Хрустальный шлем Протея. гл. 11

11. Госпожа Аиша


После исчезновения богини, комиссар Конфеткин какое-то время стоял на берегу заводи, словно вкопанный. Потом он поднял с земли волшебный камень и посмотрел на Багиру. Та сидела на задних лапах и глядела на него умными немигающими очами.

– Ну, что, Багира, – сказал он кошке. – Приступим?

Багира не возражала.

Конфеткин потер камень ладонью и произнёс: «Афродита Амурская, верни Багире её человеческий облик».

Едва он вымолвил эти слова, как кошка превратилась в красивую чернокожую девушку.

Конфеткин смотрел на неё во все глаза в немом восхищении.

Много повидал он на своём веку красавиц, (взять хотя бы ту же госпожу Бебиану, или же Афродиту Амурскую, не говоря уже о его жене Маше!) но подобной этой ему ещё не доводилось видеть никогда.

То была цветущая темнокожая девушка с характерными для негроидной расы припухлыми нежными губами и с прямым, чуть приплюснутым носом. Вьющиеся над её гладким тёмно-оливковым челом волосы были уложены своеобразной пышной шапкой, оттеняя нежный овал лица; чёрные, с чуть зеленоватыми искорками, глаза светились спокойствием и умом. Одета она была в прекрасное тёмно-зеленое платье, подчеркивающее всё великолепие её стройной фигуры. На лбу у девушки сиял бриллиант в филигранной оправе, а тонкую нежную шею обнимало золотое колье. От неё исходили флюиды неповторимого женского очарования. Было во всем её облике нечто божественное, величественное, очевидно, унаследованное ею от бога-отца, и какая-то почти неземная кротость, взятая, как видно, от её матери. 

И тут случилось то, чего комиссар никак не ожидал. Багира робко приблизилась к нему, смиренно опустилась перед ним на колени и, припав к его стопам, вознамеривалась облобызать его грязные кроссовки – чего он, конечно же, позволить ей никак не мог. 

– Да ты что, Багира! – вскричал он, отскакивая от неё, словно ужаленный. – С ума сошла, что ли? 

– О, Витя! – со слезами благодарности на очах вымолвила девушка, простирая к нему руки. – Ты вернул мне человеческий облик! Отныне я – твоя рабыня! 

– Да ты что, Багира, ты что, совсем свихнулась, – возмутился Конфеткин. –  Какая ещё рабыня?! Какая рабыня? А ну, поднимайся сейчас же с колен, и не смей больше никогда этого делать. 

С превеликою неохотой красавица подчинилась.

– Витя, – пролепетала она, поднявшись на ноги и стыдливо потупляя очи долу. – Делай со мной всё, что захочешь. Я перед тобою в неоплатном долгу.

– В каком долгу? Забудь и думать об этом, – проворчал комиссар. – Никакого долга у тебя передо мной нет и быть не может. Глупости всё это.

– Нет, не глупости, – возразила ему девушка. – Ты мой Бог, а я твоя рабыня.

– Багира, перестань сейчас же! Прекрати нести всю эту чушь. Лучше скажи, что нам делать дальше?

Этот вопрос слетел с его языка прежде, чем он успел осмыслить его.

Красавица сдвинула плечами, и вся её поза выражала величайшее смирение и покорность судьбе.

– Ты мужчина – тебе решать… – пролепетала она.

¬– Хорошо. Но чего хочешь ты?

Она вдруг всхлипнула – словно обиженная девочка, губки её дрогнули, и она жалобно пролепетала:

– Я хочу к маме!

По её щекам заструились слёзы. 

– А где твоя мама?

Она подняла палец вверх:

– Там! На небесах!

Ох, права, и как же права была, однако, Афродита Амурская, предупреждая его: «бойся своих желаний, ибо ты никогда не знаешь, куда они тебя заведут». Вот, он расколдовал Багиру, и что же дальше? Об этом следовало подумать заранее, а не действовать наобум Лазаря.

