4. О случайности и закономерности

История эта началась не то, чтобы давно, а просто очень давно. Ходил я ещё под стол пешком и было мне всего 5 лет от роду. Как ни странно, я до сих пор помню, как это началось. Одним не очень прекрасным утром я, совсем ещё «малявка», проснувшись, почувствовал, что «что-то не так». Причём понять, что же именно не так, по малости лет и отсутствию опыта не получилось. Попробовал встать на кровати и…, как подкошенный, рухнул назад: голова закружилась и сознание куда-то «провалилось». Оказалось это была всего-навсего скарлатина. С высокой температурой. Ничего необычного в скарлатине у 5-летнего малыша, конечно, не было. Только вот выслушивавшая меня стетоскопом педиатр неожиданно обнаружила шумы в сердце. Неожиданно потому, что диагноз впоследствии был поставлен: врождённый порок сердца. Почему, если порок был врождённым его обнаружили только в 5 лет, теперь можно лишь гадать. Видимо сказались слабая оснащённость сельских амбулаторий в СССР периода конца 50-х – начала 60-х да малоопытность педиатров в этих самых амбулаториях. Но с тех пор и лет до 25 все педиатры, а потом и терапевты, приставляя впервые стетоскоп или фонендоскоп к моей груди задавали один и тот же вопрос: «Что с сердцем, ревматизмом не болел?»

С тех пор в моей медицинской карте появилась запись «врождённый порок сердца». Однако, классифицировать сей порок не смогли не только врачи обслуживавшей наш посёлок амбулатории, но даже и в районной детской поликлинике, поскольку никаких иных средств диагностики, кроме электрокардиографа да старого доброго стетоскопа, у кардиологов тех времён не имелось. Вообще-то, как я потом узнал, при каждом виде порока шумы сердца имеют некоторые характерные особенности. Но шумы моего сердца характеризовались, как «неясные, смазанные».

Продолжалось так лет до 10-11, пока педиатр нашей амбулатории не предложила моей маме путёвку на обследование в областной детской консультационной поликлинике, располагавшейся тогда на Б. Серпуховской улице в столице. Только оттуда я, наконец приехал с уточнённым диагнозом «Врождённый порок сердца. Дефект межжелудочковой перегородки, компенсированный, без нарушений гемодинамики». То бишь дырочка в моей межжелудочковой перегородки была слишком малой, чтобы серьёзно нарушать процесс кровообращения. Посему никакого оперативного вмешательства мне рекомендовано не было.

До самого призывного возраста всё для меня ограничивалось, лишь справкой о необходимости «лёгкой нагрузки» на уроках физкультуры. Впрочем, ни при мальчишеских играх во дворе, ни на этих самых уроках физкультуры реально никаких проблем с сердцем я не испытывал, так что класса с 6-го и справку физруку перестал отдавать, занимаясь на уроках вместе со всеми.

Время шло, я рос и, наконец, дорос до допризывного возраста. На первой медкомиссии, как допризывника, меня привычно спросили о проблемах с сердцем, но я к тому времени свой уже заученный наизусть диагноз называл бегло. Что писал кардиолог в карте мне неведомо. Правда, выслушивали стетоскопом всегда по долгу, прикладывая его к разным местам груди в области сердца.

Наконец дорос я и до призывного возраста и снова попал на медкомиссию. Теперь, уже как призывник, непосредственно в военкомате. В медкомиссии в то время было два кардиолога. Один, как я потом узнал, сам председатель комиссии. А кроме него, ещё один доктор с бородкой, напоминающей Айболита. Он меня первый раз и осматривал. Опять же, как выяснится потом, мой случай был, так сказать, «пограничным». Поскольку дефект был небольшим, полностью компенсированным, и без нарушений гемодинамики, то риск каких-то серьёзных проблем мог возникнуть только при ОЧЕНЬ больших нагрузках. Хотя кто мог гарантировать от таковых при службе в Советской Армии? Что ж потери в армии и в мирное время случаются. На то и существует понятие – «допустимые потери».  Но я «косить» от армии совсем не собирался. Настроен был идти служить, если признают годным и после школы не поступлю в высшее учебное заведение. Всё рассказывал, как на самом деле и было. Что каких-то неприятных ощущений или болей со стороны сердца практически не ощущаю. Разве что, когда уж на совсем большую дистанцию ходить или бежать приходится, да ещё в жару, колющие боли в груди иногда случаются.

«Айболит» предложил мне лечь на кушетку, сам присел на край приложил стетоскоп к области моего сердца. Сначала в одном месте, потом – в другом, в третьем… Всё шло по привычному сценарию. Недолго «побродив» стетоскопом по левой стороне моей груди, доктор сел писать заключение. Не могу знать, что он написал в медкарте. Но похоже, что, не услышав ясной «картины» сердечных шумов, написал что-то вроде: «Диагноз не подтверждён». А я продолжал лежать на кушетке, ожидая вердикта.

