Лишняя ступень

По четвергам Париж казался Люсьену Дельмасу менее прочным, чем в остальные дни. Не то чтобы улицы становились мягче или дома начинали трещать; нет, внешне все сохраняло обычный вид . И все же по четвергам в окружающий мир входила едва заметная неровность, будто кто-то, выкраивая его, дрогнул рукой.
Он служил в страховом обществе на улице Реомюр и вел жизнь человека, который слишком давно доверился порядку. Ручки всегда стояли справа, пресс-папье — слева, бумажный нож лежал строго вдоль края стола; ботинки он ставил у кровати носками к двери, а хлеб резал тонкими ломтиками, испытывая почти телесное удовлетворение, когда нож шел ровно. До тридцати девяти лет ему казалось, что именно в этом — пусть не счастье, но по крайней мере приличие существования: ничего не ждать от небес, не заглядывать слишком далеко вперед и не придавать значения тем минутам, когда воздух вдруг становился другим и в лице человека, сидящего напротив, проступало что-то не вполне объяснимое.
Потом на третьем этаже поселилась Жюльетта Варенн.
В первый раз он увидел ее на лестнице в ноябре, поздним вечером, когда в подъезде было немного накурено. Она спускалась медленно, не держась за перила, и в ее движении было что-то такое, от чего Люсьен остановился на нижней площадке, забыв, зачем вообще вышел. Не красота — он и позже не сумел бы назвать ее красивой в расхожем смысле: рот чуть великоват, нос тонкий, но с упрямой линией переносицы, волосы убраны слишком просто для молодой вдовы. Но ступала она так, словно каждый шаг не уничтожал предыдущий, а брал его с собой; тело ее не заменяло одно положение другим, а складывало их рядом, как музыкант накладывает аккорды, и от этого лестница на мгновение делалась длиннее.
С тех пор он начал замечать, что и четверги сделались длиннее.
В тот вечер, с которого все пошло быстрее, дождь мелко накрапывал, и газеты в киоске немного отсырели. Люсьен вошел в кафе на углу, заказал черный кофе и развернул газетный лист с научной хроникой. Он читал такие заметки не из любознательности и не из тщеславного желания понимать ученых; они действовали на него почти как лекарство. После восьми часов страховок, вдовьих рент и расчетов несчастных случаев ему было необходимо хоть раз в неделю коснуться чего-то, что не поддавалось бухгалтерии.
В заметке говорилось о крошечной частице, живущей так недолго, что человеческий разум не мог по-честному назвать это сроком, и все-таки живущей дольше своих сородичей; о другом опыте, где два почти одинаковых порождения материи вели себя не как послушные близнецы, а как дети из одной семьи, давно переставшие любить друг друга; и, наконец, о небесных телах, которые, если верить расчетам, могли состоять из вещества, способного при встрече с нашим миром исчезнуть вместе с ним в одном ослепительном объятии. Люсьен дочитал до конца, поднял глаза и увидел в запотевшем стекле кафе не собственное лицо, а только расплывчатый овал лампы над стойкой.
— Вы опять читаете свои ужасы? — спросил за соседним столиком господин Бриссо, преподаватель риторики, аккуратный человек с маленькими усами и тусклым золотым кольцом. — У меня бы от таких известий аппетит пропал. Ведь у меня сегодня ужин в обществе любителей версификации.
Он сказал это с благодушием человека, которого мир еще ни разу всерьез не задел за живое. Люсьен машинально улыбнулся, сложил газету и вдруг подумал: ведь, может быть, весь порядок держится лишь на том, что таким, как Бриссо, всегда подадут вовремя начищенные ботинки и теплый шарф, пока другие читают о звездах, готовых уничтожить все на свете одним прикосновением.
Возвращаясь домой, он увидел полоску света под дверью квартиры Жюльетты. Сердце у него болезненно дернулось — так бывало всегда, когда он догадывался, что она не спит. Через минуту раздался осторожный стук.
— Мсье Дельмас, — сказала она, когда он открыл. — Простите. У вас не найдется свежей газеты?
На ней было серое платье, и от ее рукавов пахло ирисовой пудрой. В волосах застряла крохотная дождевая капля; он увидел ее так ясно, будто вся лестница, вся стена, весь дом существовали лишь для того, чтобы эта капля удержалась еще одну секунду у самого виска.
— Конечно, — ответил он слишком поспешно. — Если хотите… я могу занести.
Она помедлила, всматриваясь в него с тем выражением, которое всегда сбивало его с толку: не застенчивость, не просьба, скорее странная внимательность, словно она сверяла его с каким-то внутренним образцом.
— Тогда зайдите на минуту. Мне одной сегодня не по себе.
В комнате у нее горела всего одна лампа под абажуром цвета слоновой кости. На столике рядом с книгой лежал лимон, уже начавший покрываться буроватыми пятнами. Возле камина стояла узкая ваза с сухими ветками.
— Это дурная привычка моего мужа, — сказала Жюльетта, заметив его взгляд. — Он любил держать фрукты до той минуты, когда в них проступало будущее. Говорил, что звезды стареют так же наглядно, просто мы слишком нетерпеливы.
Она произнесла слово «муж» спокойно, без вдовьей чопорности и без вызова. Арман Варенн умер два года назад в обсерватории под Медоном; кто-то говорил — от разрыва сосуда, кто-то — от бессонницы, кто-то прибавлял еще что-то о ночных опытах, после которых он будто бы перестал различать, где кончается небо и начинается грязь под ногтями.
Жюльетта взяла у Люсьена газету, быстро нашла нужную колонку и стала читать вслух.
