Пуля для адвокатаю Дело о краже в сельмаге

ДЕЛО О КРАЖЕ ИЗ СЕЛЬМАГА

«Ну почему же я такая невезучая?!» — с этим вопросом Зиночка Ветрова и засыпала, и просыпалась.                И правда, уж чего-чего, а везения ей в жизни катастрофически не хватало. Начиная со школы.  И девушка неглупая, и хорошо училась, мечтала в педагогический на математику поехать поступать. Так нет — влюбилась в Женьку Комарова уже в девятом классе, да так, что уже стало ей не до учёбы.               
Но только не одна она влюбилась. Женька, после смерти бабушки приехал вместе с матерью из города в её родное село, и поселились они в бабушкином доме. Мать Женьки, будучи  ветеринаром, работу получила сходу и закопалась в ту работу с утра до вечера.                А Женька в сельской школе чувствовал себя и Наполеоном, и Казановой в одном стакане.      Ещё бы! Городской! Ну, пацаны его иначе как «Пижон» не называли. Да только так, чтоб он не слышал. После того, как он двоих самых задиристых уделал так, что не ходили в школу аж пять дней, никто не рисковал с ним заводиться.                Зато девчонки млели... И Зина среди них. Конечно, ожидать, что Женька обратит внимание на пухленькую с длинной косой девушку, которая ещё ни с одним парнем не встречалась, не приходилось. И весь девятый класс она лишь только наблюдала, как Женька то с одною, то с другой, потом и с третьей развлекается на танцах в клубе. Ну как-то он не заморачивался постоянством. И постепенно местные девчонки к нему теряли интерес.                А вот в десятом классе...                На переменке Женька, улучив момент, когда Зина была одна, немало испугав, шепнул ей в ухо:                — Я буду ждать тебя около мостика за Большим дубом у реки. Часиков в семь. Придёшь?               
Вот так. Без лишних слов, ухаживаний и цветов: «Придёшь?» — и всё.                Что в тут минуту сотворилось с Зиной, она бы и себе не объяснила, не смогла. Почувствовала только, как пылает всё внутри неведомым огнём. И жарким, и таким приятным...                А горло вдруг перехватило спазмом, да так, что слово вымолвить невмоготу. Поэтому кивнула только и подняла глаза. И тут же утонула в озёрах его синих-синих глаз.
Место за Большим дубом было одним из самых что ни есть укромных и уютненьких местечек. И приглашение туда уже кое-что значило.                «Ну он же, я надеюсь, не считает меня вертихвосткой! Мы просто посидим, поговорим. А может я ему и правда понравилась...» — так утешала себя Зина.               
И в общем-то сначала так и было. Они сидели на мягкой фуфайке Женьки, он взял её с собой, хотя ещё теплынь стояла на дворе. И Женька увлечённо и интересно ей рассказывал о чудной жизни в городе. О том, что там на танцах играет не магнитофон заезженный, а пацаны на самых настоящих электрогитарах и барабанах. Что там кино идёт не на экране узком, а «широкоформатное» (хотя Зина и не смогла понять, что это означает). О том, что в школах там играют в КВН. Он даже вспомнил несколько улётных шуток.                От этих разговоров и от тепла его сильного тела рядом Зине казалось, что плывёт она в каком-то облаке, и ей хотелось только одного — чтоб это длилось и не прекращалось.                И он совсем не приставал, не лапал, не развратничал руками. А вот когда он стал спокойно, не спеша, развязывать ей косы и заплетать одну, потом другую, Зина совсем растаяла и положила голову на его крепкие колени. И это было счастье...               
