Лабиринт III

Начало тут:
http://proza.ru/2026/01/01/985
http://proza.ru/2026/01/05/986

Глава III. Возвращение

Что-то крутилось вокруг Коры, или она крутилась в чем-то. Но это уже успокаивало.

До этого она чувствовала, нет, знала наверняка, что вся она, ее тело упаковано в маленькую консервную банку, она даже ощущала ее жесткую форму.

Форма была треугольной. Такие банки с импортной ветчиной были в ее детстве. Она банка. И вместе с другими банками, тесно прижатыми к ней в одной картонной коробке, она летела по странному бесконечному темному туннелю с огромной скоростью и неизвестно куда. Куда-то.

Она не знала названия тому, что испытывала во время этого полета. Был ли это страх или отчаянная тоска? Она уже не хотела в этом разбираться. Это было раньше.

А сейчас всё кружилось и никак не могло остановиться. Ей хотелось за что-то зацепиться, ухватиться, чтобы остановить это кружение. Но что это могло быть, она не могла представить. Нечто белое вертелось над ней. Ей непременно надо было понять, что это, чтобы выразить словом.

Ей казалось, как только она определит этому название, оно непременно остановится. Одна точка в этом нечто показалась ей ярче других, плотнее, с желтоватым оттенком. Она еще не совсем была уверена в этом, но сосредоточила на этой точке всё внимание, на которое только была способна.

Точка начала расти и стала похожа на маленький колокол, из которого исходило сияние. Она всё еще не могла понять, что это такое, но ее губы уже начали складываться помимо ее воли:

– Ангел!

Почему «ангел», она не знала. Кружение замедлилось и вскоре прекратилось. То, что было похоже на колокол или на ангела – она и сама не была до конца уверена ни в том, ни в другом, – оказалось стеклянным абажуром лампы, висящей под потолком, с одной электрической лампочкой.

Она услышала противный металлический звук, будто кто-то перебирает столовые приборы в пустой комнате. К этому звуку прибавилось гудение каких-то невидимых аппаратов, звуки шагов, но не рядом, а где-то, возможно в другой комнате. Вслед за этим над ней появилось лицо женщины в белом колпаке. Женщина протянула руки куда-то поверх ее головы и сказала, непонятно к кому обращаясь:

– Зови дежурного! Она проснулась.

Хотелось пить. Подошли сразу несколько человек в белых халатах.

– Она что-нибудь говорила? – спросил мужской голос.

– Да, что-то… Ангел! Она сказала «ангел», точно! – ответил женский.

Теперь врач наклонился над ней:

– Ну, с возвращением!

Он тоже, как и женщина раньше, протянул руки над ее головой, так что перед ее глазами оказалась только нижняя часть его лица: усы, губы, подбородок. Она хотела сказать, что ей хочется пить, но сказала почему-то совсем другое:

– Ну и рот!

Она еще увидела, как этот рот улыбнулся. После этого сразу уснула.

Спина заболела еще во сне. Она открыла глаза и наконец точно поняла, что находится в реанимации. Здесь всё было белым: стены и пол, приборы и оборудование, потолок и плафоны светильников, халаты врачей. Недалеко стояли две незанятые кровати, покрытые белыми простынями; белыми же были тканевые занавеси-перегородки около них, сейчас они были отдернуты. Почему-то от этого ей стало неприятно.

Было утро, а может, день, всё помещение было залито светом. Здание больницы, вероятно, не так давно построенное, имело конструктивную особенность – одна из наружных стен реанимации выполнена целиком из стекла. Она увидела свои руки. Они были привязаны бинтиками к кровати, из них торчали иглы, прикрепленные пластырями, от игл вверх уходили прозрачные трубочки. Там наверху, на железных треножниках, были закреплены стеклянные пузыри с жидкостями. Как же пить хочется!

Она поерзала на кровати, пытаясь принять удобное положение, и поняла, что ослабела невозможно за этот день или дни. Как давно она здесь? Надо было это спросить у кого-то. Она посмотрела вокруг. Как она сразу не заметила? У противоположной стены, ближе к углу, стоял письменный стол. Наверное, это был самый темный угол палаты, потому что на столе горела настольная лампа. За столом сидела медсестра, что-то писала.

– Извините! Не могли бы вы мне дать воды?

Медсестра тут же вскочила, направилась было к ней, но внезапно, словно что-то вспомнив, быстро пошла в сторону двери. Собственно, никакой двери и не было. Это был проем, за которым виднелись такие же белые стены – вероятно, там было еще помещение. Вскоре послышались голоса и в палату вошла медсестра, врач, которого Кора уже видела раньше, с ними человек в белом халате, накинутом на милицейскую форму.

– Доброе утро! – обращаясь к ней, сказал врач.

– Дайте же попить человеку! – ответила она.

Врач выразительно посмотрел на медсестру, та растерянно огляделась и, не придумав, видно, ничего более подходящего, налила воду из крана в раковине, которая тут же и находилась, в какую-то мензурку.

Затем подошла к ней, примериваясь, как бы половчей напоить ее, но тут врач сказал: «Давайте-ка я!» Его руки пахли чем-то медицинским и, очень отдаленно, сигаретами пахли тоже.

Она пила и не могла напиться. Вкус у воды был отвратительный, но и этому она была рада. Кажется, она уже несколько дней испытывала жажду. Несколько дней или… столько она здесь пробыла?

