Два письма Федора Чижова к Платону Голубкову

ДВА ПИСЬМА ОТ Ф.В. ЧИЖОВА К П.В. ГОЛУБКОВУ


ЧИЖОВ Фёдор Васильевич (1811–1877) - российский предприниматель, общественный деятель, меценат, надворный советник.

ГОЛУБКОВ Платон Васильевич (1786–1855) — откупщик и золотопромышленник; меценат, коллежский советник.


Отрывок из письма Ф.В. Чижова из Рима к П.В. Голубкову [1]
От 5 Ноября 1843 года.


...Я должен известить вас о деле, началу которого я был первым виновником — именно о картине, которую пишет для вас Серебряков. Позвольте прежде познакомить вас с этим именем. Серебряков один из самых даровитых, самых дельных наших художников, но доселе он почти оставался неизвестным публике, или если и был известен, то только своими превосходными копиями, из которых одна в Академии, другая у Государя Наследника; третью с Тициановой Венеры Герцог Лейхтенбергский купил в подарок Императору. В[еликая] К[нягиня] Мария Николаевна заказала ему головку, но эта маленькая работа, как ни успешно была окончена, не могла его выставить в том виде, в каком он может явиться, и не могла поставить его на то место между нашими художниками, на которое он назначен своим талантом и потом своим дельным изучением. Недостаток средств, великое препятствие для всех, но вряд ли не самое сильное для художника. Надобно часто бывать в мастерских, чтоб вполне с этим ознакомиться; не говоря уже о спокойствии жизни, без которого нет и не может быть художнической производительности, одни натурщицы стоят по 5 рублей в день; — чтоб предпринять большую работу, художнику необходимо надобно быть уверену, что он её кончит. Войдя в художнический мир, я, признаюсь вам, с сжатым сердцем смотрел на то, как прекрасный талант Серебрякова иссыхает над копиями. Единственное средство развиться ему и явиться во всей полноте — начать дельную, а не мелочную работу.
Теперь вы доставили ему эти средства, первый шаг сделан. Позвольте П. В. просить вас, и просить убедительно, даже вовсе не как уважаемого мною человека, но просто, как истинного Русского, не заставлять художника спешить своею работою [2]. Предмет, избранный Серебряковым: Вирсавия, в минуту, когда она пленяет Давида — чрезвычайно трудный для исполнения, именно потому, что тут всё в исполнении. Этою картиною он составит имя и себе и даст нам Русского нового прекрасного художника. — Вы видите, что и назначение требует всего возможного совершенства; это самое заставляет его глубоко обдумать сочинение; он мне показывал до восьми эскизов, коими сам еще не доволен; когда кончится эта первая часть работы, всё остальное пойдет уже быстрее. В случае если б картина вам не понравилась, я в полном убеждении, из всего, что я видел до сих пор вышедшего из-под кисти Серебрякова, ее охотно возьмут в Эрмитаж. Во всяком случае вашими средствами будем мы иметь хорошего художника, а их очень, очень у нас не много. Иванов, который верно приобретёт всеобщую Европейскую славу, к несчастью болен глазами, и дай Бог, чтобы он успел на свой век написать две, три картины.
Вот М[илостивый] Г[осударь] Платон Васильевич, что я обязан сказать вам, и смею просить быть вас снисходительным к моей просьбе: узнав обстоятельства, вы более чем кто-нибудь уверитесь в ее справедливости. Из ваших денег я дал ему только 1000 руб., все остальные у Банкира...


Отрывок из другого письма к N.
от 5-го Ноября 1843 г.