Второе их свидание прошло так же неспешно и спокойно. Разве что меньше говорил Евгений и, будто ненароком, приобнял Зину и спросил:                — Ты целовалась раньше?                Конечно, Зина застеснялась: «Ну что ему сказать? Соврать, что целовалась? Так он же вмиг раскроет, что я вру. Нет, лучше правда...»                — Нет, не целовалась. Никто не нравился. Ты — первый... — сказала и так застеснялась, что вскочила и отбежала к дереву, Большому дубу. Там всё и случилось.                Когда пылающие губы парня нашли её дрожащие и пухленькие губки, а смелый и напористый язык проник ей в рот, тут в самом деле закружилась голова, обмякли ноги...                Потом внезапно режущая боль и крик её, но он закрыл ей рот ладонью и, слава богу, это быстро кончилось.                — Женя... мой Женечка... — шептала Зина, гладя ему волосы, — теперь ведь мы поженимся? Так?                — Поженимся, конечно... Только сначала надо школу кончить и в институт... — каким-то чужим голосом ответил кавалер, — ты же не собираешься в дыре этой всю жизнь прокуковать? Так Зина?                — Да, я хотела в педагогический, на математику, а ты?                — А я хотел бы в университет. На журналистику. Ты хоть представляешь, насколько это клёвая работа?! Кататься по стране, строчить статьи и репортажи, новые города, новые люди интересные... Вот это жизнь!               
И поняла вдруг Зинаида, что никакой женитьбы не предвидится. Что Женька, как Жар-птица — его не удержать, не привязать к одному месту. И что её хрупкое счастье в его руках, а не в её... И будет так всегда.
Женька не проводил её домой, как будто бы стеснялся, что их увидят. Но и не бросил.             Они встречались, пока не наступили холода. И пока Зина не поняла — она беременна.               
Конечно, их роман не был иголкой в сене — об этом знали все в селе. И разговор с Евгением о будущем ребёнке прошёл совсем не так, как ей мечталось.                — Я ведь тебя предупреждал, что еду в университет, а ты что, привязать меня к себе, к селу, к ребёнку хочешь? Нет, это всё не для меня. Поедем в город, сделаешь аборт. Я деньги дам.               
Взглянула на него печально Зина, да так, что взгляда этого не смог её «герой» снести и отвернулся. А через месяц, сдав экзамены в их школе, исчез Евгений. Вскоре мать его дом продала и тоже подалась за сыном в город. А что же Зинаида?               
Что только не пришлось ей выслушать от матери (Отец погиб, когда ей было только пять. Напился и со своим трактором утоп в реке). Скрывала, как могла, свою беременность.              Но вскоре всё село об этом знало. И аккурат после школьных экзаменов родился Ванька.                А институт накрылся медным тазом. Теперь ребёнок и весь дом лежали на плечах у Зины. А мать «пахала» с самого утра до вечера в колхозе, чтоб содержать и дочь, и внука.
                ___________________________
Прошли два года... Однажды в полдень кто-то постучался в Зинин дом.                Ванюшка в это время спал. Зина оставила мытьё полов и прямо с тряпкою в руке в коротком старом платье открыла дверь.                И тут же утонула в знакомых колдовских озёрах синих глаз:                — Женечка?!                А тот, не говоря ни слова, поставил чемоданчик, подхватил её на руки и понёс прямохонько в большую спальню, где, поменявшись с матерью, они теперь и спали с сыном.                — Жень, подожди, Ванюшка рядом спит. А вдруг проснётся?... — Какое там! Он уже сдёргивал с неё трусики, набросившись, как зверь. Голодный и неутомимый.                Потом она лежала на его груди, а он рассказывал, как сволочи экзаменаторы «зарезали» его «на русском языке». Влепили двойку. Как пробовал оспаривать оценку, но когда увидел своё сочинение, а в нём аж пять ошибок, то понял — шансов нет.                Потом Женька работал в городе в погрузбюро на станции. Но там платили мало, а вкалывать прилично приходилось. Потом шабашил в стройбригадах.                — Короче, я соскучился... И сына повидать хотел, я знал, что ты родила сына... Так я могу у вас пожить?                У Зины вновь зашлось от счастья сердце:                — Конечно, родненький! А как же! Мы ж семья ... смотри, какой сынуля, весь в тебя! И глазки голубые... — щебетала Зина, не замечая, что на сына Женька так и не взглянул ни разу.               
