть – и не в одной --–таких сведений у меня нет) появилась заметка:  «Похороны писателя М. А. Булгакова».

<< 11 марта днём гроб с телом покойного драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова был перевезён в помещение союза советских писателей. На гроб возложено много венков и цветов. В почётных караулах стояли т. т.  И. К. Луппол, Вс. Иванов, Л. М. Леонов, С. Я. Маршак, В. Г. Сахновский,  Н. П. Хмелёв, А. Файко, С. А. Самосуд, Я. Л. Леонтьев, М. И. Прудкин, А. О. Степанова, В. Я. Станицын и др.
              Гражданскую панихиду открывает  академик И. К. Луппол. От имени союза писателей выступает Вс. Иванов, который говорит, что советская литература понесла большую потерю. Умер талантливый, своеобразный художник слова.
               От имени Всесоюзной  комиссии по драматургии, театру и кино выступает А. М. Файко. Он говорит о незавершённых творческих замыслах Булгакова, который до последних дней диктовал правку рукописей своего нового романа --– философского, с глубоким чувством быта и романтики. Булгаков был весьма многосторонним писателем. Он писал о Мольере, он создал пьесу «Дон-Кихот», которая в скором времени должна увидеть сцену советских театров,  пьесу «Пушкин», к работе над которой приступает Художественный театр.
              По поручению коллектива Художественного театра выступает народный артист РСФСР В. О. Топорков:
              --- На-днях наш театр будет в 900-й раз играть замечательную пьесу Булгакова «Дни Турбиных». С ней для Художественного театра связано  рождение второго актёрского поколения. Многие из актёров, пользующиеся сейчас признанием и любовью советского зрителя, впервые в полной мере обнаружили  свои дарования в этом спектакле.
               От коллектива Большого театра глубокую скорбь выражает главный режиссёр театра В. А. Мордвинов. Михаил Булгаков работал в Большом театре литературным консультантом. Им было написано либретто новой оперы «Минин и Пожарский».
              Траурное собрание закончено.
            До позднего вечера с прахом покойного приходили проститься советские писатели, артисты, интеллигенция столицы.

                *
            Вчера в 5 часов дня гроб с прахом М. А. Булгакова был веревезён в крематорий. Сюда собрались представители советской литературы, Художественного и Большого театров. Народная артистка СССР О. Л. Книппер --  Чехова возлагает цветы на гроб.
          Перед кремацией состоялась последняя гражданская панихида. Прощальные слова от коллектива Художественного театра произнёс народный артист РСФСР В. Г. Сахновский.
           Происходит прощание с прахом покойного, после чего гроб опускается для кремации. >>.

          «Елена Сергеевна, -- пишет Ю. Кривоносов, -- и в часы скорби, когда боль утраты была невыносимо тяжела, находила в себе силы скрупулёзно вести архив Булгакова – газетные вырезки с сообщениями о смерти и похоронах Михаила Афанасьевича, его последняя фотография на смертном одре…, пригласительный билет на вечер памяти --–всё это бережно сохранено для будущих поколений читателей, для истории русской литературы.» Она писала брату Михаила Афанасьевича, Николаю Афанасьевичу Булгакову, из Москвы в Париж:
                «…Я долго не оформляла могилы, просто сажала цветы на всём пространстве, а кругом могилы посажены мной четыре грушёвых дерева, которые выросли за это время в чудесные высокие деревья, образующие зелёный свод над могилой. Я никак не могла найти того, что бы я хотела видеть на могиле Миши --–достойного его. И вот однажды, когда я, по обыкновению, зашла в мастерскую при Новодевичьем кладбище, я увидела глубоко запрятавшуюся в яме какую-то гранитную глыбу.  Директор мастерской на мой вопрос, объяснил, что это Голгофа с могилы Гоголя, снятая… когда ему поставили новый памятник. По моей просьбе, при помощи экскаватора, подняли эту глыбу, подвезли к могиле Миши и водрузили. С большим трудом, так как этот гранит труден для обработки, как железо,  рабочие вырубили площадочку для надписи: Писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. 1891 --–1940  (4 строчки, золотыми буквами). Вы сами понимаете, как это подходит к Мишиной могиле, -- Голгофа с могилы его любимого писателя Гоголя. Теперь каждую весну я сажаю только газон. Получается изумительный густой ковёр, на нём Голгофа, над ней купол из зелёных густых ветвей. Это поразительно  красиво и необычно, как был необычен и весь Миша --–человек и художник.»