Тут в кабинет вернулся председатель медкомиссии. Он часто выходил из кабинета и через какое-то время возвращался. Видимо председательские обязанности не позволяли ему долго оставаться за рабочим столом в своём кабине. Председатель взглянул через плечо «айболита» на его записи в моей медкарте. Что-то его в этих записях «зацепило». Возможно его профессиональное самолюбие было задето тем, что кто-то сумел поставить диагноз, а его подчинённый не может аргументированно этот диагноз не подтвердить, не опровергнуть. А возможно, что-то ещё. Но председатель подсел ко мне на кушетку и очень скрупулёзно начал сантиметр за сантиметром прослушивать всю область сердца на моей груди. Минут через 10 задержался в одном месте и изрёк: «Вот здесь его кто-то и поймал!» И стоило ему произнести эти слова, как из памяти в моей голове вдруг всплыла давно забытая картина первого посещения областной детской поликлиники.

***

… Я лежу с голым торсом на кушетке в поликлинике. Кардиограмма уже снята. За столом то ли три, то ли четыре молодые женщины-врачи. По очереди каждая из них подходит ко мне, присаживается на край кушетки и начинает выслушивать сердце стетоскопом. «Ключевые точки» для такой процедуры, наверное, были в их учебниках по кардиологии, потому как каждая прикладывает стетоскоп примерно в одних и тех же местах. С высоты своего сегодняшнего жизненного опыта, полагаю, что это были либо девушки из ординатуры, либо молодые докторицы, приехавшие для повышения квалификации. Когда эти врачихи меня «прослушали» и сели что-то писать, в кабинет зашла женщина средних лет. Подсела ко мне и так же методично, как лет 5 спустя это делал председатель военно-медицинской комиссии начала неспеша, сантиметр за сантиметром выслушивать всю область сердца на моей грудной клетке. И так же, после нескольких минут поисков. Остановилась в одной точке, послушала и произнесла: «Коллеги, я пишу дефект межжелудочковой перегородки. Согласны?». Мне не видна была с кушетки реакция молоденьких врачих, но похоже, за столом была «немая сцена». Потому, что следующей фразой опытной врача-кардиолога была такая: «Ну, как же? Вот здесь всё отчётливо слышно!» «Девушки из ординатуры» цепочкой потянулись ко мне, каждая приложила свой стетоскоп в указанном месте, и все пришли к общему согласию.

***

Медосмотр в военкомате закончен. Каждого из призывников по одному вызывают в последний кабинет, где ему объявляют вердикт комиссии. В свою очередь захожу в этот кабинет и я. За столом председатель и ещё, кажется, два или три других врача. Председатель зачитывает мне решение комиссии: «Признать негодным к военной службе по статье 26а графы II расписания болезней с исключением с воинского учёта». Через неделю мне вручили т.н., «белый» военный билет с записью: «Годен к нестроевой службе в ВОЕННОЕ время». Я отнёсся к этому философски: негоден в мирное время, так негоден. Признали бы годным, всё равно не расстроился бы. Я ещё не догадывался, что «белый» военный билет автоматически закрыл мне двери для поступления на дневные отделения ВСЕХ ВУЗОВ страны, в которых были военные кафедры. А во времена СССР, гораздо проще было перечислить ВУЗы в которых таких кафедр не было… Абсолютно все технические ВУЗы, например, имели военные кафедры, что называется, «по определению». Но история на этом далеко не закончилась!

***

Прошло ещё 6 лет. Поскольку армия мне не грозила, а материальное положение в семье было сложным, то после окончания средней школы (с отличием) я не стал поступать в ВУЗ, а уже в июле, когда в самом разгаре шли вступительные экзамены в высшие учебные заведения, устроился на работу. Через год поступил на вечернее отделение МВТУ им. Н.Э. Баумана. И только, когда подавал документы, выяснил, что на дневное отделение у меня бы их просто не приняли по причине «белого» военного билета. За прошедшее время я уже успел закончить 4 курса и учился на 5-ом. До диплома оставался всего год. И как-то, возвращаясь с работы домой весной 1981 года, обнаружил в почтовом ящике повестку с предписанием явиться в военкомат. К тому моменту мне уже стукнуло 23 года.

В военкомате в общем зале собралось человек 40 разного возраста: от 19 и до верхней возрастной границы призыва, 27 лет. Сначала перед нами выступил какой-то офицер и произнёс примерно такую речь: «В связи со сложной демографической обстановкой в стране Министерством здравоохранения было пересмотрено расписание болезней, дающих основания для признания негодным к военной службе. Часть статей из разряда «негоден» переведена в разряд «годен»». И добавил, уже неофициально: «Такие, как вы, у нас уже по полгода служат!»

«Здравствуйте, приехали!», - думаю. Я ж не против был отдать долг Родине в своё время! Взяли бы тогда – пошёл бы служить без разговоров. А теперь, в 23, за год до диплома?! На Моспочтамте, где я в то время работал, были коллеги, недавно вернувшиеся из армии. Рассказывали в числе прочего, как нелегко служить таким вот «переросткам». И конечно, воспоминания об этих рассказах ещё больше повергали в уныние.