И потекла их жизнь, которую назвать действительно семейной было трудно. Работать Женька не пошёл. Он или день валялся на диване и смотрел телек, или исчезал на целый день и возвращался вечером. Усталый и довольный.                На Зинку ласк особо не расходовал, зато «рубал» за завтраком и ужином он, не стесняясь, за двоих. Так прошёл месяц, два... В конце концов не выдержала мама Зины:                — И сколько ты ещё прикажешь мне кормить твоего дармоеда?                — Мамулечка, ты что не замечаешь, как он страдает? Ведь он никак не может отойти от неудачи с поступлением. Ну хочешь, я пойду работать?                — А почему бы и нет? Пусть хоть с ребёнком посидит, всё толк какой-то будет... — согласилась мать. — Вон в наш сельмаг нужна вторая продавщица. А ты всегда в уме считала хорошо.               
Вот так и стала Зинаида работником потребкооперации, а проще — продавцом в сельмаге.                Да только вот из Женьки любящий отец совсем не получился. Он кое-как выдержал месяц побыть с сыном. И хоть Ванюшка рос спокойным и внимания особого не требовал, играя на полу с машинками, Евгению такая жизнь была не по нутру.                И как-то утром он собрал свой чемодан и, объявив, что съездит и проведает родных, исчез.                На этот раз исчез он безвозвратно. И только Зинаида сговорилась с соседкой, что та досмотрит  сына до трёх лет пока он в садик не пойдёт, как поняла, что вновь в ней зародилась маленькая жизнь, и вновь её удел — быть дома и выхаживать детей.                В положенный срок родилась Света, и вновь лазурные глаза её биологического (сказать ведь по-другому язык не поворачивается) родителя смотрели на повторно брошенную маму, из глаз которой часто теперь капали слезинки.                «Две сиротинушки растут... и это при живом отце!» — частенько эта мысль терзала Зинаиду.  Ну как её утешить? Да никак...                Когда ребята подросли, Зина вернулась в магазин — какой теперь ей институт с двумя детьми?.. Тем более, что стала мать хворать. Сначала — слабость непонятная. Потом совсем есть перестала, только пила кислый компот.                С трудом заставили её и Зина, и соседки поехать в город на обследование. Эх, лучше бы не ехала... Установили онкологию, и через год её похоронили.               
А в одночасье опустевшем доме надолго поселилась тишина: дети любили бабушку и понимали, что мама их осталась сиротой, и что веселью их сейчас не место...
И Зина вновь вернулась в магазин, где потихоньку постигала разные секреты потребкооперации, а их было немало.                Во-первых, чтобы как-то выполнить план по продажам, ей приходилось иногда подписывать ложные документы. Ну, например, о том, что продала якобы Зина селянам из магазина аж два румынских гарнитура мебельных. А это значит, что вместе с проданными хозтоварами и продуктами план в магазине выполнен. И премия не за горами. Ура! Ура!               
На самом деле гарнитуров тех ни Зина, ни селяне в глаза не видели. Один прямо со склада в городе уехал в дом прокурора их района, другой оттуда же — доставили начальнику милиции.
Второе, не всегда её односельчане могли на месте расплатиться за товар. Что ж, все — знакомые ей с детства — не оставишь же семью без хлеба или папирос. Давала в долг, записывая аккуратно, кто что взял и на какую сумму.               
И третье, приноровилась наша Зинаида то, что сама выращивала: кур, яйца и мясо  (кабанчиков держала) — «толкать» в том же сельмаге, где и работала. А денежки, конечно, мимо кассы клала себе в карман.                Как будто и зла никому не делала, не воровала, но все те действия её против закона были.       И это она знала. А утешала себя тем, что трудно ей одной кормить и поднимать двоих детей, которых так она любила. Они ей отвечали тем же. Ни разу слово «мама» она не слышала. Только «мамуля» — ласково и нежно.