                «Ещё в 1947 году, ----- сообщает Ю. Кривоносов, -- Елена Сергеевна обратилась к Сталину с письмом, в котором просила содействия в опубликовании  произведений Михаила Булгакова, перечислила его труды – 14 пьес, романы, повести, рассказы, оперные либретто, наброски к учебнику истории и другие материалы. Просила его сказать своё слово в защиту писателя Булгакова. Ответа на это письмо не последовало, и пока был жив Сталин,  ни одной строчки этого писателя в СССР напечатано не было…» О том, как Елена Сергеевна боролась за публикацию произведений своего Гениального мужа, я расскажу позже. А сейчас ---- фрагмент текста на тему «Булгаков и Сталин». Об этом я уже рассказывал. Теперь – кое-какие подробности.
                Из книги Варлена Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Отношения Сталина к Булгакову во многом осталось загадочным. Ни один диктатор не уделял столько внимания писателям и другим деятелям культуры, как он. Он, безусловно, жаждал бессмертия, но не в виде мумии, даже не в памятниках бюстах своих, которыми услужливые ваятели заполонили страну, а в самом вечном --  слове. Акыны, поэты, прозаики и драматурги бесконечно славили вождя, поднимая его величие до небес, он щедро оплачивал их труд, одаривая наиболее рьяных из них Сталинскими премиями. В кинофильме «Пархоменко» его роль играл артист театра, а позднее эстрадный конферансье Семён Львович Гольдштаб. Сталину показалось, что в роли, сыгранной Гольдштабом, чего-то не хватало, хотя был сохранён его акцент и внешне артист, отлично загримированный, очень походил на него.
Сталин приказал в дальнейшем занимать в его киноролях только грузинских артистов. Но и этого ему показалось мало для того, чтобы остаться навечно в кино. Плёнка в конце концов может истлеть, может сгореть, подожжённая его врагами, последующим за ним властителем, тоже, как и он, пожелавшим сохраниться в истории. «Рукописи не горят», -- донесли ему выражение Булгакова, и он мысленно согласился с ним. Он смотрел его «Дни Турбиных» десятки раз и пришёл к выводу , что только Булгаков может достойно обессмертить его. Он, долго и упорно травя писателя, в конце концов добился того, о чём мечтал, -- Булгаков решил написать пьесу о нём. Но прочитав её, Сталин сначала растерялся, а потом разгневался --–в пьесе он был не такой, каким уже десятки лет показывался народу, не бесконечно уверенный в себе, жёсткий руководитель, очищающий страну от врагов народа, а какой-то романтический, мечтательный, местами даже размазня, короче --–слишком похожий на других людей, а он был Сталин – сделанный из стали, твёрдый и непоколебимый, как сталь, со стальным характером. Таким его изображали писатели, но в пьесе Булгакова он был показан как человек, увлечённый революцией, а он ею не увлекался, он её делал – стальными руками, стальным рассудком.
                Грозен был тиран, неустанно и строго следил за литературой и последний роман писателя «Мастер и Маргарита» упрятал в спецхран с секретным замком, а если прочитал бы, то, возможно, узнал бы о том, что приводит человека к вечности и что бывает вечным в жизни. Но вряд ли бы понял истинный смысл произведения.
                «За мной, читатель! --–начинал Булгаков вторую часть романа. --– Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!»
                Елена Сергеевна не могла забыть последние минуты его жизни и среди отдельных слов «Ну!.. Что дальше… Измучен… Отдохнуть бы… Тяжело…» он жалобно протянул: «Мама», прощался со своей «белой королевой». Искал Люсину руку, когда она сидела рядом. На её ласковые слова утвердительно кивал головой… Когда она его поцеловала, почувствовал это, попытался улыбнуться губами… «После смерти лицо приняло спокойное и величественное выражение… Во время панихиды и кремации музыки не было, по его предсмертному желанию… Словно боялся, что музыка разбудит его и снова начнутся судороги, дикие боли… В жизни его были огонь, вода,но не было медных труб… Он не хотел, чтобы они звучали в траурные минуты…» <…>
                Елене Сергеевне казалась, что он уснул, точнее – ушёл на время, чтобы вернуться умным, нежным и бесконечно талантливым. Вспомнились его строчки: «Был май. Прекрасный месяц май.Я шёл по переулку, по тому самому, где помещается Театр… И потом были июнь, июль. А потом наступила осень. И всё дожди поливали этот переулок, и, беспокоя сердце своим гулом, поворачивался круг на сцене, и ежедневно я умирал, и потом опять настал май.»
                В ожидании его возвращения она писала ему письма, озаглавив их «Письма на тот свет.» В них она разговаривала с ним как с живым:
                «Ташкент. 17 февраля 1943 года. Всё так, как ты любил, как хотел всегда. Бедная обстановка, простой деревянный стол, свеча горит, на коленях у меня кошка. Кругом тишина, одна. Это так редко бывает…»
                «Сегодня я видела тебя во сне. У тебя были такие глаза, как бывали всегда, когда ты диктовал мне: громадные, голубые, сияющие, смотрящие через меня на что-то, видное одному тебе. Они были даже ещё больше и ещё ярче, чем в жизни. Наверное,  такие они у тебя сейчас».
 «На тебе белый докторский халат, ты был доктором и принимал больных. А я ушла из дома после размолвки с тобой. Уже в коридоре я поняла, что мне будет очень грустно и что надо скорей вернуться к тебе. Я вызвала тебя, и где-то в уголке между шкафами, прячась от больных (пациентов), мы помирились. Ты ласково гладил меня. Я сказала: «Как же я буду жить без тебя?» -- понимая, что ты скоро умрёшь. Ты ответил: «Ничего, иди, тебе будет легче.»
                Елена Сергеевна, вспомнив этот сон, удивилась, что встретилась там с Булгаковым – доктором, фантазия завела её в годы, когда женой его была другая женщина и с этой женщиной у него была тоже счастливая жизнь. Она завидовала ей, обладавшей молодым и искромётным Булгаковым, той, о которой он почему-то не хотел говорить с нею, ни разу не отозвался о ней дурно. Елена Сергеевна могла увидеть её на поминках по Мише, но не решилась на эту встречу. <…>
                Он расстался с ней, когда дела его пошли в гору. Возникли шумные «Дни Турбиных». И молодой автор был в лёгком угаре от успеха. Москва времён нэпа предлагала ему некую мнимую роскошь жизни. Ведь это нетрудно понять – после стольких лет тягостных будней. Но дело, конечно, не в этом. Случилось то, что Герцен назвал «кружением сердца», когда отступает разум, умолкает совесть и не хочется оглядываться назад. Можно было ещё найти искренние, сердечные слова, обращённые к близкому человеку, с которым было так много пережито. Не можно было – надо было! <…>   Подведена черта. Конец.  Мой бедный Миша!  Не потому ли он всегда уклонялся от моих расспросов о Татьяне Николаевне? Не продолжала ли она жить в нём потаённо – где-то в глубине, на дне его совести, и как ушедшая первая жена, и как вина перед ней. В предсмертные дни это не могло не прорваться. Стыдясь и мучаясь, он попросил Лёлю найти её, чтобы сказать ей, выдохнуть прощальное «прости». Он ждал её прихода. Ему надо было очиститься от гнетущей вины перед женщиной, чья обида была горше обыкновенной женской обиды, а гордость – выше тщеславия. Никакие годы не стёрли памяти об этом. Она не пришла. Ни единым словом не напомнив о себе, она исчезла, и он так и не узнал, где она. И потом, когда возник шум вокруг его имени, он словно не коснулся её… Нет, это не писательская вдова!»
                Вдовой Булгакова – писательской вдовой – суждено стать Елене Сергеевне – единственной из его трёх жён, которая взяла его фамилию.
                Елена Сергеевна Булгакова. «Письма на тот свет».
                << Москва, весна, солнце, Замоскворечье. Миша идёт рядом со мной, в чёрном пальто, в шапке. Я понимаю, что он воскрес и только боюсь, чтобы кто-нибудь из встречных (а все встречают его с каким-то необычайным почётом) не дал ему понять, что он умер.
                Мы идём к церкви. Я всю дорогу думаю: надолго ли и успеет ли он «Записки покойника»? В церкви мы становимся в дверях. По дороге он был необыкновенно оживлён, весел. Теперь начинается утомление. Все выходят и приветствуют его. И опять – мои страхи…>>.

                Лиля (Елизавета) Шиловская. «На Новодевичьем» (из воспоминаний).

                << Миша, это – Лиля, она моя дочь, она жена Серёжи.  Она хорошая девочка, я её люблю!» -- так сказала Елена Сергеевна, подведя меня за руку к памятнику. Это было вскоре после нашей свадьбы с Сергеем, в 1948 году (Сергей – один из двух сыновей Елены Сергеевны – В. К.). Я очень волновалась, не знала, как мне себя здесь вести. Потом я очень часто сопровождала её на Новодевичье, и это нельзя было бы назвать  простым посещением кладбища – она просто приходила на встречу  с Михаилом Афанасьевичем, рассказывала ему о событих в семье, делилась хорошими новостями, была возвышенно—торжественной, когда  сообщала об издании его произведений…
                Елена Сергеевна  заботливо ухаживала за его могилой,  прибирала, рыхлила землю, пересаживала цветы, снимала их с камня --–не любила, чтобы туда клали, -- для этого у неё был предназначен  небольшой  кувшин с водой. Тамошние уборщицы её обожали и всегда старались ей  чем-нибудь помочь… А она двигалась легко,  была удивительно гибкой и подвижной… Уходя, говорила:
                -- Ну вот и свиделись, скоро опять приду…
                Потом я приходила уже к ним обоим, привела Серёжу – сына, а потом и Серёжу --  внука и говорила им:
               -- Тут покоится наша Люся, она нас любит, и с ней рядом её вечный друг, её Мастер, и его любит весь мир…
               