Между прочими моими занятиями была нынешнем летом поездка: в Истрию и Далмацию. Цель ее была осмотреть владения, некогда принадлежащие Венеции; но я приехал на место, и Русское сердце нашло другую цель, более ему близкую. Представь себе, что в дали от родины, ты вдруг слышишь между народом, не забудь — между народом, родные звуки: этого мало, при одном имени Русского, тебя окружают, называют братом, и тебе открыты объятия гостеприимства. Представь еще, что на Западе, вдруг ты встречаешь сельскую Русскую церковь, где служат обедню на Славянском языке по нашим Киевским  книгам..... Надобно всё это встретить так внезапно, так неожиданно, как я встретил, чтоб не иметь сил удержать слез безотчетного восторга….. В Далмации, у всех наших южных братьев Славян, имя Русского соединяется с понятием о всем великом и благородном, — а что происходит между Славянами Греко-российского исповедывания, это и передать тебе трудно. Я был и в Черногории, — первое слово, каким встретил меня Черногорец, вооруженный с ног до головы, первое слово когда он узнал, что я Русский, было: брате. Все приглашали меня, все расспрашивали, любят ли их Русские братья? И все это на Славянском языке, так, что мы могли понимать друг друга. Владыко Черногорский принял меня так ласково, так родственно, как действительного родного. И вдруг в тех местах, куда нет проезду ни на лошади, ни даже на муле, в ущельях гор, неприступных и не доступных никому, кроме самих Черногорцев, мы распиваем шампанское, и возгласы за благоденствие святой земли Русской предлагаются нашими добрыми братьями и единокровными, и единоверными. Как мне досадно, что я не был приготовлен к этому путешествию, еще досаднее, что не везде записывал! Совестно Русским так мало знать Славян….. В Далмации до 80.000 православных; Черногорье все нашей религии; ну пусть еще тут они имеют кое-какие средства, потому, что есть и богатые прихожане; но где было и больно и радостно сердцу, это в одной маленькой, православной деревеньке Перой в Истрии. В этой деревеньке всего 218 (или около этого) душ, они переселились сюда еще в XVII-м столетии из Черногорья, и окружены со всех сторон католиками; сто лет не имели они церкви: им позволено в один день построить ее; там они и молились до 1834 года, когда сбились с силами соорудить храм. Несмотря ни на какие лестные обещания к улучшению их положения, если обратятся к католицизму, они ни чего не слушают и остаются до того верны своей, т.е. нашей религии, что даже дали друг другу обет не жениться на католичках и не выдавать дочерей замуж за католиков. Представь себе быть посреди этой горсти единоверцев! С какою радостно обнимал меня священник, когда я рассказывал о ему торжественных обрядах в наших Церквах, у него слезы катились градом. Господи, говорил он, если б хоть во сне увидеть такое торжество нашей святой, православной религии. В книгах ужасный недостаток; все они истерты и истасканы, многие даже не могут быть употребляемы, a Австрийских, т.е. Униатских, они ни за что не хотят брать; ризы выбойчатые; сосудов почти нет; кресты деревянные; Католики смеются над такою нищетою их церкви. Я непременно на днях же напишу маленькую статейку и попрошу разослать её; может быть найдутся добрые люди, которые вздумают помочь нуждающейся Церкви. Ради Бога рассказывай ты всем своим знакомым о таком прекрасном случае сделать богоугодное дело. Только вот условие: им не нужно денег, с коими ничего сделать не могут; им нужны: книги церковные, утвари, ризы. Спроси себя, если б ты тут был: не забилось ли бы твое русское сердце, а у меня оно настоящее и истинно русское ...

ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКЦИИ «МОСКВИТЯНИНА»:
1. С удовольствием помещаем эти отрывки, свидетельствующие о патриотических, благородных действиях достопочтенного гражданина Московского, П.В. Голубкова, о котором было уже известие в Москвитянине, по поводу основанной им церкви на золотых приисках в Сибири. Ред.
2. Мы имеем многих других художников, даже в Москве, например Г. Живаго, товарища Серебрякова. Задавая им работы, чего давно уже не делают наши аристократы, отдающие свои капиталы на жертву ветротленной моде, господин Голубков приобретет себе титло покровителя художеств и подарит Отечеству может быть знаменитые картины. Ред.