                _____________________________
Так вот среди кромешной тьмы сплошного невезения у Зины неожиданно скользнул  луч света...                Приехал в их село новый учитель в школу. И хоть не писаный красавец, с одним почти закрытым глазом, но бабы про него мгновенно всё узнали и Зине доложили. Вдовец Иван Сергеевич, детей нет.                И, если правду говорить, после неудачной эпопеи с Женькой Зина о мужиках и не мечтала, но... новый человек...                А тут ещё заметила она, что вроде часто стал Иван Сергеевич заглядывать к ней в магазин.       И нет, чтоб сразу купить хлеба, молока, яиц и папирос, так он сначала хлеба купит, через часок ещё что-нибудь и сразу не уходит. А постоит, как будто весь товар нехитрый изучает, а сам  нет-нет, да и окинет Зину взглядом.                Сначала и внимания не обращала, а позже... стала ждать, когда же вновь его увидит. Она ведь так с косой своей до пояса и не рассталась. И, видно, пусть неброская, зато естественная красота его и привлекла.               
А раз под вечер возвращалась Зинаида домой и слышит: перед домом её шум, возня.                Калитку открывает, а во дворе... Иван Сергеевич в спортивных брюках с её Ванюшкой и Светланкой гоняют мяч. Кричат, хохочут — даже мать заметили не сразу. Ну и куда тут деться?                Конечно, пригласила в дом. Поставила нехитрый ужин. А он, как фокусник достал из ниоткуда бутылочку вина. Ну и... поужинали славно.                Иван Сергеевич увидел, что его полузакрытый глаз смущает Зину.                — Я вам расскажу, чтоб вы чего дурного не подумали, — так начал он рассказ, — это было ещё год назад. Я преподавал историю в десятом классе. А в нём учился парень, Коля Струков, сын нашей зав.районо.                Увидев удивлённый Зинин взгляд, он пояснил:                — Его мамаша всеми школами командует. И потому её сынок считал, что всё ему позволено. Раз захожу перед уроком в класс, а он косу Поповой Лены на руку намотал и тычет её носом в парту. За что — не знаю, да и разбираться было некогда. Я хвать его за гриву и голову к спине прижал. Он Лену отпустил, крутнулся, смёл с парты ручку перьевую и раз — мне в глаз! Был глаз и — нету глаза. Такие вот дела...                — И что же, посадили хулигана?                — Нет! Чуть меня не посадили. Его мамаша всё начальство знает. И прокурора и начальника милиции сынки — все в нашей школе учатся, и всем нужны медали... Так что меня из школы выперли, с формулировкой «за рукоприкладство». И я, конечно, понял, что в нашем райцентре работы мне не получить. Вот и пришлось в село к вам перебраться. У вас же не хватает педагогов. Я тут и русский, и историю преподаю...               
Совсем другим в сравнении с голубоглазым Женькой был Иван Сергеевич. Да, не таким смазливым, но зато душою он притягивал неимоверно. И не в пример шальному Женьке Сергеич и намёка непристойного не сделал. Поужинали, познакомились и, видя, что детей пора уж спать укладывать, учитель поблагодарил за ужин и откланялся.
С тех пор село узнало, что у Зины теперь есть самый настоящий ухажёр и с настоящими намерениями. Да только, видно, не судьба была снять с Зинаиды навсегда печать сплошного невезения. По крайней мере, не сейчас...
                _____________________________________
В то утро понедельника, а, значит, после воскресенья — выходного дня — Зина, как обычно явилась на работу и, вынув из кармана ключ, засунула его в амбарный навесной замок.             И тут же резко отдёрнула руку, будто змея ужалила её — дужка замка была перепилена, и снять его было легко и без ключа.                — Кража! У меня кража! — Пронеслось в голове Ветровой. Она хотела закричать, но никого вокруг не наблюдалось. Поэтому она, придя в себя, вызвала участкового, а тот уже — милицию с района.                Внутри сельмага всё было перевёрнуто вверх дном. Ревизия потом установила недостачу на три тысячи сто рублей. А это не хухры-мухры — хищение имущества в крупном размере! Статья — до  семи лет лишения свободы.