Отвести Багиру к её отцу и – что самое скверное – к её мачехе, которая постоянно третировала её, а затем превратила в кошку? Об этом даже и думать не хотелось. Да и где их теперь отыскать? И, к тому же, надо ведь возвратить богине её волшебный камень – следственно, нельзя отлучаться от водоёма ни на шаг. 

Плюнуть на всё и воротиться в свой прекрасный мир, истратив на это второе желание? А Багиру что же, оставить куковать на берегу? Бросить девушку на произвол судьбы после того, как ты возвратил ей человеческий облик? Нет, на это он тоже пойти не мог. 

Багира, казалось, читала в его сердце, словно в раскрытой книге и она покорно ожидала своей участи.

– Ладно, – наконец вымолвил Конфеткин и решительно взмахнул рукой. – Отправляемся к твоей маме, а там – будь что будет. Бог не выдаст, свинья не съест...

Девушка взглянула на него с благодарностью.

Делая вид, что не замечает этого, Конфеткин потёр ладонью волшебный камень и произнёс: «Афродита Амурская, перенеси нас, пожалуйста, к маме Багиры госпоже Аише».

Едва эти слова слетели с его губ, как около них возник оплетенный канатами воздушный шар нежно-лимонного цвета, на которых висела корзина для воздухоплавателей. Корзина эта, или, лучше скажем, гондола, была привязана к металлическому крюку, вбитому в землю.

– Ну, что, двинули, что ли? – бодрым тоном воскликнул Конфеткин и, не дожидаясь ответа Багиры, взобрался в корзину. Девушка последовала за ним. Конфеткин подкрутил вентиль подачи топлива, увеличивая струю пламени, бьющую в разверстый зев воздушного шара. 

– Ну, с Богом! – произнёс он и отвязал канат, удерживающий аэростат на земле. Корзина качнулась и стала взмывать вверх.

Воздушный шар поднимался в небо.

Вот они уже достигли высоты горного кряжа и Конфеткин, размахнувшись, бросил в тихие воды заводи волшебный камень Афродиты Амурской и тот, вспыхнув в воздухе, как маленькое солнце, канул в глубину водоёма. 

Через некоторое время горная цепь осталась внизу – они поднимались все выше и выше. Дул свежий ветерок и небесным путешественникам становилось, пожалуй, даже и зябко. Под ними пролетали стаи журавлей, и они с Багирой видели размеренные взмахи их могучих широких крыльев, и слышали волшебное, ни с чем не сравнимое, курлыканье этих великолепных птиц. Но вот аэронавты вошли в зону пушистых облаков и, выйдя из неё, устремились в стратосферу. И тут под ними появились два преследователя – два ужасных дракона! Они гнались за ними, словно выпущенные с земли ракеты, вытянув шеи и выставив перед собой когтистые лапы, изрыгая из своих разверстых пастей струи дыма и огня. Не теряя хладнокровия, комиссар Конфеткин выкрутил вентиль подачи топлива до отказа, увеличивая форсаж и придавая полету аэростата максимально возможную скорость. Они стремительно возносились к небесному куполу, но и драконы тоже не зевали, и небесным путешественникам казалось, что эти твари вот-вот дотянутся до их корзины своими кривыми острыми когтями, либо испепелят их своим огнём, и… и вдруг, словно наткнувшись на некую невидимую преграду, драконы кувыркнулись в воздухе и полетели вниз, к земле, точно подстреленные охотником грифы. И в этот момент комиссар, сам не ведая, каким образом, вдруг ясно осознал – то была максимальная высота, на которую было позволено подняться в этом мире всякой крылатой нечисти.

Короче сказать, наши отважные воздухоплаватели благополучно избежали встречи с ящерами – кто бы там их не послал, Белиал, или же даже сам Вельзевул и это, конечно же, не могло не радовать их. 