(Москвитянин. 1844. № 2. Разные известия. С. 625–628). 



ПИСЬМО ОТ Ф.В. ЧИЖОВА К Г. ГОЛУБКОВУ
Из Ровоньо от 4 Сентября 1844.


М. Г. Платон Васильевич!
Слава Богу, Бог привел мне кончить начатое вами и вами совершенное истинное Христианское дело в пользу Перойской церкви. Третьего дня я вручил им все вещи, третьего же дня они были разобраны и разложены на столах в церкви, а вчера освящены в присутствии всего народа, и священник в новых ризах, на великом выходе, громогласно молил о здравии: Платона и Марии. Рассказывать вам чувства Перойцев я не в состоянии и не мне описать их; но я вам расскажу, как всё было привезено и ими принято. Консул наш взялся на себя доставить их мне в ближайшую к Перои гавань, т.е. в Фазерну или Ровоньо; он прислал в последнюю; хоть и говорил, что это будет сделано в один день, но на деле оказалось, что мне пришлось жить в Перои целые три дня. В понедельник утром, т.е. 21-го нашего Августа, нарочно посланные из Перои привезли на барке все вещи: народ был в ожидании, священник с раннего утра стоял на берегу, и издали предсказывал прибытие барки. Ветер был сильный, и около получаса хлопотали, чтобы причалить к берегу. Наконец все благополучно было вынуто на берег, и перенесено прямо в церковь; там при мне вскрыли ящики, я между тем заготовил список всему, по оному приняты были вещи; в них расписались: Священник и избранные от общества. Народ теснился, и при всякой новой вещи многие вскрикивали от удивления. Разумеется, видя тут одного меня, они приписывали всё мне, и мне надобно было толковать каждому и не один раз, кто их благодетели. Все знают ваше и Марьи Ивановны имя и по своему по древне-Славянскому обычаю, никак не могут называть полным именем, а добрый господин Платон и супруга его Мария, или Васильевич. Многие женщины подходили ко мне, и простыми выражениями просили передать вам свою благодарность; одна говорит: «Да украсит Господь так его душу, как он украсил бедный храм наш»; другая: «Наши слезы и молитвы и детей наших и детей от них в роды родов пойдут к Богу молиться за наших благодетелей». Я вам говорю, что это такой праздник, какого редко случится увидеть в другой раз, и девизом его были имена: ваше и Марьи Ивановны. Как немного всё поутихло, один зажиточнее других, человек много езжавший позвал нас к себе, и там за бутылкою хорошего их вина (мускатного) все толковали и расспрашивали меня об вас, то по-Славянски, то по-Италиянски. К стыду моему должен я признаться, что последний был для меня легче, нежели язык Праотцев, особенно потому, что он довольно испорчен в Истрии, хотя в Перои сохранился лучше. Часов в 6 Священник пошел служить вечерню, велел ударить во все; хотя этих все всего три колокольчика, и то один разбитой. После он со слезами умиленья говорил, как ему было радостно, что народу набралась полная церковь, что редко бывает, потому что надобно кому-нибудь оставаться дома. После вечерни он объявил, что на другой день с утра начнется служение, сначала заутреня, потом освящение всего присланного, и после обедни с молебствием о здравии украсителей и ревнителей (это его слова) храма, что бы все стар и мал, как мужеский так и женский пол, собрались на молитву. Так и сделалось вчера, и в Перои вдруг простой день стал праздником: в маленькой церкви засветили до 60 свеч пред всеми образами, и все единодушно молились за здравие тех, кому они обязаны всем этим. После обедни многие приходили ко мне, и так, как я всех их зову брате, они тоже меня зовут брате Федор, и беспрестанно обнимают. После обеда многие приходили, особенно Католические Священники из соседних городов Фезоны и Денежа, и все единогласно говорили, что не видали такого богатства....

Москвитянин. 1844. № 11. Славянские известия. С. 248–250.

(Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой)