Эхо проклятия

Эхо проклятия.

Лабораторный корпус «Мерриуэзер-билдинг» утопал в густом жёлтом свете натриевых ламп, от которого кожа приобретала нездоровый восковой оттенок. Доктор Леонард Айрленд, руководитель отделения экспериментальной биоакустики Кембриджского института прикладной археологии, стоял у голографического дисплея, вращая модель черепа двумя пальцами. Его седые виски сливались с серебристой оправой очков, галстук был слегка приспущен на полдюйма.

Рядом, опершись бедром о край консоли, застыла Элис Моффат, ассистентка Айрленда и специалист по трёхмерной печати органических структур. Тёмные волосы стянуты в хвост, верхняя пуговица лабораторного халата расстёгнута, на запястье тонкий браслет из белого золота с гравировкой «A. M.». Она молча следила за движением модели на дисплее и изредка переводила взгляд на гостя.

Гаррет Шеппард прибыл в Кембридж ранним утренним поездом из Лондона, имея на руках редакционное задание от научного еженедельника «Веритас». Тема обещала сенсацию. Группа британских учёных утверждала, что сумела воссоздать голос древнеегипетского жреца, казнённого три тысячи лет назад. Шеппард должен был подготовить развёрнутый материал на три полосы, с фотографиями установки и комментариями разработчиков. Ради такой поездки он отложил интервью с министром образования и перенёс встречу с верстальщиками на пятницу.

Он слушал Айрленда, не вынимая рук из карманов твидового пиджака. Время от времени журналист чуть вытягивал шею, точно хотел заглянуть за край голограммы. Диктофон в нагрудном кармане мигал оранжевым светодиодом.

— Вот эта тень, — обвёл пальцем затемнённый участок на виртуальной кости Айрленд, — здесь крепилась подъязычная мембрана. По степени оссификации мы определили, что мужчине на момент смерти было около сорока пяти. Жрец храма Сета в Омбосе, имя Хар-Хотеп. Об этом говорят надписи на базальтовой плите, найденной при входе в замурованную камеру.

— А за что его замуровали? — спросил Шеппард, переводя взгляд на Элис, любуясь красивой внешностью ассистентки.

Та чуть повела плечом и ответила:

— За предательство. Во время праздника Опет он открыл ворота храма врагам из соперничающего нома. Фараон по имени Кер-Омбос лично приговорил его к замурованию заживо. Ему вырвали язык, чтобы проклятие не сорвалось с губ, и бросили в гранитный саркофаг, а тот уже запечатали смолой и опустили в погребальную камеру.

Шеппард помолчал, разглядывая голограмму черепа, потом негромко произнёс, обращаясь скорее к Элис, чем к доктору:

— Забавно.

— Что именно?

— Просто моя прабабка по материнской линии была родом из Египта. Из-под Асуана. В 1911 году она вышла замуж за британского инженера. Его компания строила оросительные каналы на Ниле. Она переехала в Ист-Энд, родила бабушку, та потом вышла за лондонского клерка. Так мы и стали Шеппардами. Я в Египте никогда не был, но мать до сих пор хранит старую шкатулку прабабки. Медную, с ястребом на крышке.

Он говорил это почти небрежно, будто делился случайной семейной подробностью, но в голосе мелькнула едва заметная нота гордости. Ему нравилась эта ниточка, тянущаяся вглубь истории, даже если он никогда не пытался проследить её всерьёз. Для него это была деталь, оживляющая биографию, не более.

Элис чуть склонила голову.

— Вы никогда не хотели поехать туда? — спросила она.

— Думал, — ответил он. — Но всегда находились дела поважнее. Истории сами приезжают ко мне, видите?

Девушка ничего не ответила. Она лишь отметила про себя, что ничего восточного во внешности журналиста не было. Типичная европейская внешность.

Айрленд между тем тронул сенсорную панель, и голограмма сменилась схемой реконструированной гортани.

— Мы восстановили мягкие ткани по костным выступам, — продолжил он. — Элис занималась печатью. Материал, гидрогель на основе коллагена с вкраплением углеродных нанотрубок. Шесть микрофонов на выходе для снятия акустического портрета. А теперь, самое важное. Когда саркофаг вскрыли, на внутренней стороне крышки обнаружили надписи. Жрец выцарапал их собственными ногтями. Пальцы у него к тому моменту оказались стёсаны до кости, но текст каким-то чудом сохранился. Буквы скакали, наслаивались друг на друга, однако лингвисты из Оксфорда разобрали всё до последнего знака.

Шеппард наклонился вперёд и спросил:

— И что там?

— Проклятие, — понизил голос до шёпота Айрленд, отчего слова приобрели зловещий оттенок. — Он нацарапал его, лёжа в кромешной тьме, заживо погребённым, и вложил, как мне думается, в каждую царапину столько ненависти, что она, кажется, до сих пор сочится из известняка. Мы восстановили фонетику позднего омбосского диалекта, загнали транскрипцию в вокодер, и напечатанная гортань озвучила текст.

— Я хочу это услышать, — произнёс Шеппард, и его пальцы сжали край консоли.

Элис покосилась на Айрленда, и тот едва заметно кивнул. Она прошла к компьютеру, цокая каблуками и покачивая бёдрами, открыла аудиоредактор с файлом «HARHOTEP_FINAL_02. Wav» и положила палец на клавишу воспроизведения. Потом Айрленд едва кивнул, чтобы она нажимала «Play».

Мгновение никто не двигался. Даже шум вентиляции показался тише, словно помещение ожидало разрешения на следующий шаг. Шеппард вытащил руку из кармана и положил её на край консоли. Пальцы чуть дрожали, хотя он сам, кажется, этого не замечал.