                Я уже, наверно, говорил о том, что Елена Сергеевна целью своей жизни поставила издать произведения своего Великого мужа. И особое отношение у неё было к изданию главного романа Булгакова – «Мастер и Маргарита». Известный булгаковед, исследователь литературы Владимир Яковлевич Лакшин, пишет в серии очерков «Булгакиада»:
                << Летом 1938 года, завершив начерно последнюю главу романа, Булгаков пережил то состояние счастливого изнеможения, освобождения и печали, которое знакомо каждому художнику… <…>
                …прошло неполных два года. Булгаков продолжал править и дополнять рукопись на пороге смерти, мучительно угасая от роковой наследной болезни --–склероза почек. Он уже еле мог прошелестеть что-то своими побелевшими губами, когда она склонилась над его постелью и вдруг поняла: «Мастер? Да?»  Он кивнул чуть заметно, довольный, что она догадалась. «Клянусь тебе, -- сказала она и перекрестилась. – Я его напечатаю.»
                Елена Сергеевна говорила потом, что пробовала это сделать – всякий раз наперекор обстоятельствам и вопреки рассудку – то ли шесть, то ли семь раз.
                И дело, невозможное ни для кого иного, свершилось силою её верности. «Это счастье, я поверить ему не могу, -- говорила она, держа в руках сиреневый номер «Москвы» с первой книгой романа («Москва» -- популярный в 1960-е годы журнал). – Ведь было однажды так, что я сильно заболела и вдруг испугалась, что умру. Оттого испугалась, что не исполню того, что обещала Мише.» Она-то знала, как трудно победить заклятье, лежавшее на булгаковской рукописи, но не сдалась и одолела.>>
                Публикация романа «Мастер и Маргарита» состоялась во многом благодаря Константину Симонову (в 2-х номерах журнала «Москва» его напечатали – в 1966 и 1967-м г. г.). << Успех романа, --- пишет В. Стронгин, ---- даже с конъюнктурными сокращениями, был феноменален. Первое издание книги, включавшей кроме «Мастера» ещё роман «Белая гвардия», продавалось в магазине «Берёзка» только за валюту или обеспеченные валютой чеки. Елена Сергеевна в буквальном смысле слова выстрадала это издание.
               Постепенно произведения Булгакова обретали жизнь. Последней вышла повесть «Собачье сердце», первая реквизированная у писателя рукопись (журнал «Знамя», 1987-й год – это было уже не при Елене Сергеевне, умершей в 1970-м г. --–В. К.). Позднее люди вспомнят о Булгакове, -- продолжает В. Стронгин, -- не только как о писателе, но и человеке, который не мог творить без любви, одухотворяющей его, вспомнят, что ещё живы избранницы его сердца, без которых не было бы этого гениального писателя и великой личности. И Елена Сергеевна подумает, открывая «Мастера и Маргариту»: «Я его не отдала. Я вырвала его для жизни.» >>.
                Я хочу рассказать более подробно о Елене Сергеевне Булгаковой --–и в связи с Михаилом Афанасьевичем, и о ней самой, подробно цитируя Владимира Яковлевича Лакшина (я уже говорил, что эта его серия очерков называется «Булгакиада»). Итак, первая глава «Булгакиады» так и называется – «Елена Сергеевна»:
                Среди отмеченных литературоведами законов творчества есть один, природа которого до сих пор остаётся до конца непознанной: воздействие сочинения  на самого творца и на то, что его окружает. Бывает, что произведение создаёт вокруг себя чудодейную ауру волшебную зону рассеяния, в которой возможны самые неожиданные превращения.
                То, что Михаил Афанасьевич Булгаков спознался с нечистой силой, да ещё не оскорбил, а усмирил её, одомашнил и взял в попутчики, как глумливого Коровьева, нагловатого Азазелло или бесцеремонного Кота, перестроило вокруг него весь быт и уклад, людей и обстановку.
               Даже Елена Сергеевна Булгакова, которая всему свету известна как Маргарита (когда она приехала в Венгрию, в газете появилась статья «Маргарита в Будапеште»), мало-помалу превратилась рядом с Михаилом Афанасьевичем в существо – боюсь вымолвить, чур меня, чур!.. – ну, скажем так, отчасти оккультного толка. Возможно, она не ведьмой родилась, и кто знает, был ли у неё от рождения хоть крохотный хвостик. Но перевоспиталась в колдунью, и на то есть весьма авторитетные литературные свидетельства.
                Многолетний друг Булгакова С. А. Ермолинский знал Елену Сергеевну совсем молоденькой женщиной, когда она не была ещё знакома с Михаилом Афанасьевичем. И вот что осталось его впечатлением тех давних лет: это была весёлая, кокетливая, небезупречного вкуса особа, которая на какой-то вечеринке лазила под стол и которую звали Ленка -– боцман. Несомненно, это сущая правда, но представить её такой мне не дано. В 1963 году я познакомился и, смею сказать, подружился с дамой совсем иного рода – сердечной и безукоризненно светской, расчётливой и безудержно щедрой, весёлой и горестно-проницательной, имевшей поверх всего этого ещё лёгкий флёр инфернальности, короче, с учёной ведьмой, опытной ведуньей и чаровницей.
                Но что там мои субъективные впечатления, если в 1943 году в Ташкенте, когда судьба свела её с Ахматовой, та со своим даром узнавания тотчас её раскусила, посвятив ей полные значения строки:

                В этой горнице колдунья
                До меня жила одна:
                Тень её ещё видна
                Накануне новолунья.
                Тень её ещё стоит
                У высокого порога,
                И уклончиво и строго
                На меня она глядит.
                Я сама не из таких,
                Кто чужим подвластен чарам,
                Я сама… Но, впрочем, даром
                Тайн не выдаю своих.

