Хлеб и космос. Часть 1

Запах портвейна и активная зона

Ялта, санаторий «Приморский», апрель 2025 года.

В нашем двухместном номере балконная дверь не закрывалась почти никогда. Мы лечились весьма своеобразно: море дышало тягуче, соль серым налетом оседала на чугунных перилах, а в воздухе стоял густой запах табака и старого портвейна, который мы по-студенчески разливали в граненые стаканы.

Иван Сергеевич Рязанов — человек, который с 1970 года вел нейтронно-физический расчет активной зоны реактора РД-0410, — сидел в продавленном плетеном кресле. Он то и дело поправлял тяжелые роговые очки и закуривал свой бессменный «Беломорканал», хотя курортные эскулапы и грозились за это выставить нас обоих раньше срока. Я, Олег Ливанов, ныне журналист, а в прошлом — ракетчик. Перестроечный шторм 90-х выбросил меня из КБ, но судьба смилостивилась: даже в новой профессии я крутился где-то рядом с космосом, не в силах уйти от него насовсем.

Три недели мы уворачивались от надоевших болячек, заменяя процедуры бесконечным разговором. Мы возвращались туда, где были стопроцентно здоровы, молоды и полны той энергии, которая, казалось, могла зажечь звезды.

На третий день последней недели я понял: это нужно сохранить. Я предложил Ивану продолжить наш спор под запись диктофона. Он знал о моей работе и, кажется, ждал, когда же я наконец начну исполнять свои писательские функции. Я щелкнул кнопкой записи.

Говорили мы о хлебе и космосе. О Марсе, который так и не случился. И о той странной силе, что заставляет человека заглядывать за край атмосферы. Позже я расшифровал эту беседу, внеся лишь самые незначительные правки, чтобы сохранить дыхание того вечера.

Тема для многих россиян — открытая рана. Еще недавно наша страна была бесспорным лидером, а теперь говорят: «Всё, время России в космосе ушло». Обидно. Досадно. Но как оно на самом деле? Этот вопрос красной нитью прошивал все наши диалоги. Во многом я согласен с Иваном Рязановым, бывшим ведущим конструктором по РД-0410. Сейчас об этом проекте говорят мало, а ведь это был уникальный, ни на что не похожий след в истории. Ракетный двигатель РД-0410 — первый и единственный в мире ядерный ракетный двигатель (ЯРД), прошедший полный цикл наземной отработки. Его создавали для орбитальных буксиров и полетов в дальний космос.

Наш разговор лишь немного приподнял плотную словесную завесу, сотканную политиками и журналистами-дилетантами вокруг истинного места России во Вселенной.

Естественно, начали мы с самого больного. Я спросил прямо:

— Сейчас много шума: американцы и китайцы нас обогнали, остальные догоняют. Россия уже не лидер. Так ли это на самом деле, по мнению специалиста с двадцатилетним стажем?

Иван усмехнулся, поправил очки и прикурил новую папиросу от дрожащей спички. Пламя на миг высветило глубокие морщины у глаз.

— Эх, Олег… Хороший вопрос. Сразу быка за рога. Давай условимся: мы с тобой два старых ракетчика, а не политики на трибуне. Я скажу не про «лидерство» с флагами и гимнами, а про инженерное, выстраданное потом и нервами.

Говорить, что Россия «уже не лидер», — всё равно что обвинять штангиста-тяжеловеса в том, что он не пробежал стометровку быстрее легкоатлета. Сравнение бессмысленное. Мы подарили миру первый спутник, Гагарина, первые стыковки. Это фундамент цивилизации. Но технологический пик нашего могущества — не Гагарин, прости, а «Энергия-Буран». Вот где было лидерство без скидок. Сердцем системы были двигатели — РД;0120, который делали мои коллеги в КБХА. Мы с тобой однажды встречались в том отделе, помнишь? Давно, страшно давно…

После девяностых случилась катастрофа — не технологическая, а системная. Мы просто перестали летать. Американцы, используя наш же задел — вспомни НК-33 и РД-180 для их «Атласов», — спокойно захватили коммерческий рынок и достраивали МКС. Китайцы, надо отдать им должное, не побрезговали: их пилотируемая программа выросла из нашего «Союза ТМ», их ракеты — глубокая модернизация советского наследия. Они не столько обогнали, сколько прошли по проложенной нами колее, нарастив на неё свою экономику и безумную организованность.

Сейчас наше лидерство сохранилось лишь там, где металл выдержал сложнейшее испытание временем, — в двигателестроении. Весь мир десятилетиями возил астронавтов на МКС на проверенных РД-180 и РД-107/108. Двигатели на кислород-керосиновой паре и высококипящих компонентах — это по-прежнему наш трон. С этим спорят редко, даже за океаном.

Но есть огромное «но». Лидерство в двигателях — это как иметь самое мощное сердце в мире, но лежать при этом на диване, глядя в потолок. Мы проиграли в практической космонавтике. В спутникостроении, в межпланетных станциях. Вспомни агонию нашего «Фобос-Грунта» — и десятки марсоходов американцев. Китай сажает аппараты с первой попытки, строит свою орбитальную станцию, бурит Луну. Вот где истинный отрыв. И с этим не поспоришь.

Рязанов затянулся, и кончик папиросы яростно заалел в сумерках.