Ветрову допросили  в районном райотделе и отпустили с богом. А что ей скажешь — кража явная.                И воры наследили, не потрудившись даже натянуть перчатки. Там в магазине отпечатков пальцев хватило б на три дела. Их было двое пацанов. Ума, конечно, бог им не пожаловал, так как похищенное сбыть пытались недотёпы не где-нибудь, а прямо в их районе. Там их и «приняла» милиция.               
А что же Зинаида? Работает себе спокойно дальше,  детишек кормит, с учителем встречается.                И вдруг в шесть часиков утра стук в дверь — не осторожный, громкий. Открыла.                Видит Уазик милицейский и лейтенант молоденький:                — Ветрова? Зинаида? Вы арестованы по обвинению в хищении в крупном размере!..
                ________________________________               
Марк приоткрыл глаза и глянул на часы.                «Да как же медленно струится время... Всего лишь полвторого. И неужели не засну? Вот чёрт! Да, явно перенервничал вчера во время встречи с банком «Золотой». А кто б не перенервничал? Ещё и угрожали семью достать... Ну нет! Я под их дудочку плясать не собираюсь! И хорошо, что хоть не завтра арбитраж, успею подготовиться....» — и он, прикрыв глаза, опять ударился в воспоминания о прежних временах и о былых баталиях судебных...
                ___________________________________
Так почему же Зинаида вдруг проснулась вором?   
Как выяснилось через много дней, дядя у одного из пацанов-воришек работал в областной прокуратуре. Причём не кем-нибудь — самим начальником отдела!                Он быстро организовал, чтоб дело из милиции немедленно перевели в прокуратуру, а там признали, что поскольку у воров нашли товаров только на пятьсот рублей, то значит только в этом их и можно обвинить. Их тут же отпустили, взяв подписку о невыезде — хищение-то небольшое.
Зато две тысячи шестьсот рублей  (от суммы недостачи в три тысячи сто рублей — отнять пятьсот, в которых воров обвинили) — а это уже самый, что ни есть, крупный размер — «повесили» на Зинаиду Ветрову — она, мол, их украла.                Как доказательство её нечистоплотности в деле имелся список должников, которым отпускала товары без оплаты, а также показания свидетелей, что своего изготовления продукты в сельмаге продавала иногда.
Тут было две огромные нелепицы.                Вот первая из них.                И в следственной , как и в судебной практике давно уж устаканилось, что если воры незаконно проникают в магазин — они ответственны за всё, чего не досчитались ревизоры — за недостачу, значит.                Ведь где они попрятали украденное или куда успели сбыть, пока их не поймали — никто не знает, и установить, частенько невозможно.               
Вторая.                Те нарушения правил торговли (отпуск товара по расписке или продажа собственных продуктов в магазине) могли влечь лишь дисциплинарную, не более, ответственность.             Ну, выговор, или пусть даже — увольнение с работы. Но не тюрьму же или колонию!..
Но, в то же время, всю жёсткую иерархию в прокуратуре никто не отменял. И если сам начальник областной прокуратуры приказал, то следователь из районной, мгновенно взял под козырёк и выполнил приказ.               
Затем был суд, который не посмел противиться прокуратуре.               
Ну а потом вышестоящий суд, не мудрствуя лукаво, суровый приговор — сидеть Зине в колонии четыре года и иск в две тысячи шестьсот рублей  — оставил в силе.                Светланку с Ваней — в детский дом!               
Советский суд — самый гуманный суд в подлунном мире...    