Все разбрелись по кабинетам врачей на переосвидетельствование согласно своим диагнозам. Я, естественно, попал в кабинет кардиолога. Захожу. За столом молодая женщина, не более, чем 3-4 года после мединститута. Слушать сердце стетоскопом даже не стала. По вопросам, которые задаёт понимаю, что решение она уже приняла: напишет "годен".  Настроение, конечно, «ниже плинтуса». Но держусь, делать-то нечего…

Можно только гадать, чем бы всё закончилось, но вдруг дверь кабинета открылась и… заходит тот самый председатель комиссии, который лично написал в моей медкарте заключение "не годен с исключением с воинского учёта". Вроде бы, Фортуна вновь начала разворачиваться в мою сторону лицом. Но не бросаться же к нему с «апелляцией»?! Не по-мужски как-то получится. Зашёл-то председатель медкомисии, конечно, не по моему вопросу. Он про меня за эти годы давно уж и думать забыл. Конечно, сейчас уже не помню, о чём он у этой врачихи спросил. Сижу и отчётливо понимаю, что в следующую минуту Фортуна в лице предмедкомиссии повернётся снова ко мне спиной. А я, вместо работы над дипломом на пару лет поеду в какой-нибудь отдалённый район громадного СССР отдавать долг Родине. С горькой иронией вспомнил, как после окончания школы собирался ехать на комсомольскую стройку. Но в райкоме комсомола меня «завернули» как раз по причине «белого» военного билета. На стройках коммунизма нужны были здоровые люди.

В этот самый момент, может, по привычке всё проверять самому, а может, зная о способности своих подчинённых «прогибаться» под давлением начальства председатель комиссии, заглянул через плечо молодой коллеги в запись в моей медкарте. Прочитал. Сразу посуровел. Спрашивает у неё, уже достаточно строгим и повышенным голосом: "Вы что тут пишите?!". Она молчит. Председатель продолжает: "Вы видите заключение - статья 26а графы II расписания болезней - негоден с исключением с воинского учёта?!". Врач, составлявшая на меня заключение, стала оправдываться: "У меня тут половина с 26а и 26б..." Председатель, ещё более повысив голос: "Вы видите - статья 26а графы II расписания болезней - негоден с исключением с воинского учёта?!!" Повернулся и вышел. А осматривавшая меня врач начала переписывать заключение заново.

Офицер, обращавшийся к переосвидетельствуемым со вступительным словом, был явно удручённо обескуражен. Видимо председатель комиссии до конца оставался верен профессиональной этике и на компромиссы под давлением начальства не шёл. В тот день признали негодным далеко не только меня одного. Сколько уж времени продержался на своём посту председатель медкомиссии с такой профессиональной и гражданской позицией - не знаю. Но меня больше на переосвидетельствование ни разу не вызывали. Впрочем, через 4 года мне уже исполнилось 27 лет – с этого возраста рядовыми на срочную службу уже не призывали. А ещё через пару лет у меня, неожиданно для меня самого, стало уже 3 детей, что в те годы тоже было основанием для исключения из списка призывников.

 ***

Когда, уже в этом году, я эту историю, по подходящему поводу, рассказал коллегам, то самый опытный из нас, Владимир Михайлович, человек очень уважаемый и заслуженный, имеющий даже Правительственную награду СССР за мужество, проявленное при ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, пробасил: «Дело случая. У тебя случай, что он зашёл». Но, несмотря на всё уважение к Владимиру Михайловичу, я с ним не согласился: «Что зашёл - случай. Что перепроверил за своей подчинённой, скорее, привычка. Привычка всё делать профессионально, скрупулёзно и без скидки на внешние трудности и проблемы.»

Конечно, в жизни любого человека часто роль случайности, порой, оказывается очень велика. Не зря «наше всё», Александр Сергеевич писал: «… И случай, бог изобретатель.» Но в целом судьбу человека всё же определяют не случайности, а закономерности. И вот тут очень важно с кем его по жизни сводит тот самый случай. Или, если хотите, судьба, что больше нравится. И история, рассказанная мной совсем не о случае, а о людях, не утрачивающих профессионального подхода к делу ни при каких обстоятельствах. О профессионализме детского врача из областной поликлиники, поставившей мне первичный диагноз в 11 лет. Ведь время, которое выделяют врачу на осмотр больного всегда было весьма ограниченным. И она тоже могла отпустить меня восвояси, без точно установленного диагноза, как поступали врачи, выслушивающие меня до нее. И, конечно, о профессионализме председателя военно-медицинской комиссии, дважды проявленном только в отношении лично меня. Когда за дело берутся настоящие профессионалы, можно быть спокойным: никакие случайности, и «внешние воздействия» не позволят свершиться несправедливости. И это – закономерно.