                Начала-то Ахматова с Елены Сергеевны, но в конце этого изящного и такого женского по чувству стихотворения уже две ведуньи и колдуньи стояли друг перед другом рост в рост и готовы были помериться  силами.
                И всё же это литература. А я немного знаю Елену Сергеевну со стороны, так  сказать, Лысой горы и по впечатлениям жизни. Вы спросите, да как же я мог это видеть или угадать, чем докажу?  Э, в таких делах доказательства не самая первая вещь. Важен нюх, интуиция.
                Ведь как только вы переступали порог маленькой квартирки у Никитских ворот, задними окнами на церковку Фёдора Студита, прятавшуюся во дворе, многое становилось ясно. То, как тут встречали, как угощали, каково было убранство дома, как выглядела хозяйка, -- всё это было, поверьте, наваждением чистой воды.
                Множество раз я бывал у Елены Сергеевны и в торжественные, и в обычные дни, но сейчас всё слилось в моей памяти в какой-то один долгий весёлый праздник.
                На подзеркальнике в прихожей стояли цветы и разноцветные витые свечи, уже зажжённые, но не нагоревшие и, наверное, вспыхнувшие разом от ветерка, когда раскрылась перед гостем  входная дверь; огни уходили куда-то в бесконечную перспективу тройных зеркал.
                Я нёс в подарок хозяйке горшок с алой альпийской фиалкой. Она радостно всплеснула руками и, как показалось мне, с искренним восхищением воскликнула: «Спасибо, родной, какая удача! Это ещё один к моим – и точно в тон!» Она взяла у меня цветок, распахнула дверь комнаты --–и я зажмурился: на большом письменном столе стояли и рдели пятьдесят горшочков с фиалкой, давая комнате вид цветущего альпийского луга.
                Всё было чудесно и исполнено значения в этом доме, и главное – разлитое во всём присутствие Булгакова. Когда ты попадал сюда впервые, то поневоле во все глаза глядел на портреты Михаила Афанасьевича. Молодой Булгаков в южной шапочке и с пронзительными, светлой воды, голубыми неистовыми глазами, написанный Остроумовой – Лебедевой. И Булгаков в халате, постаревший, больной, остановившийся в синем сумраке в дверях своей комнаты --–первоклассный этюд художника Дмитриева. И большой овальный портрет Булгакова в старинной раме, и посмертная маска в шкафу среди изданий его книг…  И если уж глядеть на стены, то никак нельзя было миновать старинную карту двух полушарий со средневековыми контурами материков и чужеземными надписями, ----никогда так и не побывавший в дальних странах, Булгаков питал слабость к географическим картам. А над столом в кухне вы, конечно, должны были приметить дешёвенький плакат, который Михаил Афанасьевич содрал с какого-то забора.  На плакате была изображена жирно перечёркнутая  крест-накрест поллитровка, а рядом  новенькая сторублёвая ассигнация. Надпись гласила: «Водка --–враг, сберкасса --–друг!» Во всём тут был виден и слышен Булгаков --–его юмор, вкусы, симпатии. Но полнее всего это чувство тайного его присутствия излучала сама хозяйка.
                Елена Сергеевна встречала гостей в каком-то одновременно праздничном и мило домашнем, до пят, одеянии, расшитом звёздами, которое я назвал бы халатом, если бы это вульгарное слово не мешало  представить всю прелесть её наряда. Она была причёсана красиво и строго, на ней были золотые туфельки без каблуков, и вообще она была молода, прекрасна, смех её звучал звонко и волнующе, а низкий, со срывами голос Маргариты сразу узнал бы каждый. Молода? Я не оговорился? Ей было в ту пору… деликатность не позволяет мне вымолвить, сколько в ту пору ей было лет. Но по ненавистному ей сухо-математическому расчёту выходило, что она родилась ещё в минувшем веке и не в последние его годы. Только, помилуй бог, не подумайте, что в ней былакакая-то чёрточка молодящейся старости. У неё были свои отношения с возрастом, который она в самом деле, а не в своём лишь воображении победила. Возможно, не последнюю роль играл тут крем Азазелло, но в эти подробности я не рискну входить. Однако никогда не забуду, как она воскликнула с очаровательной досадой о человеке, годами пятнадцатью её моложе: «Надоел мне этот старик!» -- и хлестнула чёрной перчаткой по воображаемой его руке!
                Итак, я здоровался с хозяйкой, а из кухни тем временем выходил серый мохнатый… кто? Пёс? Телёнок? Годовалый медведь? Булька, Булат, необыкновенное создание, интеллект которого граничил со всепониманием.
                Я уж не говорю о его воспитанности. Случалось, он ел за общим столом, важно сидя на полу – при его росте стула ему не требовалось. Морда его чуть возвышалась над тарелкой, где ему сервировали пирог с капустой. Он захватывал его с блюда мягкой мордой и доедал под столом, а потом его огромная мохнатая голова добродушного лендлорда снова появлялась над пустой тарелкой, с достоинством ожидая, пока другие жующие поймут, что есть за столом ещё кто-то, кто не отказался бы от лишнего кусочка пирога.
                С Булатом Елена Сергеевна вела долгие, одним им вполне ведомые разговоры. А однажды в новогоднюю ночь, когда оказалось, что средства радио и телетехники парализованы в доме (не присутствием ли какой-то иной, посторонней силы?) и нельзя достоверно сказать, когда наступит Новый год, Елена Сергеевна предложила встретить его «под Булата», о чём-то пошепталась с ним, и, когда стрелки часов сошлись на цифре «12», из-под стола ровно и гулко забухало торжественным лаем – ровно двенадцать раз. Мы чокнулись шампанским.
                А вы ещё спрашиваете, откуда я знаю, что она колдунья! <…>
                А ведь ей не всегда жилось легко. И, несмотря на все её чары, дом её не был полная чаша. Она делала цветы  для дамских шляпок и переписывала на машинке. Потом, в лучшие времена, перевела как-то для серии «Жизнь замечательных людей» книгу Моруа «Жорж Санд». Книга вышла двумя изданиями. Но об этом она не любила говорить, и о её переводах я узнал случайно, со стороны, как и о том, что однажды она расшифровала французскую записку Пушкина, над которой многие годы бились пушкинисты. «Да, было однажды», -- подтвердила Елена Сергеевна и замолчала. Это не составляло её тщеславия. Она была вдовой Булгакова.
                Но те, кто навещал её в тяжкие, голодные годы, рассказывали , что так же уютно горела большая лампа с абажуром на овальном столе («Никогда не сдёргивайте абажур с лампы, никогда не убегайте от опасности крысьей побежкой» ----предупреждал автор «Белой гвардии»), и так же весело поджаривались на сковородке тонкие ломтики чёрного хлеба, и так же красиво подавалась на пустой стол крохотная чашечка кофе.
                Да, она волховала. И мало кто из знавших её спасся от этих чар. Но если вы ещё сомневаетесь в магической, запредельной природе её естества, может, вас более убедят какие-то мелкие, чисто житейские случаи и факты, выдававшие её с головой. Господи, да я им прямой свидетель! Расскажу, пожалуй, ещё один эпизодик, мимолётный, но показательный.
                Было так. Ездила Елена Сергеевна в Париж, куда так стремился и не сумел попасть Булгаков. Она ходила по Парижу и говорила себе: «Миша, я вижу всё это, всё, что хотел ты видеть.» Между прочим, просила повести её и к чаше мольеровского фонтана: он показался ей беднее, скучнее, чем издали, преображённый вдохновением Булгакова… Но я не о том хотел рассказать. Из Парижа она привезла от Эльзы Триоле книгу для А. Т. Твардовского, антологию русской поэзии, где были и его стихи, переведённые Эльзой. Для Елены Сергеевны это был давно ожидаемый повод познакомиться с Твардовским, и она попросила меня, когда в редакции выдастся тихий час, Твардовский будет один и согласится её повидать, позвонить ей, она будет тотчас.
                День такой и час такой выдался вскоре. Я зашёл в кабинет Александра Трифоновича и предупредил, что его хочет навестить и передать ему книгу вдова Булгакова. Он охотно согласился принять её. Я тут же перезвонил Елене Сергеевне, что она может приехать. Она радостно спросила: «Когда?» -- «Да сейчас». --–«Так ждите меня», --сказала она и повесила трубку. 
                В редакции «Нового мира» Елена Сергеевна никогда прежде не бывала, и я решил, что спущусь встретить её у подъезда, провожу к себе в кабинет на второй этаж, чтобы она отдышалась с дороги, а потом проведу к Твардовскому. Я прикинул, сколько времени понадобится ей, чтобы собраться, и, зная, как тщательно готовится Елена Сергеевна к каждому своему выходу, рассудил, что никак не менее часа.  Мой звонок застал её наверняка врасплох, по-утреннему, в халате… Ей предстояло одеться, причесаться, потом найти такси, что не всегда легко сделать у её дома, или проехать  три остановки на троллейбусе, пройтись немного, разыскать наш Малый Путинковский, подняться по лестнице… Словом, раньше чем  минут через сорок ждать её нечего, решил я, и углубился в чтение корректуры, расчитывая заранее выйти её встретить.
                Прошло пять -- семь минут. В дверь постучали. Я поднял глаза над вёрсткой… На пороге стояла Елена Сергеевна в весеннем чёрном пальто, в шляпе с лёгкой вуалью,  изящная, красивая,  улыбаясь с порога. «Как?! –вскричал я. – На чём же вы…» «На метле», -- не смутившись ни капли, призналась она и радостно засмеялась моей недогадливости.
                Итак, я, человек, чуждый всякому мистицизму и оккультным наукам, готов подтвердить под присягой, что в тот день она выбрала именно этот вид транспорта, потому что простейшие расчёты времени начисто исключают  всякую иную вероятность.
               Впрочем, эти её проделки не застали меня врасплох, потому что я был уже немного подготовлен к этому как чтением Булгакова, так и рассказами Елены Сергеевны о нём.
                Рассказы её были или смешные, бытовые – о Булгакове- застройщике, неплательщике налогов, или связанные с чем-то таинственным, полумистическим. Вспоминала она какой-то вечер в мае 1929 года (познакомились они в феврале), когда Булгаков повёл её в сумерках в полнолуние на Патриаршие пруды и слегка  приоткрыл завесу  над задуманным романом («Мастер и Маргарита» --- В. К.): «Представь. Сидят, как мы сейчас, на скамейке два литератора, а с соседней скамьи встаёт и обращается  к ним с учтивым вопросом удивительный господин в сером берете на ухо и с тростью под мышкой…»  Он рассказал  ей завязку будущей книги, а потом повёл в какую-то  странную квартиру, тут же, на Патриарших. Там их встретили какой-то старик в поддёвке с большой белой бородой и молодой малый лет двадцати пяти. Пока они искали квартиру, стучали в дверь, Елена Сергеевна всё спрашивала: «Миша, куда ты меня ведёшь?»  На это он отвечал только: «Тсс…» ---и прикладывал палец к губам. В какой-то комнате с камином, где не было света и только языки пламени плясали по стенам, был накрыт роскошный и по тем временам стол: балык, икра. Смутно говорилось, что старик возвращается из мест отдалённых, добирался через Астрахань. Потом сидели у камина, ворошили уголья. Старик спросил: «Можно вас поцеловать?» Поцеловал и, заглянув ей в глаза, сказал: «Ведьма».
                «Как он угадал?!» --воскликнул Булгаков.
                Потом, когда мы уже стали жить вместе, я часто пробовала расспросить Мишу, что это была за квартира, кто эти люди. И он всегда только «Тсс…» -- и палец к губам.
                Свою роль ангела – хранителя Булгакова  Елена Сергеевна знала твёрдо, ни разу не усомнилась, в трудный час ничем не выдала своей усталости. Она поддерживала его силы и охоту к работе своим не знавшим сомнений восхищением, безусловной верой в его талант.
                Когда мы стали жить вместе с Михаилом Афанасьевичем, -- вспоминала Елена Сергеевна, -- он мне сказал однажды: «Против меня был целый мир --–и я один. Теперь мы вдвоём, и мне ничего не страшно.»
                В их доме не мог поселиться дух праздности и уныния: рядом с Булгаковым никогда не было скучно. 
                Любила рассказывать Елена Сергеевна о домашних мистификациях, артистических проделках Булгакова. Вот как, по её словам, был начат «Театральный роман». Однажды вечером (судя по пометке в черновой тетради, это было 26 ноября 1936 года) Булгаков сел за бюро с хитрым видом и стал что-то безотрывно строчить в тетрадь. Вечера два писал так, а потом говорит: «Вот я написал кое-что, давай позовём Калужских (Ольга Сергеевна Бокшанская, секретарь дирекции МХАТа, сестра Елены Сергеевны, была замужем  за артистом Е. В. Калужским – примечание В. Лакшина). Я им прочту, но только скажу, что это ты написала.» Разыгрывать он умел с невозмутимой серьёзностью лица. Елена Сергеевна, по его сценарию, должна была отнекиваться и смущаться.
                Пришли Калужские, поужинали, стали чай пить, Булгаков и говорит: «А знаете, что моя Люська выкинула? Роман пишет! Вот вырвал у неё эту тетрадку.» Ему, понятно, не поверили, подняли на смех. Но он так правдоподобно рассказал, как заподозрил, что в доме появился ещё один сочинитель, и как изъял тайную тетрадь, а Елена Сергеевна так натурально сердилась, краснела и смущалась, что гости в конце концов поверили. «А о чём роман?» -- «Да в том и штука, что о нашем театре». Калужские стали подшучивать над Еленой Сергеевной, что-де она могла там написать? Но когда началось чтение, смолкли в растерянности: написано превосходно, и весь театр как на ладони. А Булгаков всё возмущался, как она поддела того-то и как расправилась с другим. Ловко, пожалуй, но уж достанется ей за это от персонажей!
                Было за полночь, Калужские ушли, Елена Сергеевна собиралась спать ложиться, вдруг во втором часу ночи телефонный звонок. Е. В. Калужский подзывает к телефону Булгакова: «Миша, я заснуть не могу, сознайся, что это ты писал…»
                Роман о театре, о котором Булгаков думал ещё с конца 20-х годов, после этого вечера стал писаться быстро, азартно. Булгаков читал главы  этой книги у себя дома Качалову, Литовцевой, Маркову. Елена Сергеевна вспоминала, что на одном таком чтении все очень веселились, а Качалов вдруг загрустил и сказал: «Смеёмся. А самое горькое, что это действительно наш театр, и всё это правда, правда…»
                Говорить о Михаиле Афанасьевиче публично, с эстрады Елена Сергеевна не соглашалась ни под каким видом, и я не сразу понял почему, ведь она так любила  всякое чествование его памяти и нас всех уговаривала выступать. На одном таком вечере  молодёжь  устроила Елене Сергеевне овацию. Её просили сказать хотя бы два слова, она отказалась наотрез. «Глупец, -- с неожиданной резкостью сказала она об одном из участников вечера, -- зачем он сказал публике, что я здесь? Я не могу говорить о Мише».
                А дома за ужином, успокоившись и развеселясь («У нас лучший трактир в Москве», --- повторяла она слова Булгакова), Елена Сергеевна рассказала.
                Как-то однажды, уже в пору своей предсмертной болезни, видя, как она измучилась с ним, и желая немного её отвлечь, Булгаков попросил её присесть на краешек постели и сказал:  «Люся, хочешь, я расскажу тебе, что будет? Когда я умру (и он сделал жест, отклонявший её попытку возразить ему), так вот, когда я умру, меня скоро начнут печатать. Журналы будут ссориться из-за меня, театры будут выхватывать друг у друга мои пьесы. И тебя всюду станут приглашать выступить с воспоминаниями обо мне. Ты выйдешь на сцену в чёрном бархатном платье с красивым вырезом на груди, заломишь руки и скажешь низким трагическим голосом: «Отлетел мой ангел…»  «И оба мы, -- рассказывала Елена Сергеевна, -- стали неудержимо смеяться: это казалось таким неправдоподобным. Но вот сбылось. И когда меня приглашают выступать, я вспоминаю слова Михаила Афанасьевича и не могу говорить.»
                Из всех способностей, какими одарены маги и волшебники, простейший и наиболее часто встречающийся дар --– прорицания. К тому же пророчество – любимая тема поэзии. Булгаков правильно рассудил, что рукописи не горят и верно напророчил будущее себе и своим книгам.