И вот аэронавты подлетели к небесному куполу, и их летательный аппарат вошёл его мягкую тягучую субстанцию, словно в синее желе, и, пройдя сквозь него, они оказались в мире ином – на небесах. 

И Конфеткин с Багирой узрели перед собой как бы некую прозрачную перегородку, за которой лежали воды мирового океана. И путешественники вылезли из гондолы и, взявшись за руки, словно малые дети, подошли к невидимой стене, и увидели за нею подводный холм, осиянный лучами новых небес, струившимися сквозь толщу воды, на котором стояли сказочные хаты. И с макушки холма к её подошве спускалась тропинка, и она ветвилась многими исхоженными стежками, по которым ходили подводные люди. И этот удивительный мир был населен всевозможными морскими существами, и вода была в нём прозрачной и имела синеватый оттенок небес. И повсюду, насколько хватал глаз, плавали красивые разноцветные рыбы и черепахи и другие представители морской фауны, и не было среди них ни одной хищной либо злобной твари.

И комиссар Конфеткин, подойдя к стене и сложив руки рупором, стал кричать в океан:

«Госпожа Аиша! Госпожа Аиша».

И они с Багирой, продолжая держаться за руки, точно малые дети, переступили невидимую стену и очутились в океане. И, как это ни могло бы показаться странным, в нём они могли дышать и двигаться точно также, как и на суше.

И, стоя у подошвы подводного холма, они увидели, как с его вершины снисходит по тропе величавая женщина необычайной красоты. И на ней была медового цвета чалма, увенчанная бледно-зелёным драгоценным камнем, и её фигуру облегало элегантное платье золотисто-горчичных тонов, и запястья её красивых холенных рук украшали золотые браслеты. И была она столь разительно похожа на Багиру – и лицом, и телом, и какой-то своей внутренней кротостью и добротой – что Конфеткин сразу же распознал в ней госпожу Аишу, хотя до этой поры ему и ни разу не доводилось видеть её.   

И Багира вырвала свою ладонь из его руки и устремилась к матери. И Конфеткин наблюдал, как мать и дочь спешат навстречу друг другу, и как где-то на середине пути они сошлись, и Багира бросилась в объятия матери, и прильнула к её груди, и госпожа Аиша обняла её, и стала нежно гладить по голове и по плечам свою ненаглядную дочурку. И Конфеткин ещё некоторое время постоял на месте, дабы не мешать их встрече, а потом начал подниматься к ним по тропе. 

И когда он приблизился к женщинам, Багира полуобернулась к нему, лучась от счастья, и сказала матери:

– Мама, а это Витя. Он расколдовал меня после того, как эта злая Кларида превратила меня в кошку, и это только благодаря ему мы и смогли встретиться тут с тобой.

Госпожа Аиша одарила комиссара мягкой улыбкой и произнесла тягучим, как мёд, голосом:

– Мы очень признательны тебе за это, о, Витя. И мы перед тобой в неоплатном долгу.

Ну вот, подумалось Конфеткину, начинается… уж не хочет ли и эта женщина стать моей рабыней?

Между тем госпожа Аиша глядела на него своими добрыми очами:

– Ах, какой славный парень, а! Какой славный парень! – она покачала головой в знак своего восхищения. – Статный, красивый, смелый! Лучшего мужа, дочка, я не могла бы тебе и пожелать.

– Ах, мама, – возразила, конфузясь, Багира, – какие глупости ты говоришь… Ведь он же женат… 

– Увы, – вздохнула госпожа Аиша. – Такие парни, как он, всегда нарасхват. Так уж повелось в этом мире. А нам остаётся лишь одна шелупонь вроде Ламы и ему подобным.

Дабы уйти от этой щекотливой темы, Конфеткин поспешил перевести беседу в более безопасное русло:

– А вы знаете, вы очень похожи на свою дочь, – сказал он госпоже Аише. – Я сразу узнал вас, как только увидел.

Эти слова пришлись женщине явно по вкусу, и она вся так и расцвела от удовольствия.

– Да уж, моя дочурка красавица, каких во всём свете не сыщешь... – с горделивыми интонациями в голосе произнесла госпожа Аиша. – Тут уж ничего не скажешь.

– Как и её мать, – вставил Конфеткин, резонно полагая, что маслом каши не испортишь.

Это замечание также попало в цель – госпожа Аиша осталась им весьма довольна.

Что ж, женщина всегда остается женщиной, подумал Конфеткин. Даже и вознесённая на небеса.

– Ну, что ж мы стоим? – произнесла госпожа Аиша. – Идём же.

– Куда? – спросил Конфеткин.

Госпожа Аиша приподняла палец над головой:

– Туда.

Они стали подниматься вверх по тропе.

Тропа эта оказалась достаточно широка для того, чтобы женщины могли идти по ней бок о бок, а комиссар, с охристой торбой, свисающей с его плеча, следовать за ними в их кильватере. Через некоторое время они достигли поверхности океана, и их головы – сначала женщин, а затем и Конфеткина – стали выступать из воды.

Ступая по мелководью, они вышли на берег и – что было удивительнее всего – остались сухими, как утки!      

Таком-то вот образом комиссар Конфеткин оказался на небесном острове, с двумя очаровательными темнокожими женщинами, унесенный неведомой силой со своей прекрасной матушки-земли. 

Дул свежий бриз, и над ними висело синее, почти что безоблачное, небо, и за их спинами простирался безбрежный океан, и волны с мягким шорохом набегали на песчаную отмель, а впереди тянулась живописная горная гряда, и на поросшем пальмами утесе стоял красивый уютный домик, похожий на некий сказочный замок. И они шагали к этому домику, и им по пути встречались местные жители, и все они были очень приветливы и добры. 

Позже, вспоминая все перипетии этого своего приключения, комиссар Конфеткин силился воссоздать в своей памяти облики всех этих людей, их слова, жесты, улыбки, но всё виденное им слилось в некие неясные образы, как это иной раз случается после пробуждения, когда ты пытаешься вспомнить детали увиденного тобою сна, но они ускользают от тебя, и в тебе остаётся лишь общее впечатление.

То же самое произошло и с комиссаром Конфеткиным.

В его душе сохранилось ощущение чего-то светлого, хорошего, чистого, солнечного, мирного и прекрасного, но что это было конкретно и как это можно было бы охарактеризовать словами, этого он объяснить бы не сумел.   

Итак, Конфеткин и его темнокожие спутницы поднялись по извилистой тропинке к дому на горе, прошествовали вглубь двора меж затейливых клумб с цветами и какими-то декоративными кустами, и Конфеткин увидел в глубине сада человека в бакенбардах, лет тридцати пяти, занимающегося подрезкой растений. К одной из пальм была прислонена его трость, а сам он был в цилиндре, бежевых перчатках и в щегольском сюртуке по моде 18 века. Впрочем, Конфеткин не успел рассмотреть его как следует –только лишь скользнул по нему взглядом. 

Они поднялись на веранду дома…   

Веранда эта была опоясана красивой деревянной балюстрадой, и на дощатом, с охристыми прожилками, полу, под тростниковым навесом, стоял плетённый из лозы стол и четыре плетённых же стула. Чуть поодаль находились буфет, кухонный столик и газовая плита. Повсюду царили чистота, порядок и уют, каждая вещь лежала на своём, строго отведённом ей месте – вне всякого сомнения, то была территория, на которой доминировала женщина.

Госпожа Аиша предложила им усаживаться за стол, а сама подошла к балюстраде и, перегнувшись через перила, кликнула:

– Иван Степанович! Иван Степанович!

Спустя минуту на веранде появился представительный мужчина уже в значительных летах, с благородной осанкой, с весьма приятными чертами лица, с поседевшей окладистой бородкой, острыми серо-голубыми очами, и с гривою львиных бледно-золотистых волос, красивыми волнами, ниспадавшими на его уши и шею. На нём был ладно скроенный тёмно-коричневый сюртук с галстуком-бабочкой, пепельно-серые брюки, штиблеты в тон сюртуку, и во всем его облике, в манере держаться чувствовалась некая породистость, основательность, солидность. Без всякого сомнения, такой импозантный мужчина производил немалое впечатление на женщин – где бы они ни находились, на небесах, иди на Земле.

– Иван Степанович, – с ласковой улыбкой обратилась к нему госпожа Аиша, – сделай-ка нам, голубчик, чаю.

– Слушаюсь, Аиша Абиговна, – почтительно склоняя голову, отвечал ей голубчик Иван Степанович. – Ай момент.

Иван Степанович подошёл к кухонному столику и принялся приготавливать чай. Багира и Конфеткин тем временем расположились за столом, причём комиссар уселся спиной к задней стене веранды с широкой застеклённой дверью с таким расчетом, чтобы можно было любоваться видом на океан. Свою торбу он опустил на пол, у своих ног. Распорядившись насчет чая, к ним присоединилась и госпожа Аиша.

За окном простирались воды бескрайнего океана, где-то вдали белел одинокий парус, и на синем небе кое-где висели пушистые клочья облаков. Конфеткин завороженно смотрел на морской пейзаж, вдыхал свежий бриз, наполненный запахами йода, и на его устах блуждала мечтательная улыбка. У него создалось ощущение, будто бы он находился у себя дома, в кругу своей семьи… 

– Нравится? – спросила у него госпожа Аиша.

– Да, – выдохнул Конфеткин. – Очень!

Они помолчали немного, и ему казалось, что каждый из них боялся спугнуть эти драгоценные мгновения благословенной тишины. Наконец комиссар набрался храбрости и нарушил молчание.

– А что там, Аиша Абиговна? – он поднял палец.

– Где?

– Ну, там, на этих небесах? Есть ли там жизнь, как вы считаете?

– Кто знает… – с кроткой и немного печальной улыбкой ответила ему госпожа Аиша. – У Бога обителей много…

– Но сами-то вы как думаете? 

– Полагаю, что есть.

– А почему Вы так полагаете?

Госпожа Аиша сдвинула плечами:

– Ну, я не думаю, на наш мир – это уже последняя ступень на лестнице Бога. Наверняка, должны быть и другие, ещё более совершенные миры. Но, впрочем, – тут же поправилась она, – что я могу знать о таких вещах. Ведь я всего лишь глупая необразованная женщина…

– И какие же это миры, как, по-вашему, Аиша Абиговна?

– Ну, я полагаю, что это такие миры, в которых всем правит любовь.

Конфеткин согласно качнул головой, ибо эти её слова были созвучны и его мыслям.

– А как вы вознеслись на небеса, Аиша Абиговна? – продолжал расспрашивать Конфеткин. – Тоже, как и мы, прилетели на воздушном шаре?

– Нет.

– А как?

Она посмотрела на него своими лучистыми, полными невыразимой любви очами.

– Эх, Витя, Витя… – вздохнула госпожа Аиша, печально покачивая головой, – мальчик ты мой… Как же тебе всё это объяснить… ты, конечно, человек добрый, отзывчивый, благородный, тут спору нет…  но может ли даже и самый благородный, и самый отзывчивый юноша понять, что такое израненное сердце матери? Можешь ли ты, хотя бы в малой мере, постичь то страдание, то горе, то отчаяние, когда она видит своего ребёнка, обращенного злой мачехой в низменное животное, в чёрную кошку? Ох, не дай тебе Бог испить эту горькую чашу, Витя, не дай Бог! После того как эта коварная, лживая и злая ведьма Кларида околдовала мою дочь, я готова была руки на себя наложить. И вот лежу я как-то ночью в постели, точно безжизненное бревно, с иссушенным от слёз лицом и омертвевшей душой, как бы в некой прострации, и вдруг гляжу, спускается ко мне в горницу царица небесная в свете великом. Но не в том свете, Витя, какой мы видим в нашем мире от какого-нибудь светила, а в мягком, нежном, обволакивающем неизъяснимой любовью. И молвит мне царица небесная: «не печалься, Аиша, голубушка ты моя, сердце моё, и не убивайся так сильно по своей дочери. С нею всё будет хорошо. Уж скоро явится отрок из твоей древней прародины, и он вернёт Багире её прежний облик». И обняла она меня, словно мать родная, и так мне стало хорошо в её нежных объятиях, и я как бы растворилась в них как маленькая капелька воды в безбрежном океане любви. А как очнулась – вижу себя в этом доме на берегу моря…