— Вы уже запускали её? — спросил он.

Айрленд помедлил с ответом.

— Нет. Этический комитет ещё не утвердил прослушивание.

Элис медленно перевела взгляд на него, на секунду поджав губы.

— Мы тестировали запись, — произнесла она. — Но не так.

Динамики, скрытые за акустическими панелями, ожили. Голос рождался не из пустоты, а будто просачивался сквозь толщу камня. Носовой тембр с плавающей высотой тона, гортанные смычки, шипящие, похожие на звук песка, перетираемого ладонями. Слова древнего языка, в которых угадывались грозные модуляции, плыли по комнате, заполняя каждый угол.

Сначала шло гортанное вступление, ритмичное, как удары в бубен, а следом зазвучали слова, которые Элис месяц назад начитывала в транскрипции для калибровки вокодера и которые теперь впивались в тишину лаборатории:

— Я, Хар-Хотеп, жрец Сета Омбосского, говорю из темноты, что глубже погребальных колодцев. Язык мой вырван, голос мой украден, но слова мои, начертанные кровью на камне, пробьют толщу тысячелетий. Слушай же, Кер-Омбос, и весь род твой до последнего семени! Пламя, что лизало ступни мои, да войдёт в жилы твоих потомков. Голод, что терзал мой живот, да высосет костный мозг из каждого, кто носит имя твоё. Дыхание, что покинуло мою грудь, да закупорит дыхание их, будь то ближний потомок или дальний. И если кто из рода твоего покинет землю предков и растворит кровь свою в чужих краях, то и через реки, и через горы, и через моря достанет его моё возмездие. Тот, кто услышит голос мой сквозь века, упадёт замертво, где бы ни стоял. Фарах Кер-Омбос. Фарах Кер-Омбос. Фарах Кер-Омбос!

Троекратное повторение имени грянуло с такой силой, что задребезжали стёкла в лабораторных шкафах, а один из осциллографов мигнул красным индикатором перегрузки.

— Это язык… — выдохнул журналист, и голос его дрогнул. — Я его понимаю…

Элис резко повернулась к нему.

— Что вы сказали? Вы понимаете древний язык!

Но он не ответил. Его взгляд начал стекленеть, зрачки расширились, будто бы он смотрел не на лабораторию, а куда-то далеко, сквозь время.

Шеппард мысленно прокручивал слова, приоткрыв рот, и его пальцы в кармане сжались в кулак, сминая мелочь и автобусный билет. Когда голос произнёс последнее «Кер-Омбос», журналист вдруг отшатнулся и схватился левой рукой за край консоли.

— Мистер Шеппард? — ловко рванула к нему на своих высоких каблуках Элис и успела заметить, как кожа на его лице смертельно побледнела, а верхняя губа вздёрнулась, обнажая зубы.

Дыхание Гаррета сделалось хриплым и прерывистым. Он попытался вытащить руку из кармана, но мышцы отказывали, точно их налили свинцом. Колени опустились на плитку пола, тело изогнулось назад неестественной дугой и замерло, рухнув на спину.

Элис, склонившись над журналистом, прижала пальцы к его шее, ища пульс. Айрленд вызвал медиков, выкрикивая код экстренного вызова в телефон. Лицо его застыло, превратившись в маску ужаса и недоумения.

Через несколько минут врач скорой помощи констатировал остановку сердца. Элис стояла, прижимая к груди планшет с данными, и смотрела широко распахнутыми испуганными глазами, как тело журналиста накрывают серебристым изотермическим покрывалом.

— Не было никаких признаков? — спросил врач, снимая перчатки.

Айрленд покачал головой.

— Он был абсолютно здоров. Стоял, а потом просто взял и упал.

Врач коротко кивнул, но в его взгляде мелькнуло сомнение, которое он не стал озвучивать.

— Такое случается при сильнейшем психоакустическом шоке, — наконец проговорил он, хотя звучало это неубедительно.

Айрленд опустился в кресло и, не глядя на свою помощницу, заговорил глухим голосом, в котором отчётливо слышалась растерянность:

— Перед интервью он заполнил стандартную анкету. Я пробежал её глазами без особого внимания.

Девушка чуть повернулась, но ничего не ответила.

— Его прабабка, о которой он тебе рассказывал, носила девичью фамилию Кер-Омбос. Та самая, что звучала в проклятии. Он сам, видимо, не сопоставил. Да уж, кто бы мог подумать…

Элис перевела взгляд на затихшие динамики, и её пальцы крепче сжали планшет. Слова Хар-Хотепа всё ещё стояли в ушах: «Если кто из рода твоего покинет землю предков и растворит кровь свою в чужих краях, то и через реки, и через горы достанет его моё возмездие». Три тысячи лет ждал этот голос, замкнутый в гранитном саркофаге и тишине, и дождался.

Прабабка Шеппарда переехала в Британию, сменила имя, растворилась в чужом языке и чужой культуре, но кровь текла сквозь поколения, как подземная река, которую не перекрыть никакими плотинами.

Лаборатория наполнилась гулом вытяжных вентиляторов, а на экране по-прежнему горело название файла, будто ничего не случилось.

Элис медленно подошла к консоли и, не отрывая взгляда от названия файла, коснулась клавиатуры. Палец завис над клавишей воспроизведения.

— Не надо, — тихо попросил Айрленд.

Она не нажала.

А в этот момент где-то в глубине системы щёлкнул жёсткий диск, и на долю секунды динамики издали едва слышный шорох, похожий на вздох. Элис резко отдёрнула руку и осмотрелась по сторонам. Ничего. Просто показалось.