                Первая глава «Булгакиады» В. Я. Лакшина закончена. Вторую --– четвёртую главы я не даю здесь. Следующая глава – пятая.

                5. Камень Гоголя.

                Не все знают историю могилы Булгакова в Новодевичьем монастыре. Расскажу заодно и эту невероятную, но вполне правдивую притчу. Известно, что Булгаков благоговел перед Гоголем. Судьба связала его с ним и по смерти. Думая о Гоголе, Булгаков воскликнул, обращаясь к нему, как к учителю, в одном из своих писем: «…Укрой меня своей чугунной шинелью!»
                Так и вышло.
                Булгаков умер в марте 1940 года. Тело его сожгли, а урну похоронили в вишнёвом саду Новодевичьего некрополя, невдали от Чехова, среди могил старейших артистов Художественного театра. Долго на могиле его не было ни креста, ни камня – только прямоугольник травы с незабудками да молодые деревца, посаженные по четырём углам надгробного холма. Елене Сергеевне хотелось, чтобы памятник Булгакову был скромен и долговечен, а ничего подходящего не находилось. В поисках плиты или камня Елена Сергеевна захаживала в сарай к гранильщикам и подружилась с ними. Однажды видит: среди обломков мрамора, старых памятников мрачно мерцает в глубокой яме огромный чёрный ноздреватый камень. «А это что?» -- «Да Голгофа». – «Как Голгофа?» Объяснили, что на могиле Гоголя в Даниловом монастыре стояла Голгофа с крестом, символический камень, напоминающий о месте казни Христа. Камень этот, черноморский гранит, нашёл где-то в Крыму один из братьев Аксаковых, и долго везли его на лошадях в Москву, чтобы положить на могилу Гоголя. (Второй такой же Аксаковы привезут  великому артисту Щепкину – его можно видеть  на Пятницком кладбище.)
               Прах Гоголя ещё в 30-е годы был перенесён  на Новодевичье кладбище, а к очередному юбилею скульптор Томский сделал слащавый гоголевский бюст с золотой надписью под ним: «От Советского правительства», заменивший последний дар Аксакова. Хорошо ещё, что осталась в ограде надгробная плита из чёрного мрамора, с высеченной на ней эпитафией из пророка Иеремии, которую когда-то подыскал Хомяков: «Горьким словом моим посмеюся». Голгофа же с крестом, вытесненная колонной с беломраморным бюстом, нужна, понятно, не была. Её сбросили в яму.
                Вот этот-то многотонный камень извлекли с трудом с того места, где он лежал,  по деревянным подмостьям переволокли к могиле Булгакова, и глубоко ушёл он в землю. Гоголь уступил свой крестный камень Булгакову. Сбылось по слову: «…Укрой меня своей чугунной шинелью!»
                Теперь на надгробии два имени. Под тем же камнем покоится и урна с прахом Елены Сергеевны.
               В тот день, когда я видел её в последний раз, она была взбудоражена, тревожно-весела. Мы ехали на киностудию смотреть рабочий материал ленты «Бег». На Киевском мосту нас застала гроза. Крупный дождь забарабанил по крыше, как град. Над Москвою-рекой вспыхнула молния и прокатился гром. Елена Сергеевна переменилась в лице: «Дурной знак»». Забившись в угол на заднем сиденье «Волги», она твердила одно:  когда у Булгакова что-то снимали, запрещали, надвигалась нежданная беда, всегда случалась гроза.  Мы с женой пытались её разуверить, она сердилась: «У Миши это была верная примета». Вспоминала: так было и с последней пьесой. Четыре обсуждения и, до смешного точно, четыре раза гремела гроза.
                Мы вышли из машины под проливным дождём, три часа провели в просмотровом зале, а когда оказались снова на улице, сквозь быстро редевшие облака пробилось солнце, парок подымался над асфальтом. Елене Сергеевне картина понравилась. Вернее, ей заранее хотелось, чтобы картина ей понравилась, и она себя и нас убеждала: «Вы увидите, это даст дорогу Булгакову.»
                Мы разъехались по домам, но едва я вернулся к себе, как услышал её голос в телефонной трубке: ей хотелось поделиться своими уже немного отстоявшимися впечатлениями, расспросить меня. Она собиралась подробно разговаривать с режиссёрами (режиссёры этого фильма --– А. Алов и В. Наумов -- В. К.). Простились до понедельника: я уезжал за город.
                А гроза над Киевским мостом гремела не зря. Через день Елена Сергеевна умерла – внезапно и незаметно, будто отлетела.
                Был вечер с маревом над Витенёвским заливом, с багровым солнцем сквозь вечерний туман на исходе душного июльского дня, когда я узнал об этом. Для меня в этом  просвеченном заходящим солнцем мареве и растаяла она навсегда.
                А в девятый день на отпевании молодой, с умными внимательными глазами и негустой русой бородкой священник, мерно взмахивая кадилом, читал проникновенные слова прощальной молитвы. Мы стояли у самого входа в алтарь, за решётчатой его оградкой, в церкви Новодевичьего монастыря и держали тонкие церковные свечи. «Ныне отпущаеши… по глаголу своему – с миром.»
                От платы священник отказался, пояснил, что хороошо знает, кого отпевал сегодня, и, смущаясь, попросил, если можно, подарить ему книгу Булгакова… Кажется, речь шла о синем томике «Избранной прозы». Известный в журнальном варианте «Мастер» ещё не включался у нас  тогда в книги.