Бесшумно, точно призрак замка Моррисвилль, возле них, с подносом в руках, возник Иван Степанович.

– Извольте откушать чаю, – произнёс он приятным бархатистым голосом и принялся расставлять на столе фарфоровый сервиз, состоящий из сахарницы, чашек, чайничка, ложечек, блюдец с пряниками, вареньем и прочими лакомствами. Затем он разлил по чашкам душистый чай и замер в ожидании дальнейших распоряжений.

– Благодарствую, голубчик, – кивнула ему госпожа Аиша. – Ступай.

Иван Степанович почтительно склонил убеленную сединами голову и удалился.

Во время этого эпизода с сервировкой стола Конфеткин почувствовал себя как-то не в своей тарелке. Заметив это, госпожа Аиша спросила:

– Тебя что-то смущает, Витя?

Комиссар поколебался немного, а потом ответил:

– Если честно, то я не привык, чтобы меня обслуживали, да ещё к тому же и такие пожилые люди. Разве что в каком-нибудь кафе. Ведь мы с Багирой и сами могли заварить чай, не так ли? Зачем же было напрягать этого человека, который мне в отцы годится?

– Могли-то, могли… – с улыбкой согласилась с ним госпожа Аиша. – Но… видишь ли, ему это необходимо…

– Необходимо?! – изумился Конфеткин. – А почему?

Госпожа Аиша отхлебнула из чашки чаю и метнула на своего гостя лукавый взгляд:

– А знаешь ли ты, Витя, кем был Иван Степанович в прежние времена, до того, как попал сюда?

Конфеткин сдвинул плечами:

– Понятия не имею. Но, по всему видно, что он не из простых, наверное, вращался в высших слоях общества.

– Вот именно, – кивнула госпожа Аиша. – Светский лев! Властитель дум! Знаменитый писатель, широко известный не только в России, но и далеко за её пределами! Человек самых передовых либеральных воззрений, проповедующий всеобщее братство и равенство. И в то же время – богатый помещик, владевший тысячами крепостных душ, имевший многочисленную челядь, разных там Дуняш, Матрён – одним словом, человек значительный, живший в полное своё удовольствие и при этом бунтарь! Революционер!

Показалось ли Конфеткину, что она подмигнула ему?

– И? – он слегка приподнял бровь.

– И вот теперь он вынужден прислуживать какой-то необразованной негритянке, бывшей прислуге Протея, которая вдруг заделалась госпожой! И кто? Он! Он! Прославленный беллетрист! Сановник! Вельможа! Да можешь ли ты, Витя, хотя бы на секундочку вообразить себе, как бунтует при этом его гордыня, какие ядовитые змеи язвят его сердце? Ведь это он раньше по-барски снисходительно говаривал всяким там своим Дуняшам да Матренам (за права которых он, между прочим, так отчаянно боролся) сделай-ка, голубушка, мне то-то и то-то, а теперь какая-то там чернокожая Аиша командует им!

– Н-да… – протянул Конфеткин с задумчивым видом. – Ну, если смотреть на всё это под таким ракурсом…

– А под каким же ещё ракурсом прикажешь мне на это смотреть? Он-то, пока не попал ко мне в услужение, даже и вообразить себе не мог, какие бесы водятся в его сердце. И как это тяжело прислуживать тому, кто ниже тебя во всех отношениях, прекрасно осознавая, что ты неизмеримо выше и по уму, и по образованию, и по тонкости своего воспитания и чувств. И как бунтуют и рвут на части его сердце взбешенные змеи, когда он, почтительно склонив передо мной голову, произносит: «Слушаюсь, Аиша Абиговна. Ай момент». 

– Выходит, Иван Степанович проходит у вас тут курс психотерапии? – проронил Конфеткин.

– Лучше сказать, курс самоочищения, – поправила госпожа Аиша. – В этом мире его задача – усмирить свою гордыню. Выкорчевать из своего сердца все тернии, все волчцы и получить здесь тот бесценный опыт, без которого ему дальше хода нет.

– Ну, а тот, второй, в цилиндре и в бакенбардах? Он что, тоже усмиряет тут свою гордыню, подстригая в саду кусты?

– Ну, что-то в роде того… 

– И кто же он?

– Повеса и дуэлянт. Поэт, который явился к нам на гребне славы. Впрочем, не из богатых, хотя тоже из дворян и тоже из вольнолюбивых. Но всё это, Витя, в прошлом. Ныне он – мой садовник.

– А почему же не прислуга, как Иван Степанович?

– Не потянет… – госпожа Аиша помотала головой. – Нет, нет, этот крест ему не по плечу… Слишком уж он вспыльчив и амбициозен.

– Понятно…

Показалось ли комиссару, что Багира время от времени бросала на него взгляды, исполненные немого обожания? Но как только он пытался поймать её взгляд, она тут же отводила глаза…

Похоже, вся эта молчаливая игра взглядов не укрылась от внимания её матери.

– Да пей, пей чай-то, – сказал госпожа Аиша комиссару Конфеткину. – А то остынет. Совсем я своими бабскими разговорами тебе голову задурила. Дочка, а ты что же не ухаживаешь за гостем? Небось, за всё время его одиссеи у него и маковой росинки не было во рту.

Багира сконфуженно пододвинула ему тарелочку с со сластями:

– Ешь, Витя… Вот, попробуй-ка это…   

Голосок у неё был очень нежный и чуть сдавленный от волнения.

Конфеткин отпил из чашки ароматного чаю, взял с блюдца пирожное и принялся его жевать. Оно оказалось очень вкусным. Некоторое время они молча чаёвничали, наконец комиссар отодвинул от себя пустую чашку и произнёс:

– И ещё я хотел бы у вас спросить, Аиша Абиговна… 

– Да?

– Будучи там, в Блэкфилде, – он потыкал пальцем в пол, – я слыхал от одного уличного фонаря, будто бы у них в древние времена ангелы мыли небесный купол, но затем бросили это дело, и с тех пор люди сидят там во мраке и у них повсюду стоит ужасная вонь.

– Ну, да, – сказала госпожа Аиша. – Так оно и есть… И что?

– Вот я и подумал, а нельзя ли это дело как-то поправить?

– Что поправить?

– Ну, помыть их небо, например…

– И каким же это образом?

– Ну… я даже не знаю… быть может, связаться как-то с этими ангелами, или с их начальством и попросить их опять вымыть небосвод.

– Зачем?

– Как зачем? –  удивился Конфеткин. – Чтобы тамошние обитатели не сидели во мраке, и чтобы у них там так не смердело, зачем же ещё?

Госпожа Аиша посмотрела на комиссара с задумчивым видом. 

– Ты что же, действительно полагаешь, что ты умнее Бога, – наконец проронила она. – И что ты любишь людей сильнее, чем Он?

Конфеткин вскинул ладони перед собой, с негодованием отвергая это предположение:

– Я этого не говорил!

– Но подразумевал. Считал, что Господь не знает, что людям полезно, а что нет без твоих мудрых подсказок.