— А что касается задела, ради которого мы жили… здесь мы были и остаемся лидерами по факту рождения. Ядерный ракетный двигатель. У американцев была NERVA. Они закрыли проект, даже не выжав всего — не получилось. Наша РД-0410 была элегантнее. Компактнее. С турбонасосным агрегатом, который не снился никому. Мы прошли полный цикл наземной отработки. Это был готовый к лётным испытаниям аппарат, а не фантазия. Когда я смотрю на «Буревестник», меня, честно, пробирает холодок. Там, конечно, не космос, принцип иной. Но наши реакторы для космоса, решения по тепловыделяющим сборкам — это лишь малая толика того научного потенциала, который никуда не делся. Он просто спит, присыпанный архивной пылью.

Так что отвечу тебе кратко: Россия перестала быть тотальным лидером. Мы превратились в узкого специалиста высочайшего класса, который по ряду горьких причин пока не может воплотить свой талант в полнометражный шедевр. Наш золотой запас — уже не столько «железо», сколько школа. Школа мышления, которая породила РД-0410 и которая сейчас, стиснув зубы от скудного финансирования, всё ещё создаёт уникальные вещи. Обогнали нас? В ширпотребе и коммерции — да. Но в познании сокровенных тайн материи и укрощении огня — здесь еще поглядим. Спичка ещё не потухла.

Я кивнул. Мой следующий вопрос ушел от техники в сторону людей, к так называемому человеческому фактору.

— По деньгам мы их вряд ли скоро догоним. Да и нужно ли гнаться? У нас есть иные ценности: уникальные наработки, конструкторские школы… Но у Королёва была Мечта с большой буквы — выход в космос, станции, Луна, Марс. Есть ли сейчас в наших КБ мечтатели такого масштаба? А без них зачем всё? Ведь и деньги в СССР давали не просто так, а под его грандиозные, почти фантастические планы. Что первично — деньги или мечта?

Иван тушит папиросу и тут же прикуривает новую. Он щурится, глядя на море, где заходящее солнце расплавляет горизонт в рыжее золото, и машинально глотает таблетку валидола.

— Первична, Олег… первична всегда политическая воля. А она, как вода, состоит из двух химических элементов: мечты и страха.

Возьми Королёва. Думаешь, ему деньги рекой текли за красивые глаза и рассказы о Марсе? Как бы не так. Они текли под «изделие» — межконтинентальную ракету Р-7. Все его грандиозные планы — спутник, человек на орбите — были, по сути, гениальным побочным эффектом решения военной задачи. Страх перед атомной бомбардировкой — вот главный «золотой запас» советской космонавтики. А уж Луна, Марс — это «хитрый план» инженера: раз уж военные дали носитель, грех не использовать его для полета к звездам. Когда Хрущёву понадобилось ткнуть мир носом в советское превосходство, мечта Королёва на краткий миг совпала с политической волей. Первичный атом — это страх. Мечта — вторична. Но гений-конструктор на то и гений, чтобы переплавлять животный ужас в крылья.

А что сейчас? Думаешь, нет страха? Как бы не так. Потому и «Буревестник» летает, и гиперзвуковые «Кинжалы» с «Авангардами» встали на крыло. Деньги нашлись мгновенно, как только включился инстинкт самосохранения. Беда в том, что у этого страха нет вектора в космос. У нас нет сейчас Хрущёва, который бы стукнул ботинком по трибуне и рявкнул: «К седьмому ноября — марсианский десант на ядерном буксире! Показать кузькину мать!»

Ты спрашиваешь про мечтателей. Есть они, Олег. Сидят в Королёве, в Воронеже, в КБХА. Но они, как и наша установка, находятся в состоянии холодной консервации. Их мечта — ядерный буксир «Зевс». Думаешь, не грезят они о полетах к Юпитеру или о лунных базах, питающихся от компактного реактора? Еще как грезят. Рисуют эскизы, считают траектории на допотопных компьютерах. Но у Королёва был ресурс, сопоставимый с атомным проектом. А у этих ребят… у них ресурс — верёвка и мыло, в сравнении с бюджетом Пентагона. Их мечта тонет в ворохе бумаг и согласованиях с Минфином. Мечта без политической воли — это просто опасное, выматывающее душу хобби.

Рязанов смотрит на дрожащий в пальцах огонек.

— Первична воля, Олег. Она либо замешана на животном страхе, и тогда мы летим быстро, но не туда, куда хочется, а туда, куда стреляют. Либо — на осознанной национальной амбиции. И тогда мы летим к звездам, потому что не лететь — стыдно. При Королёве амбиция совпала со страхом. Редкое, счастливое совпадение, породившее эпоху.

А наши наработки… Знаешь, что самое страшное? Настанет момент, когда политическая воля снова прикажет: «Летим на Марс!». Оглянутся высокие начальники, а спросить-то будет и не с кого. Мы, носители инженерной культуры, уйдем в землю. Останутся только сухие отчеты, чертежи да мемуары вроде нашего с тобой разговора. Записанного на диктофон, под запах дешевого портвейна. Вот это настоящий ужас. А деньги… деньги — это всего лишь производная. Они приходят, когда мечта перестает быть просто мечтой, а становится ключом к безопасности или к величию. А в идеале — и к тому, и к другому. Одновременно.

Иван замолчал. Волны бились о бетон, и в наступившей тишине было слышно, как тихо, словно песок в часах, осыпается время.