                6. «…Ваш роман вам принесёт ещё сюрпризы».

                Новый роскошный том с тремя романами Булгакова вышел уже после смерти Елены Сергеевны. События, разыгравшиеся вокруг него в учреждении, издававшем книгу, могут служить ещё одним штрихом к моему рассказу. Ибо вновь, и в который уж раз, наглядно обнаружилось неискоренимое присутствие рядом с именем Булгакова неких иррациональных сил --- по-видимому, неизбежное следствие его длительной предосудительной связи со всяческой мистикой и чертовщиной.
                Поначалу ничто не предвещало беды. Попечительно предусмотрено было, что бо’льшая часть 30-тысячного тиража будет продана за границей, как водка или меха, и книгу не поскупились одеть в соблазнительный, под свиную кожу, светло-кофейный и красновато мерцающий балакрон.  В таком балакроне, выписанном по контракту откуда-то из Голландии, выходили до той поры по преимуществу труды лиц особо значительных, но за Булгакова кто-то тайно поворожил, и роскошный переплёт  разрешили. (В скобках замечу, что Ахматова издавалась следом и, как обычно, была неудачницей. Некто приметил и сигнализировал по инстанциям, что в балакрон одевают, как нарочно, былых литературных отщепенцев. «Раздеть Ахматову!» -- выдохнул в припадке суеверного ужаса оробевший издательский директор.)
                Но настоящие чудеса начались чуть позднее.
                Приметили в какой-то день навещавшие издательство литературные граждане подозрительную возню возле киоска в вестибюле. Стучали молотком, навешивали новую дверь с аршинными петлями на книжный чулан, вдевали в ушки полупудовый чугунный замок:  по особому распоряжению  готовились к приёмке булгаковского тиража.
                И не напрасно беспокоились. Уже шныряли по этажам уполномоченные профкома, тщательно выверяли списки сотрудников. Каждый редактор имел право приобрести за наличные один экземпляр: Булгакова выдавали как экспертную белорыбицу к празднику. Тоскуя, с искательными глазами ходили авторы, выспрашивая тщетно, не обломится ли им экземплярчик. «Этим вопросом занимается лично товарищ директор», -- объясняли им доверительно. Бог мой, да никто и не предполагал, что Булгаков появится на книжном прилавке и что мужик понесёт его с базара как Кожевникова или Федина! Но коли выдавали, распределяли, как было не попытаться достать?
                В день появления книг в балакроне издательство не работало. Комнаты и коридоры жужжали, как потревоженный улей. Не возобновилась работа и на другой день. А на третий встали подсобные службы.
                Был час обеда, когда буфетчица Люся захлопнула дверь перед возмущённой толпой, оставив сотрудников без шницелей и морковных котлет. Лицо её было надутое, обиженное, как будто её безбожно обсчитали. Пробовали навести мосты. Вступать в переговоры Люся долго отказывалась, но вдруг размякла и сморкнулась обиженно: «Булгакина распределяли? Вам нужен, а я что --–пшено?»
                Послали ходоков к директору за книгой для буфетчицы.
                И в эту минуту встал лифт.
                Начхоз буровил невнятное, высоко поднимая густые брови, и те, кто уже читал роман Булгакова, утверждали потом, что отчётливо слышали слова Алоизия Могарыча: «Купорос!.. Одна побелка чего стоила.» Пристали к нему решительнее – он не сдавался. «Да что вы, товарищи? Пора на ремонт. Прохилактику когда делали? Случись что, Пал Семёныч отвечай?» «Да ведь годами ничего не было, и лифт ходил!! Не пешком же на 6-й ползать?» -- возмущались сотрудники.
               Лифт не работал уже неделю, и все, не исключая и литературных корифеев, восходили пешком по крутой лестнице, задыхаясь от сердцебиения и пережидая на площадках, пока не догадались поговорить с Пал Семёнычем душевно. «Книгу давали? Ну вот», -- молвил он, застенчиво ковыряя пальцем в стене.
                Принесли начхозу книгу в тёмно-красном балакроне. В ту же минуту лифт покорно дрогнул, зажужжал и стал ходить вверх – вниз как ни в чём не бывало.
               А в обширной приёмной перед директорским кабинетом тем временем что ни день роилась и густела толпа. Это были люди солидные, с новенькими папками и чемоданами «дипломат».  Они сидели по стенам в креслах в ожидании приёма, терпеливо разглядывая портреты Горького и Сулеймана Стальского в большой мохнатой папахе. И лишь самые важные, подъезжая в казённых машинах, скользили мимо секретарши вне очереди за клеёнчатую дверь.
            В кармане у каждого лежала бумага – фирменный бланк с синим, чёрным или красным грифом наверху. Во всех бумагах было одно: ведомство, министерство, главк или комитет убедительно просили  выделить им для неотложных производственных нужд …надцать экземпляров книги в балакроне. Несли и несли бумаги от треста Главрыба  и журнала «Вопросы нумизматики». Комитета по рационализации и управления Союзмехтехники – и каждая была подписана не меньше чем первым заместителем, а случалось, и самим.
            Со лба директора не сходила испарина. Он встречал, жал руки, подписывал, выслушивал комплименты, благодарил  и ждал на пороге следующего. Это был его звёздный час. Но всякий раз что-то вздрагивало и отрывалось у него внутри, когда он брал красный карандаш, долго вертел его в руках, вглядываясь в размашистую руководящую подпись, и там, где просили 7, соглашался на 3, там, где молили о 4, разрешал один.  Толстый красный карандаш чертил в углу бумаги наискосок: «Выд. 2 (два) экз. для Мин.
коммун. хоз. согласно отн. и личн. договорен.»
                Добром это кончиться не могло. Лифт уже ходил и буфет работал, когда однажды к началу рабочего дня появились в издательстве двое аккуратных молодых людей в штатском, скромно представились, показав красные удостоверения, и приступили к тихим занятиям. Это грянул ОБХСС.
                Инспектировали директорский книжный фонд, листали расписки рядовых сотрудников и важных получателей.  Причина узналась позднее.  На Кузнецком мосту и у памятника Первопечатнику, где гуляют, негромко переговариваясь, симпатичные граждане  с огнём тайного вожделения  в глазах и книгами, засунутыми за отворот пальто, случилась сенсация. Том Булгакова, шедший накануне за восемь червонцев, внезапно упал до 50 рэ. Встревожились книголюбы, и те, кто приглядывает за книголюбами, тоже обеспокоились. Кто-то наводнил рынок по меньшей мере тысячью новеньких экземпляров в балакроне. Чудилась крупненькая афера.
                Сотрудники ходили потерянные, переговаривались вполголоса, жалели директора и в душе прощались с ним. К счастью, вскоре выяснилось, что издательство лихорадило напрасно: замок на киоске был надёжен и криминальных упущений в распределении книг в балакроне не обнаружено.
                Позднее следствию удалось установить, что сотни пачек книг таинственно исчезли из длинного, серебристого, наглухо запертого и опломбированного автофургона на перегоне из Ленинграда, где печатался тираж, в Москву. При этом, по слухам, не пострадали транспортируемые тем же рейсом пособия для занимающихся в сети политпросвещения, логарифмические таблицы Брадиса, а также новенькие поэтические сборники «Дрозды» и «Майское утро».
                Вот и представьте: лунная ночь, сверкающая лента  Ленинградского шоссе, новейший гигантский трейлер, мчащийся на предельной скорости с ослепительными жёлтыми фарами… И отчаянные русские мафиози в чёрных полумасках, останавливающие фургон посреди дороги, чтобы похитить из него… романы Булгакова. Это ли не дьяволиада?