– А что плохого в том, если люди будут жить в свете?

– Ничего… Но только хотят ли они жить в свете? А если не хотят, а? Не желают! Предпочитают жить во мраке, в своей среде обитания? Что тогда? Ты что же, желаешь насильно сделать их счастливыми? А если свет им несносен, если они испытывают в нем ужасные мучения и бегут от него в самые глухие и потаённые норы? Тогда как? 

– Но почему?

– Да разве ж фонарь не объяснил тебе этого?

– Ну, он начал было, но тут появились два прибабахнутых балабола и устроили между собой потасовку. 

– Ну, так вот Витя, очистить небо – это не так-то просто. Люди должны отмывать свои сердца от всякой лжи, ненависти и прочей скверны, а ангелы, по мере просветления их сердец, смывать грязь с небес. Так что за всем этим стоит долгий и кропотливый труд.

– Но почему же никто не объяснил этого людям?

– Объясняли. Много раз объясняли. Господь то и дело посылал им посланников, но никто не желал слушать их. Одного, дабы не мешал им жить по-скотски, распили деревянной пилой, других побили камнями. И всякий, кто приходит к ним с благой вестью, был оплеван ими и убит.

При последних словах госпожи Аиши Конфеткин прочувствовал, что его неодолимо клонит ко сну. В голове тяжело, словно грохочущие вальцы прокатного стана, ворочались слова: «…был оплеван ими и убит… оплёван и убит… оплёван и убит…». И его сознание стали заполнять какие-то смутные грёзы; и ему привиделось, будто бы он спускается с плоской кровли зиккурата в необъятную черноту ночи, и страх гложет его сердце, и он оказывается на земле, и видит в полумраке чёрную кошку с большими зелёными очами, горящими тьме, но вот она превращается в темнокожую красавицу, и он идёт с ней куда-то по дороге, и они оказываются на цветущей лужайке, и он в изнеможении валится на землю средь душистых трав, и засыпает, очень крепко засыпает, и ему снится в этом сне на лужайке, что кто-то легонько теребит его за плечо, и он полагая, что это его будит тигротавр Протей, с усилием разлепляет очи и обнаруживает себя сидящем в  кресле, у себя дома, а сбоку от него стоит его Маша, и нежно обвивает его за шею, прижимаясь к его плечу теплой податливой грудью и шепчет ему на ухо:

¬– Ну, что, соня-засоня? Проснулся уже, наконец?

Конфеткин протирает глаза.

– А… Это ты? – с недоверием бормочет он.

– А кто же ещё?

Она улыбается ему своей доброй улыбкой:

– И давно ты пришёл?   

– Не знаю. Похоже, я малость прикорнул.

– Я заходила минуту назад – и тебя не было. И что-то не слыхала, чтобы ты приходил. Ты что же, научился проходить сквозь стены? 

– Похоже на то, ¬– пробормотал он.

– А лимоны ты купил?

– Какие лимоны?

– Ну, я же просила тебя заскочить на рынок и купить лимоны. Забыл?

– А-а… – морща лоб, сказал Конфеткин. – Да… Точно…

Он опустил взгляд, и увидел у подножия кресла свою охристую торбу.

– Посмотри-ка в сумке, – сказал он. – Они должны быть там.

Супруга присела на корточки, раскрыла торбу и извлекла из неё хрустальный шлём.

– Ой, а это что такое?! – воскликнула Маша, поднимаясь со шлемом в руках и с интересом осматривая реликвию.

– Это… ¬– с недоумением хлопая глазами, произнёс Конфеткин. – Это шлем Протея.

– Какого Протея?

– Потом, потом расскажу, – пробормотал комиссар, потирая виски.

…Так, значит, всё это был не сон… всё это происходило в действительности… – понял он. – Ну что ж, теперь держитесь, граждане маги, колдуны и экстрасенсы! Теперь-то, с этим хрустальным шлемом, он всех этих копперфильдов прищучит.