                ______________________________
В тот день Марк Рубин обещал жене сходить поужинать в любимый ресторан — отметить годовщину их знакомства. Пораньше сделав всё, что он планировал, собрался уходить из офиса. И в это время дверь внезапно отворилась, и появился невысокий плотненький мужчина, один глаз у которого был прикрыт:                — Вам добрый день! А Марка Рубина увидеть можно? — спросил он, озирая офис, будто искал кого-то. — Марка Захаровича.                — Увидеть можно. Это — я. — Ответил Марк. — Но только на сегодня я уже закончил. Может придёте завтра?                — Вы Рубин?! Такой молодой?! — А я думал, что вы гораздо старше... но, вижу, ошибался. Я к вам приехал из села Петровского. Серёга Коваленко рекомендовал вас как лучшего адвоката. Сказал, что  вы его освободили прямо в зале суда.  Его за алименты привлекали...                —  Да, помню этот случай. Только сейчас у меня просто нету времени...                — Я вас не задержу, дело простое. Ну, Марк Захарович, пожалуйста, а то мне снова из села пилить придётся. И школу завтра не могу я бросить. Пожалуйста... — мужик сложил будто в молитве руки.                — Ну, хорошо. Если недолго, я вас слушаю. Присаживайтесь. — Иван Сергеевич присел и начал свой рассказ, передавая Марку документ за документом приговор Ветровой Зинаиды, другие следственные и судебные бумаги.                Когда Марк прочитал, что дети Ветровой находятся в детдоме (а дети были его слабостью всегда), он понял, что с супругой ужин придётся отложить на позже. О чём ей и сообщил.          А сам нырнул в пучину так неумело сляпанных и следователем, и судами псевдодоказательств вины несчастной Зинаиды.
Когда же вынырнул, спросил:                — А почему вы раньше не пришли? Теперь только Верховный Суд помочь сумеет, и надо ехать на приём к Зам.Председателя Верховного Суда и он же Председатель уголовной коллегии Верховного Суда. Вы понимаете?                — Да, понимаю. Готов заключить договор.
На ужин Марк всё же попал, хоть и позднее.                Но, к сожалению, из головы не выходили только что прочитанные документы. Ведь на приём в Верховный Суд поехать — не простое дело. Тут подготовить надо бы такую речь, чтобы уговорить, вернее, убедить Верховного судью в том, что все суды: районный и кассационный — грубо ошиблись. Что дело надо полностью пересмотреть и Ветрову освободить.
Весь следующий день Марк работал над будущей  защитной речью, вставляя в качестве бесспорных доказательств цитаты из Постановления Верховного Суда по ранее рассмотренным делам о кражах. К вечеру закончил и, прочитав ещё раз, остался доволен. Звучало убедительно. Через неделю Рубин выехал в столицу.
                ________________________
В приёмную Верховного Суда хоть и попал Марк к девяти часам, но сдал он свою жалобу последним. Другие адвокаты, видно, дежурили ещё с шести часов утра.                «Что ж — первый опыт. Если придётся в другой раз приехать, приеду раньше...» — подумал он, надеясь, что всё же на приём он попадёт.                Ему пришлось весь день прождать в приёмной, и было времени достаточно подумать и понаблюдать.  Марк видел, как одного за другим сидящих рядом адвокатов секретарь Председателя уголовной коллегии звала в заветный кабинет с большой дубовой дверью.          И как уже через пять минут выплёвывала их назад многострадальная двустворчатая  дверь. Почему многострадальная?                Да потому, что адвокаты, с глазами полными надежд, в неё входили, как влетали.                А выходили, нет, скорее выползали, с убитым видом и потухшим взглядом.
И, наблюдая час за часом эту малоприятную картину, Марк начал понимать, что шансов на успех у него — сотая процента. Здесь тоже, видно, царствовал тот пресловутый принцип, который осветил ему в последний день студенчества профессор уголовного процесса: «Стабильность приговоров районных судов», что означает: если народный суд решил, то это правильно и пересмотру не подлежит. Другими обстоятельствами было не объяснить сплошные неудачи коллег, случившиеся прямо сейчас, на глазах Марка. 