— Послушайте, — сказала она. — «Вселенная, вероятно, возникла не из строгого равенства, а из едва заметного перевеса…» Арман говорил почти то же самое, только намного проще. Он сказал: «Жюльетта, если бы все было честно поделено, нас бы не случилось».
Она улыбнулась, однако тут же отвела глаза. Люсьен почувствовал, как внутри у него поднимается одновременно нежность и ревность — чувство настолько унизительное, что он даже слегка покраснел. Значит, и здесь, в этой комнате, где лампа подчеркивала изгиб ее щеки, где лимон дышал медленной порчей, где за стеной кто-то глухо кашлянул, между ним и ею по-прежнему стоял покойник. И покойник этот был не из тех, кого выносят на кладбище и оставляют там; он вмешивался в разговор, находился в предметах, в манере Жюльетты наклонять голову, в самом выборе газетной колонки.
— Вы его любили? — спросил Люсьен и в ту же секунду возненавидел себя за прямоту.
Она не обиделась.
— Да, — сказала она. — Но не всегда одинаково. Сначала за ум. Потом за руки. Потом за то, что он иногда замолкал на полуслове и смотрел на хлебную крошку так, будто ждал от нее какого-то признания. А в последние месяцы… — она провела пальцем по газете. — В последние месяцы я любила в нем его неровность. До болезни он был очень цельный человек. Потом в нем появилось смещение. Он мог посреди ужина сказать: «Посмотри, Жюльетта, мир удержался только потому, что одна чаша весов вела себя неблагородно». И мне становилось страшно. И жалко. И почему-то легче дышать.
Люсьен хотел ответить, но она уже поднялась.
— Пойдемте со мной завтра в Медон, — сказала она. — Мне нужно забрать одну вещь из башни. Я не была там с похорон. Одной мне туда не подняться.
На следующий день небо над пригородом было сизое, как дешевые театральные кулисы. В поезде Жюльетта почти не говорила; она сидела напротив, сцепив пальцы, и лишь однажды, когда вагон качнуло, непроизвольно коснулась его колена. Люсьену показалось, будто от этого касания весь его тщательно устроенный внутренний уклад рассыпался без шума, как карточный домик, сложенный слишком сухими пальцами.
Служитель отпер дверь башни молча и оставил их одних. Винтовая лестница уходила вверх, и Жюльетта ступила на нее первая.
Тогда и случилось то, что потом Люсьен вспоминал не как событие, а как длительное внутреннее содрогание. На каждом повороте лестницы через маленькое окно входил узкий луч дневного света, и всякий раз, когда Жюльетта пересекала этот свет, ее движение дробилось на последовательные части ее облика: вот рука на перилах, вот приподнятое плечо, вот каблук над ступенью, вот затылок, где висела тонкая прядь волос.
Он остановился, вцепившись в перила.
— Вам дурно? — донесся сверху ее голос.
— Нет… да… не знаю.
Она спустилась на две ступени и посмотрела на него сверху вниз.
— Арман говорил, что движение говорит о человеке больше, чем лицо, — сказала она.
Наверху, в круглом помещении под куполом, находилась длинная труба телескопа. Жюльетта подошла к столу, выдвинула ящик и вынула сверток, перевязанный черной лентой. Потом, поколебавшись, развязала его. Внутри лежало несколько листов, исписанных быстрым неровным почерком. Люсьен увидел цифры, кривые, заметки на полях и одну фразу, выделенную особенно сильно: существует не равновесие, а милость смещения.
Жюльетта молчала так долго, что у него пересохло во рту.
— Я позвала вас не только за тем, чтобы вы помогли мне донести бумаги, — сказала она наконец. — Мне нужно было понять одну вещь. Когда читаешь такие статьи, когда смотришь на эти приборы, кажется, будто мир слишком велик для человеческой любви. А потом кто-то кладет на стол испорченный лимон, и ты понимаешь, что все, самое страшное, уже помещается у тебя под рукой. Я не знаю, чего я хочу, Люсьен. Избавиться от него или сохранить. Остаться верной ему или наконец стать неверной как следует. Мне казалось, здесь станет ясно, но здесь только холодно.
Она говорила спокойно, однако последнее слово дрогнуло, и тогда он шагнул к ней. Не решительно, не красиво, не как в романах, а неловко, почти сердито — человек, давно лишавший себя права на внезапность и вдруг переставший понимать, почему он должен продолжать это делать. Он взял ее за кисть.
Жюльетта не вырвала руку.
Где-то внизу хлопнула дверь. Люсьен стоял, держа ее запястье, и думал не о небесных телах, не об ученых, не о приличиях, а о том, что у ее левого мизинца чуть неровный ноготь, и именно из-за этой мелочи ему невозможно отступить.
Когда они возвращались в Париж, сверток лежал у Жюльетты на коленях. Она смотрела в окно, где вечерний пригород растворялся в мутном блеске огней. Уже у самого дома она сказала, не оборачиваясь:
— По четвергам мне всегда кажется, что у лестницы есть лишняя ступень. Сегодня вы тоже это заметили?
Люсьен хотел ответить «да», но только кивнул.
Ночью, уже раздетый, он долго сидел у кровати. И вдруг послышались шаги. Он открыл дверь.
На площадке стояла Жюльетта в темном домашнем платье. В руках у нее был тот самый лимон.
— Возьмите, — сказала она почти шепотом. — У меня в комнате от него слишком много неба.
И, протянув к нему руку с лимоном, она улыбнулась ему.
Люсьен взял лимон. Он хотел что-то сказать, но Жюльетта уже начала спускаться, и снова каждый ее шаг не исчезал, а жил еще миг, другой, третий — будто ночь, дом и сам воздух не решались выбрать для нее одну-единственную судьбу.