Милиционер начал задавать ей вопросы. Прежде назвал ее фамилию, имя, отчество и посмотрел на нее. Она сказала: «Да, Кора и всё там, что дальше, это я». На другие вопросы отвечала односложно – «да», «нет», совершенно никак не реагируя на суть того, о чем он спрашивал. Врач стоял рядом и очень внимательно разглядывал ее. Когда же он закончил это свое разглядывание, закончились и вопросы. Все отошли от нее.

Она только что, пока они все обступали кровать, хотела, чтобы они отошли, но как только это произошло, почувствовала холод и какое-то надсадное одиночество.

Она то засыпала, то просыпалась. Ей чего-то не хватало. Вот только чего? Может, звука знакомого голоса, который бы сказал… что? Что ей повезло, как сказал милиционер? Она подумала о том, что должна хотеть кого-то видеть или волноваться о ком-то в эту минуту.

Нет, она ничего такого не хотела. Ей нужно что-то другое. Ей не нужен кто-то. Ей просто нужно избавиться от этого чувства пустоты, которое заполняло ее изнутри. Именно сейчас, сию же минуту от него избавиться.

Она ли это вообще? Ее ли это тело, которое регулярно колет иголками теперь уже медбрат, сменивший медсестру? Касается ли ее всё то, что сейчас делают с ее телом, в чем прежде она усмотрела бы недопустимые для собственной стыдливости вещи? Что оно сейчас значит для нее, ее тело, всё опутанное торчащими из него трубками? Зачем оно ей, если оно заполнено только этой вязкой пустотой внутри?

Стеклянная стена реанимации темнела вместе с небом за ней.

Темнели крыши домов, погружаясь вниз, будто тонули. Как бы она потонула вместе с ними, и неважно, что там внизу… Лучше даже, если ничего. Куда же деться от этой пустоты? И так манит эта жажда погрузиться в «ничто».

На столе медбрата горит лампа, он что-то пишет, сидя к ней спиной, и не спешит включить верхний свет. Только бы он еще какое-то время не спешил.

Поморщившись от колющей острой боли в руке, она вытаскивает по очереди иглы капельниц. Теперь надо выдернуть катетер, а теперь надо встать… До стеклянной стены метров пять, может меньше. Ей только надо дотянуться до спинки следующей кровати. Стекло она разобьет стулом, который так кстати стоит близко к стеклянной стене. Наверное, у нее на голове скафандр – такая она тяжелая, ничего, ее можно опустить на грудь, главное, чтобы ноги не подгибались и не дрожали.

Несколько метров – в сущности пустяк на пути к…

Встать она всё-таки смогла, но тут же упала на кровать и сразу же почувствовала на себе руки, много рук, укладывающих ее обратно. Одновременно несколько игл впились в нее. Успокаивающий препарат ей ввели немедленно, безумная тяга в сторону стеклянной стены вдруг разом прекратилась, и ее охватила приятная дремота.

Уже во сне она пошла по какому-то коридору, в котором было очень темно. Откуда-то из глубин этой темноты к ней протянулась мужская рука. Она поняла, что невидимый ей предлагает помощь, он хочет вывести ее из этого коридора. Она хотела схватиться за эту руку, но рука вдруг исчезла.

Она резко проснулась. Всё тот же свет лампы на столе в углу палаты. Она снова, успокоенная, закрыла глаза. Сверху до нее донесся трепет крыльев. Птица! Черная птица опускалась прямо на нее, она уже могла видеть ее маленькие глаза. Птица оказалась большая. Задела своим крылом ее лицо, потом еще раз, потом и вовсе опустила крыло ей на лицо. Первое приятное ощущение от прохлады шелковистых перьев сменилось ужасом от того, что крыло всё теснее прижималось к лицу, не давая ей дышать.

Она хотела крикнуть и открыла рот, но только почувствовала, что перья уже во рту, а никакого звука она не произнесла. Как же ей позвать? Кто избавит ее от этой ужасной птицы. Кто?

– Ангел, Ангел! – закричала она громко, как ей казалось, а на самом деле прошептала – простонала непослушными губами. Звук щелкнувшего выключателя прозвучал как гром. Вся палата залилась ярким светом. Медбрат подошел к ней. Птица исчезла.

Через несколько дней ее перевели в обычную палату, на другой этаж. Она уже могла вставать и даже ходить. Вертикальное положение тела больше не казалось ей естественным, и она ходила, держась за стенку, из опасения, что, если отпустит руку, ее большая (как ей представлялось) забинтованная голова перевесит тело и потащит за собой, прямиком на пол, покрытый серым линолеумом.

Ее навещала мама. Приносила сумки с огромным количеством вкусностей, которые после ее ухода делились между всеми обитателями палаты. Со стороны могло показаться, что мама всё время спешила по каким-то делам. На самом деле ей, вероятно, было нелегко удержаться от собственных умозаключений по поводу случившегося, но врачи запретили говорить с пациенткой на эту тему. Это тяготило ее и делало визиты бесцельными, с ее точки зрения. Сколько раз она предостерегала Кору писать на такие темы, а та не слушала! Напоминать об этом было нельзя, но как забыть, что проигнорированные Корой слова оказались пророческими.

Из милиции больше не приходили. Только однажды Кору попросили прийти в кабинет главврача, где какой-то человек в штатском опять задавал ей вопросы, записывал ее ответы в протокол.

Потом он попросил его подписать. Она взяла ручку. Подержала ее над местом, где должна была поставить подпись, сделала какие-то движения в воздухе над ним, потом попросила чистый лист бумаги, пытаясь на нем что-то изобразить, пока не поняла, что не помнит, даже приблизительно, как выглядит ее подпись.

Это было ужасно.

Она заплакала.