«Моё будущее выступление в защиту Зинаиды Ветровой рассчитано на двадцать минут времени. Но в среднем адвокаты проводят в кабинете у председателя коллегии максимум десять ... Мне что, её читать скороговоркой?» — Подумал удручённо Марк.                И тут ему на ум внезапно стали приходить дела, которые известные в России адвокаты выигрывали одной фразой. 
Он вспомнил. Как всего четыре слова, произнесённые юристом Кони, спасли от заключения горбатого мальчишку-гимназиста. Тот обвинялся в том, что поразил ножом своего одноклассника, который на протяжении нескольких лет каждый день приветствовал его словом : «Горбун». Выйдя к присяжным заседателям, защитник много раз приветствовал их четырьмя словами:                «Здравствуйте, господа присяжные заседатели!»                Когда они совсем взбесились от такого обращения и требовали «вывести этого сумасшедшего» из зала суда, Кони сказал:                «А эту фразу я повторил всего лишь тридцать семь раз, делайте выводы...»                Присяжные, посовещавшись, оправдали мальчика. 
Затем вспомнилось дело Фёдора Плевако, который выиграл спор у крупного российского промышленника Саввы Морозова, пообещав произнести всего одну лишь фразу.                Судили бедного священника, растратившего деньги прихожан. Пришла масса народу, и вдохновлённый этим прокурор, произнёс длинную и чрезвычайно эмоциональную обвинительную речь, в которой упирал на то, что человек, имеющий духовный сан, обязан более, чем кто-либо,  блюсти мораль, закон и нравственность.                Савве Морозову и публике, казалось, что раз вина доказана, то наказание, конечно, неизбежно. Поколебать или дезавуировать доводы прокурора — невозможно.                Тогда Плевако обратился к заседателям, сказав одну лишь фразу:                — Люди, этот человек двадцать лет отпускал вам грехи. Отпустите же и вы ему один раз!  — И вздрогнул зал от бури аплодисментов, а присяжные вынесли оправдательный приговор.
«Да, — думал Марк, — но верно говорил профессор: тогда вопрос виновности решали присяжные заседатели, простые люди из народа, нисколько не зашоренные судебной обвинительной системой и не зависящие от неё. Им не грозила потеря тёплых чиновничьих кресел, и, лишь воздействуя на их эмоции, можно было добиться оправдания. Как сделали и Кони, и Плевако. А мне же предстоит встреча не просто с рядовым чиновником, а с высшим — до мозга костей чинушей! И что я смогу сделать?..»
День подходил к концу. Остался один Марк. 17-50! Десять минут до окончания рабочего дня.  И наконец:                — Адвокат Рубин!..
Нет, не влетает, а, скорей, вползает Марк в высокий кабинет. Он видит: за большим столом, заваленным бумагами, сидит уставший седовласый человек в костюме, но без галстука и в голубой рубахе.                Тяжёлый взгляд полуприкрытых глаз скользит по лицу Марка. И тот с предельной ясностью мгновенно понимает,что уж  давно всё решено. Что никакого интереса это дело у председателя коллегии не вызывает, и что если начнёт Марк свою речь, достойную форумов Рима, она в одно ухо влетит, а из другого вылетит. И времени осталось — пять минут!..
Даже не предлагая сесть, взглянув лишь на его фамилию и имя , судья, ткнув пальцем в жалобу, спросил:                — Вы, Марк Захарович, нам сочинили целый юридический трактат, где изложили свои мысли о приговоре Зинаиды Ветровой. Так что же вы хотите сказать лично, того, что в жалобе не указали? И стоило ли это вояжа в столицу?!                «Ещё и насмехается... — подумал Марк, а сердце стиснулось в комок.                Цена его ответа — судьба несчастной женщины и двух её детей.               