                7. Письмо из Подмосковья.

                Впрочем, феноменальная посмертная слава пришла к Булгакову не в одночасье. На моей памяти начиналась его вторая литературная жизнь.
                В 60-е годы у многих читателей сложилось впечатление, что в нашей литературе, помимо хорошо известных лиц, чьи адреса и телефоны можно найти в справочнике Союза писателей, тайно работает ещё один --– и незауряднейший --– современный прозаик. Книги Булгакова появлялись будто из-под земли, с малыми интервалами, одна за другой и имели нарастающий успех, каждая последующая лучше предыдущей. Мне выпала редкая удача – писать о книгах Булгакова по свежему следу, писать о нём как о современнике. В 1962 году вышла «Жизнь господина де Мольера». Потом появились «Записки юного врача» (1963), «Театральный роман» (1965), и, наконец, «Мастер и Маргарита» (1966 -- 1967). Я откликался на эти книги рецензиями, статьями, будто на новинки живущего рядом писателя, спорил с критиками, которые пытались оттеснить его в тень.  Читателей взволновала судьба Булгакова, потрясли его книги. И я стал получать от них письма.  Лишь по поводу спора вокруг «Мастера и Маргариты» я получил их больше полусотни.
                Об одном из писем хочу рассказать. Шли последние недели моей работы в «Новом мире», когда однажды положили мне на стол коричневую, изжёванную при пересылке бандероль, прочно увязанную шпагатом и обклеенную со всех сторон марками. Обратного адреса на бандероли не было. С тоскою подумал я, что вот ещё кто-то прислал на отзыв свою работу в робкой надежде напечататься, и, скорее всего, понапрасну: случись даже, что рукопись хороша, я вряд ли успел бы что-либо сделать для её автора.. В бандероли, однако, оказалась не рукопись.  То была книга всамодельном зелёном переплёте с обтрёпанными полями, карандашными пометками – читанный, видно, десятки раз и не одним читателем роман «Мастер и Маргарита», аккуратно вырезанный из старого комплекта журнала «Москва». Вместо послесловия домашний переплётчик  подшил к книге мою статьью о романе.
                Я держал в руках трогательный читательский «конволют», как выражаются библиофилы (такие мне уже приходилось видеть), но не понимал, зачем он мне прислан, пока из книги не выпало письмо. Вот оно:
                «Я не буду уже знать, получили ли Вы принадлежащее Вам (бандероль будет отправлена после меня), но если даже и нет, то всё же мне легче думать сейчас об адресате неведомом, чем заведомо недостойном.
               Эту книгу мне некому оставить («После тяжёлой и продолжительной…»). Распорядитесь ею Вы по своему усмотрению.
             Говорят: книга -- друг. Пусть так. Но для меня книга была чем-то большим.  Мне книга приносила ту радость духовного единения, какую мы так тщетно стремимся получить в общении с людьми. С книгой мы до конца понимаем друг друга. Здесь гармония. Здесь восторг. Здесь что-то от кирилловских «пяти секунд»… Есть любимые писатели, любимые вещи, места… и часто возвращалась я к ним, к этому спокойному и привычному миру. Но вот – Булгаков, и всё отодвинуто.
                Не Вам мне рассказывать о действии на нас этой книги, но я хочу сказать: разве можно остаться равнодушным, разве можно без слёз слушать: «…Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землёй, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший.» Или: «…он отдался с лёгким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна успокоит его…» Или: «Навсегда!.. Это надо осмыслить…»
              Так ведь это что же, это же тёплое, живое сердце бъётся в ваших руках! Да… Это надо осмыслить… А слова, что слова? Только  пылкое наше воображение  доскажет нам их. Не в том дело, что даже сам сатана предстал пред нами добрым гением. Дело в бездомновском «караул!»
              Людей ведь не убеждают ни слова, ни страдания человека… В тебе, может быть, бомба отчаяния разорвалась, а люди скажут: пьяный, что ли… Не знаю, но для меня этот «караул!» достоин «кисти винограда» у Достоевского…
                Беспокою Вас последний раз. Желаю Вам ещё долгие годы…»
                Письмо заключали несколько добрых слов, обращённых ко мне лично, и подпись стояла «Е. С.» и дата: 15.XI-69 г.
                Я вспомнил, что однажды уже получал письмо от этой женщины по поводу какой-то журнальной драки, в которой мне пришлось участвовать. Это была фельдшерица районной поликлиники из подмосковного городка Калининграда Е. С. Вертоградова. Посмотрел ещё раз на дату --–15 ноября, а на дворе был конец декабря. Стало быть, бандероль с письмом ждала где-то, пока её не стало.  Тот, кому она доверяла, выполнил её последнюю волю, и я получил подарок с того света. Не знаю и, наверное, не узнаю теперь никогда, какую жизнь прожила эта женщина, сколько ей было лет, от чего она умерла. Но её любимая книга в самодельном переплёте с коленкоровыми уголками осталась у меня как память о ней, окликнутой гением Булгакова и благодарно отозвавшейся ему на вершине человеческого страдания.
                Благодаря ей, этой подмосковной медсестре, я снова думал о романе Булгакова. О том, чего не сумел выразить и договорить в своей статье о «Мастере» и на что она предсмертным, вещим знанием мне указала. Думал о том, как сильно и пророчески, выше любых слов, связаны в теме смерти боль перехода в небытиё, страх полного уничтожения и надежда на вечную память. Как хочется, наверное, уходя навсегда, удержать с собой и сохранить, конвульсивно сжав в горсти, всё любимейшее на земле, победить отчаяние беспамятства, победить смерть чудом и остаться присутствовать в этой жизни пусть в виде незримого дыхания, прозрачной платоновской «тени». И, может быть,правда, что безверие Ивана Бездомного и его готовность закричать «караул!» при одном приближении чуда губительнее других видов разрушения?
                А ещё думал я о том, что не напрасно сказал Булгаков: пусть каждому сбудется по вере его. Он верил в своих будущих читателей, как в часть второй своей жизни, знал, предчувствовал, что книгу его прочтут, особенный голос его расслышат, и эта вера не обманула его.

                А теперь --– рассказ о вечере памяти Елены Сергеевны Булгаковой --–  вечере, проходившем 19 декабря 1990-го года.
                Из воспоминаний Юрия Кривоносова:
            
             << Случай беспрецедентный --– творческий вечер, посвящённый памяти не самого писателя, а его жены… Именно жены, так как назвать Елены Сергеевну Булгакову вдовой просто язык не поворачивается – какая же она вдова, , если писатель он бессмертный! Общение их происходило и после его ухода за видимый горизонт --–«Письма на тот свет», которые она ему писала, их встречи и беседы во сне, устные рассказы Михаила Афанасьевича, которые она записывала по памяти в последние свои годы, дневники и письма, в которых он как бы продолжал жить на этом свете…
               Вечер проходил под эгидой союза театральных деятелей – по-старому ВТО – в уютном доме Ермоловой, что на Тверском бульваре. Главной движущей силой в его подготовке стали невестка Елены Сергеевны – Елизавета Дмитриевна (Лиля) Шиловская и Софья Станиславовна Пилявская, которая вела этот вечер.
                Ещё при входе гостей встречала сама Елена Сергеевна – «от мала до велика»: на стенде были собраны её фотографии за разные годы, впервые представленные широкой публике. В зале играл камерный оркестр, горели прожектора --–работало телевидение, выступали литературоведы, искусствоведы – театроведы, знаменитые актёры читали отрывки из произведений Мастера и даже фрагменты  его писем Елене Сергеевне… Перечисление имён заняло бы слишком много места, назову лишь двух булгаковских «мольеров» -- Олега Ефремова и Сергея Юрского (т. е. двух исполнителей главной роли в спектакле «Кабала святош – В. К.).
                Старейший знаток театра Виталий Яковлевич Виленкин… рассказал о своих встречах  с супругами Булгаковыми, о светлых и мрачных днях, связанных у них с МХАТом, Владимир Якрвлевич Лакшин вспоминал свои беседы с Еленой Сергеевной, о её сотрудничестве с «Новым миром», завершившемся  публикацией «Театрального романа»…
                Самое удивительное, что вечер этот не был приурочен ни к какой дате, -- проходил он 19 декабря 1990 года, а день рождения Елены Сергеевны --–21 октября, до круглого юбилея – столетия – вообще оставалось целых три года. Вот просто так, взяли и вспомнили хорошего человека. И только сейчас, через годы, я понял, что повод-то был, и повод замечательный, хотя он  себя и не оставлял напоказ: к этому времени  все произведения Михаила Булгакова вышли в свет! И вышли они благодаря Елене Сергеевне, жизненный подвиг которой  был теперь завершён. И будем считать, что именно этому и посвящался такой необыкновенный вечер…>>.

