Записки из парника

Осенью, после сбора последнего урожая, надо перекопать парник и засеять специальные удобрения. Ближе к марту, перед интенсивным таянием снега – обязательно очистить крышу специальной щёткой, чтобы мокрый снег её не проломил и насыпать его вовнутрь для смягчения почвы. В апреле, перед посадкой огурцов, снова прокопать землю и сделать специальные приспособления для роста рассады. После высадки – ежедневный интенсивный полив, иначе рассада не выживет. При этом, с весенними перепадами температуры на ночь парник ежевечерне закрывают, с утра открывают. Иначе огурцы, с равной вероятностью, замёрзнут или задохнутся.

Цена труда? Независимость от суррогата из магазинов в отделе «Овощи – Фрукты». Экологически чистые и всегда свежие огурцы с грядки. Равно как и помидоры, перец, клубника, малина, ежевика, смородина, яблоки, груши, слива, абрикосы – и всюду свои нюансы, внешне очень энергозатратные для городского человека.


******


Эта заметка не про огурцы. Так, и только так даётся любая независимость. Поэтому я смеюсь над всеми позитивными коучами с их «сменой фокуса» и «зонами комфорта». Для независимости даже в мелочах (свои натуральные продукты) вы должны быть здоровы (в ресурсе), иметь желание и возможность. Убираем одно из трёх слагаемых – никакие тренинги не спасут.

Внешне тяжкий труд (сегодня, например, полив и прочие сельхозработы под солнцем в +28) никак не мешает мыслям «о главном». С ноября по апрель я всегда успею нахлебаться городской пошлости в привычно-безнадёжную ночь на той же улице с видом на аптеку под фонарём и согревающими философиями в любой форме – стихи, проза. На даче мыслится иначе и легче. В группе «Дача сквозь века» я читаю Чехова («Из воспоминаний идеалиста»). 28 дней отпуска на съёмной фазенде у Софьи Павловны Книгиной, миловидной хозяйки чуть за 30, в которую Антон Павлович влюбился (и всё, что из этого следует весь летний месяц).

Меня, однако, взволновало в тексте иное.  «Жить я у вас буду только 28 дней», произносит доктор Чехов. «Только»! Я снова завидую ритмам позапрошлого века. Для меня 28 дней без обязательств – это целая счастливая жизнь, вдали от внешней, событийной и бестолковой. Роскошь. Дар богов. Милость свыше.

Впрочем, сам Чехов проговаривается о том, что и в его век это роскошь тоже: «пожить, пожить во всю ивановскую, так, чтобы потом в течение десяти лет жить одними только воспоминаниями». Влюблённость доктора заканчивается итоговым счётом от хозяйки дачи на 212 рублей вместо оговорённых ста. Это прекрасно:

— Ах… когда же мы, душа моя, с тобой посчитаемся? — вспомнил я. — Сколько с меня следует?
— Когда-нибудь после… — проговорил мой «предмет», всхлипывая.
— Зачем после? Дружба дружбой, а денежки врозь, говорит пословица, и к тому же я нисколько не желаю жить на твой счёт. Не ломайся же, Соня… Сколько тебе?
— Там… пустяки какие-то… — проговорила хозяйка, всхлипывая и выдвигая из стола ящичек. — Мог бы и после заплатить…
Соня порылась в ящичке, достала оттуда бумажку и подала её мне.
— Это счёт? — спросил я. — Ну, вот и отлично… и отлично… (я надел очки) расквитаемся и ладно… (я пробежал счёт). Итого… Постой, что же это? Итого… Да это не то, Соня! Здесь «итого 212 р. 44 к.». Это не мой счёт!
— Твой, Дудочка! Ты погляди!
— Но… откуда же столько? За дачу и стол 25 р. — согласен… За прислугу 3 р. — ну, пусть, и на это согласен…
— Я не понимаю, Дудочка, — сказала протяжно хозяйка, взглянув на меня удивлённо, заплаканными глазами. — Неужели ты мне не веришь? Сочти в таком случае! Листовку ты пил… не могла же я подавать тебе к обеду водки за ту же цену! Сливки к чаю и кофе… потом клубника, огурцы, вишни… Насчёт кофе тоже… Ведь ты не договаривался пить его, а пил каждый день! Впрочем, всё это такие пустяки, что я, изволь, могу сбросить тебе 12 руб. Пусть останется только 200.
— Но… тут поставлено 75 руб. и не обозначено за что… За что это?
— Как за что? Вот это мило!


****** 


Браво, Доктор. Он не «сумеречен». Таковы большая часть его окружающих. «Изволь, могу сбросить тебе 12 рублей», да. Этот рассказ – повод для себялюбивой терапии: мне никто не предъявит счёт за клубнику или сливы, покуда я дееспособен в этом пространстве.

…Под вечер я впервые услышал как поют соловьи в этом сезоне. Они умолкнут к середине июня, когда завершится брачный период, превратившись в незаметных серых птиц. И никто, пусть даже всхлипывая от чувств, не предъявит им завышенный счёт. Закрыв на ночь парник, я завариваю чай (не знаю, что такое «листовка») и легко вспоминаю: Пол Маккартни в 1970-м прописался на ферме в Шотландии, изучая дни сбыта сельхозпродукции на ярмарке, Рассел Кроу обитает на ферме в Австралии, куда ему, чертыхаясь от расстояний, привозят сценарии – оттого он так убедителен в финале фильма «Хороший год». И ещё с десяток примеров бытия явно небесталанных людей. Во всём этом нет – ни роли, ни маски, ни интеллигентской блажи «хождения в народ» и поближе к земле, а лишь безошибочное ощущение: это пространство насущней мне намного больше, чем я ему, со всеми сельхозтрудами над урожаем.

А соответствие ему, пусть и нечастое, – такая же награда, как удачный финал прозы или стихотворения.