И вмиг похоронив свою такую заготовленную пламенную речь, Марк неожиданно для самого себя уверенно и громко произнёс:                — А ничего особенного я может быть и не скажу, товарищ председатель уголовной коллегии. Зато вся наша область: и города и сёла  — после такого приговора вовсю гудят:                — Во жизнь пошла, можно спокойно воровать! Воров-то государство, как детей, жалеет! Они воруют, а всё украденное вешают на продавцов. Ворам — свобода, продавцам — тюрьма! — Марк выпалил всё это одним духом и замолчал, взгляд устремив в окно.                — Что... ты... сказал?! — В глазах у председателя мелькнула молния, а взгляд его пронзил испуганного Марка насквозь.                «Ох, как попрёт меня сейчас! Ещё и жалобу за дерзость накатает. И полечу я из адвокатуры  бумажным самолётиком...» — Мгновенно пронеслось в мозгу.                — Ты говоришь: «ворам — свобода, продавцам — тюрьма, и что воров жалеет государство?» — С искренним возмущением переспросил судья. Марк кивнул.               
А дальше... ему казалось, будто он смотрит кино замедленного действия.                Рука судьи неспешно подвигает листы жалобы Марка. Другая рука так же медленно поднимает ручку, и в правом верхнем углу на первом листе жалобы буква за буквой проявляются слова: «ИСТРЕБОВАТЬ ДЕЛО. ПЕРЕСМОТРЕТЬ!» и заковыристая подпись.
— Вот так-то, Марк Захарович, — с улыбкой резюмировал судья, — удачи вам в делах!
Таким счастливым Марк давно себя не чувствовал.                Он пулей вылетел на улицу. Ему  до чёртиков хотелось петь, кричать и прыгать, чтоб все узнали о его победе. Победе, как ему казалось, добра над злом.
                _______________________________
Тучи в тот день затянули небо над женской зоной так, что даже лучик солнца не мог пробиться, порадовать несчастных зэчек. Позавтракав, отряд, в котором отбывала свой срок Зина Ветрова, построился на утреннюю проверку и на развод в промзону на работу.                Зина смотрела на хмурое небо: «И как там мои крошечки? За эти месяцы, наверное, о мамке уже и думать перестали... Как там в детдоме? Не обижают ли их?» — И вдруг, как неожиданный удар хлыста, окрик начальницы отряда:                — Ветрова! Ко мне!                Прокручивая в голове пару прошедших дней, Зина пыталась вспомнить, что она сделала не так, и что за наказание ей будет? Хотя, какая разница — любое нарушение режима, и об УДО можно забыть.                — Иди за мной! — Коротко буркнула начальница. И снова сердце Зины стучало так, что хоть держи руками: «Куда она меня ведёт?»                — Везучая ты, Зинка! — Вдруг обернулась к ней начальница отряда. — Пересмотрели твоё дело... Выходишь подчистую!                — Куда... выходишь?.. — Аж захлебнулась Зина, глазами поедая женщину, словам которой верить не могла. — Так не бывает...               
И даже когда переодевалась и принимала небольшие деньги и документы, ей всё ещё не верилось. Казалось, розыгрыш, и всё вернут обратно.                А вот когда раздвинулись створки огромных чёрных врат, потом задвинулись назад, оставив Зину за пределами проклятой зоны, она подняла глаза к небу и поразилась — тучи отступили, а в безмятежной синеве небес сияло солнце.               
И в тот же миг двойной детский крик:                — МА-МА-А! МАМА! — Светланка с Ваней обхватили её с двух сторон.                Светланка плакала, а Ваня хохотал. Конечно, Зина заревела тоже.                Она присела и стала часто-часто целовать родные лица, опять же всё ещё не веря, что это правда, а не сон.               
Когда же  все чуть успокоились, и Зина подняла глаза, она увидела стоявшего неподалёку  хоть неказистого, но, господи, какого же родного мужичка, с одним прикрытым глазом:               

— Иван Сергеич?.. Ваня?..