                А теперь – рассказ о юбилейном вечере Михаила Афанасьевича Булгакова – как праздновали 100 лет со дня его рождения (Москва. 14 мая 1991 года).
                Из воспоминаний Юрия Кривоносова:
                << Это был удивительный вечер – в зале, где всегда были «самые – самые», праздновался триумф Михаила Булгакова. Ещё не распался Советский Союз, ещё свобода и гласность были только провозглашены, ещё «мальчики из девятки» суетились в фойе и в зале потому лишь, что в президиуме восседала «первая леди» -- супруга последнего генерального секретаря  той самой партии, что запрещала все книги и спектакли великого сына России, а он уже завладел душами и умами миллионов людей на всей планете. Не генеральный секретарь, разумеется, а Михаил Афанасьевич Булгаков  (генеральный секретарь ЦК КПСС – имеется в виду М. С. Горбачёв – В. К,). И уже «мальчики» не осмеливались хватать за фалды фоторепортёров, и мне удалось без помех снимать это торжественное событие. И помнится, подумалось тогда: а ведь отмечаем мы не столетие со дня рождения писателя, а просто его Столетие, той второй даты – что через чёрточку – не существует:  жив он! И будет жить вечно, пока живы его книги и люди, которые их читают. И вспомнились слова из «Мастера и Маргариты»: «Бессмертие… пришло бессмертие… Чьё бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор…»
                Юбилей Михаила Булгакова отмечался грандиозно – ничего подобного при чествовании других писателей припомнить невозможно. Об этом может свидетельствовать уже краткий «хронометраж» того тёплого солнечного месяца мая 1991 года.
                Начало месяца – открытие нескольких выставок, посвящённых жизни и творчеству писателя.
                13 и 14 мая – Всесоюзная научная конференция в Институте мировой литературы (Москва),  на которой было зачитано более двадцати докладов.
                14 мая – презентация экспозиции во МХАТе – «Михаил Булгаков и Художественный театр».
                14 мая – Торжественное заседание в Колонном зале Дома союзов. Прямо с заседания многие его участники поспешили на вечерний  поезд, чтобы утром успеть на панихиду по Михаилу Булгакову в Киеве.
                15 мая – день рождения писателя. При большом стечении публики прошла панихида в Кресто-Воздвиженской церкви, что на киевском Подоле. Именно в этом храме… был крещён младенец, наречённый Михаилом…
              С панихиды все отправились на Андреевский спуск к дому № 13, где состоялось торжественное открытие мемориального музея Михаила Булгакова. Как водится в таких случаях, произносились речи, говорилось о том, каким замечательным и необыкновенным писателем был юбиляр… И последнее утверждение тут же получило чудодейственное согласие небес: как только прозвучали слова: «Итак, мы открываем Дом Булгакова», внезапно среди солнечного дня сверкнула молния, и раздался могучий раскат грома. Это отсалютовала невесть откуда взявшаяся в самом зените маленькая, как пятнышко, совершенно круглая тучка. Это было настолько по-булгаковски, что все дружно засмеялись и устроили настоящую овацию этому на редкость вовремя свершившемуся чуду. А когда подняли вновь головы, никакой тучи и в помине не было – в беспредельной синеве господствовало лишь одно солнце… Мистика, да и только!
                В майские дни 1991 года москвичи  отмечали столетний юбилей Михаила Булгакова грандиозным действом – вокруг Патриарших прудов состоялся весёлы й праздник, участие в котором принимали многие герои романа «Мастер и Маргарита» -- именно с этим произведением писателя теперь накрепко связан уютный уголок Москвы. Разумеется, была создана обстановка, напоминающая двадцатые и тридцатые годы, сооружён трамвай той поры, правда, на автомобильной базе, но «совсем как настоящий», наполненный публикой, наряженной соответственно той эпохе. Было много музыки, смеха, читались фрагменты романа – словом, окунулись в далёкое прошлое… Всё было почти так же, как в тот жаркий весенний день, когда начиналось действие романа, только на «скамейке Воланда» -- второй справа от Патриаршего переулка – рядком сидели пожилые женщины, вероятно, бегавшие тут ещё девчонками, когда -- чтобы заподозрить в одной из них ту  злокозненную Аннушку, что пролила на рельсы подсолнечное масло…
                Какая великая сила всё-таки заключена в произведениях великих писателей, что люди начинают верить в то, что «всё так и было», -- разве не так же точно тысячи и тысячи паломников многие годы устремляются на высокую скалу, вознесённую над Рейном, чтобы поклониться памяти красавицы Лореляй, образ которой создал великий Гейне… >>.
                Из воспоминаний С. Пилявской, выдающейся актрисы МХАТа – «По долгу памяти»: 
                << … В 1967 году для работы на втором курсе Школы – студии я взяла отрывок из булгаковской пьесы «Кабала святош». Работа была принята кафедрой, и опять я взяла ещё одну сцену. На третьем курсе мне было рекомендовано подумать о дипломном спектакле целиком  для четвёртого курса. Я заробела – уж очень ответственно, но Люся так этим загорелась, что даже кричала на меня за то, что я сомневаюсь. Елена Сергеевна  готова была вынести в студию весь свой дом и купить на костюмы любые материи и в любом количестве.
                «Кабалу» приняли хорошо, и на другой день спектакль играли уже для публики, а главное – для Елены Сергеевны. Она была с сыном Сергеем и с внуком Серёжей. Оказывается, в этот вечер были ещё Рихтеры, Журавлёвы, Лакшин и ещё какие-то знакомые Елены Сергеевны. Я волновалась очень, и мне было не до публики. Опять были два подноса, и в конце – роскошный букет…
                После за кулисы к дрожащим артистам пришла Елена Сергеевна и стала их благодарить. Но вдруг, судорожно всхлипнула, укрылась за ширмой и оттуда, преодолевая слёзы, снова заговорила, находя новые слова благодарности замершим в волнении ребятам. Они и я понимали, что это преувеличение, благодарность не столько за игру, сколько за любовь к автору, почти все пьесы были ещё под запретом, но все мы в тот вечер были счастливы. Второй и последний спектакль ребята играли вдохновенно, и все шептали перед выходом: «В последний раз!»…
                Елена Сергеевна привела  в театр специалиста из МИДа, и он записал всё на плёнку (она потом «пропала»). На следующий день у неё дома был банкет. Около двух часов ночи я с трудом увела моих артистов. Когда мы вышли из подъезда, Люся бросила нам из окна цветы, которые стояли в вазе. Кто-то из мальчиков встал на колено, приветствуя хозяйку, а за ним и остальные. На память об этой встрече осталось фото >> (из книги Ю. Кривоносова «Михаил Булгаков. Фотолетопись жизни и творчества»).

                Сейчас Михаил Афанасьевич Булгаков – один из самых востребованных прозаиков и драматургов. Его книги издаются во всём мире на разных языках. Его пьесы идут во многих театрах и в нашей стране, и за рубежом. И не только пьесы – много раз инсценирован роман «Мастер и Маргарита», инсценирована повесть «Собачье сердце». 

                Много исследователей жизни и творчества Михаила Афанасьевича Булгакова и у нас в стране, и в  других странах. И постоянно растёт число его читателей и почитателей, к числу которых отношу и себя, и всех, кто прочитал мою работу о Нём.
               
Я заканчиваю мой цикл лекций о Михаиле Афанасьевиче Булгакове на этой мажорной ноте. Большое Спасибо вам, друзья мои, за то что у вас хватило терпения прочитать их. Спасибо за то, что были со мной эти несколько часов. Со мной – автором булгаковского цикла, и – с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым – нашим Любимым Писателем!! Здоровья вам и Удачи во всех ваших делах!!!