Часть первая. Заморские улыбки
Жил-был царь. Не добрый не злой, а хозяйственный. Каждую копейку считал, каждую газету перечитывал дважды один раз для пользы, а второй раз для экономии.
И вот сидит он на троне, а в Думе бояре шумят:
— Стрельцы твои, царь-батюшка, в поход ушли. Воевода с гонцом в запое третью неделю. Не с кем тебе летний дворец за городом строить, денег нет.
Царь задумался. Строить хочется, а некому.
И вычитал он в газете The Sunday Times статью:
«Lost Gold of the Blanket Indian: Hidden near Mount Rushmore. Any brave man can find it — just smile and be polite».
Царь потёр руки. Клад это хорошо. Кого за кладом послать?
А в его царстве жил-был Иван не герой, не дурак, а так, средний русский молодец.
Царь и вызвал Ивана.
— Читай, Иван, — сказал он, подавая газету. — Индейский клад. Под горой Рашмор. Требуется доброе слово и улыбка. Ты у нас улыбчивый, выдвигайся.
(гора Рашмор в Южной Дакоте, на ней высечены барельефы первых президентов США).
Иван почесал затылок:
— А это точно, батюшка? У нас, чтобы клад найти, нужна лопата, распятие, да молитва. А тут — улыбка?
— Американцы народ вежливый, — важно сказал царь. — Они, если с улыбкой, тебе и клад отдадут, и дорогу покажут. Поезжай. Не подведи.
Чего царь не знал (потому что газет до конца не дочитывал, а мелкий шрифт не уважал), так это того, что в той же статье внизу была сноска мелким шрифтом:
«Примечание редакции: в американской культуре доброе слово эффективно только в сочетании с заряженным пистолетом. Улыбка без оружия — это товар. Улыбка с оружием — это контракт».
Но царь эту сноску не прочитал, очки протирать поленился. И Ивану не сказал.
А Иван, про американские порядки понятия не имел. Доброе слово у него ассоциировалось с «пожалуйста» и «будь здоров».
— А награда, какая будет, батюшка? — осторожно спросил Иван.
— Награда? — Царь сделал вид, что задумался. — Клад и будет наградой. Честно разделим. Ну, как честно… Мне … и тебе сколько останется.
Иван вздохнул, собрал рюкзак, положил термос керамический с надписью «Не робей!» и отправился за тридевять земель, за океан-море, в края неведомые, где даже леший ходит по правилам, а болото подписано «Wetland».
Долго он плыл. Кормили на корабле вонючей селёдкой, всё друг другу улыбались, притворялись. Сытым от селёдки не будешь. Наконец причалил к берегу, сошёл Иван на твёрдую землю и начал расспрашивать про гору, где клад индейский зарыт.
Никто не знал. Все пожимали плечами, вежливо улыбались и говорили «Sorry, honey».
Зашёл Иван в придорожный бар. Деревянный амбар, с оленьими рогами на стене и запахом жареного лука. За стойкой сидел старый индеец. Длинные седые волосы, кожаная куртка с бахромой, в зубах трубка мира.
— Здорово, дедушка, — сказал Иван, присаживаясь рядом. — Не подскажешь ли дорогу к кладу Blanket Indian? Газета писала...
Индеец выпустил клуб дыма и уставился на Ивана чёрными глазами, в которых горел огонь древних преданий и запойного алкоголизма.
— Садись, белый человек, — сказал он хрипло. — За стакан огненной воды всё расскажу.
Иван заказал стакан виски.
Индеец взял его дрожащей рукой, выпил до дна, крякнул и начал:
— Давно это было. Когда бизоны ходили по земле, а мои предки не знали слова «резирвейшн». Вождь по имени Коготь Сломанного Телевизора спрятал золото в горе, куда бледнолицые не суются. Но я тебе покажу тропу. За другой стакан.
Иван заказал второй стакан.
— Журналисты приезжали год назад, продолжал индеец, принимая стакан. Долго сидели, записывали мои воспоминания. Я им рассказал и про клад, и про проклятие, и про улыбку гризли. Они всё напечатали. Тираж вырос. А клада так никто и не нашёл.
— Как так? Это что сказки? — спросил Иван.
— А ты думал, — усмехнулся индеец, показывая редкие черные зубы. — Мы, индейцы, давно торгуем не золотом. Мы торгуем мечтами. За стакан виски любому расскажем. Хоть про клад, хоть про привидений, хоть про НЛО над горой Рашмор. Главное чтобы люди верили.
— А тропа-то настоящая?
— Тропа настоящая, — кивнул старик. — Там такие дикие места, там медведи. Улыбаются, сволочи, как журналисты. Иди, если хочешь. Но, как честный индеец, скажу: газеты врут.
И упал головой на стойку.
Иван посмотрел на пустой стакан, на деда, на дверь бара и решил:
— А всё равно пойду. Царь приказал. Да и интересно мне на этих улыбчивых медведей поглядеть.
Индеец приподнял голову и спросил:
— А пистолет-то с собой есть?
— Нет, — сказал Иван. — Царь не дал. Да и зачем он с добрым словом?
Индеец вздохнул глубоко, как вековой дуб:
— Бледнолицые совсем с ума сошли. Газеты пишут «доброе слово и улыбка» — а глаза видят «доброе слово и пистолет». Ну, иди. Медведи оценят.
И вновь упал на стойку.
— Удачи, белый человек, — добавил он уже в пустоту: — Дураков на свете больше, чем кладов.
Долго, коротко ли шёл Иван, а вышел к опрятной избушке с американским флагом над крыльцом. На двери табличка: «Morticia Greenbriar, Licensed Witch, No Soliciting». (Мортиша Гринбриар, лицензированная ведьма, Не беспокоить). Сидит на веранде сама Мортиша высокая, седые волосы, как у одуванчика, шаром вокруг головы, в потёртых рваных джинсах, сушит на противне алые ягоды лаконос (ядовитые ягоды).
— Здравствуй, хозяюшка! — крикнул Иван. — Не подскажешь ли, как пройти к кладу Blanket Indian?
Мортиша медленно подняла глаза, лицо её расплылось в идеально ровной, фарфорово-белой улыбке.
— Oh, honey, — сказала она сладким, как кукурузный сироп, голосом. А сама подумала
- Достали эти Tramps (бродяги). Может этого медведи сожрут.
— Тебе нужна тропа «Scenic Grizzly Pass». Просто иди прямо, никуда не сворачивай. Имей хороший день!
Иван удивился открытости и приятной вежливости хозяйки.
— А не опасно там? Звери, лихие люди?
— Of course not! — Мортиша улыбнулась ещё шире, но глаза остались пустыми, как пластиковые бутылки. — It’s totally safe. Иди.
Она снова уткнулась в противень — лишь бы он от неё отстал. Иван, привыкший, что улыбка значит доброжелательность, уверенно пошёл по тропе.
Сначала тропа была ухоженная: асфальт, указатели «Welcome to Nature». Но за табличкой «Last Restroom for 20 Miles» лес сгустился, запахло шерстью и мёдом.
И тут из кустов вышли три гризли.
Они шли медленно, вразвалочку, и все трое улыбались. Не скалились — именно улыбались, растянув пасти в довольных гримасах.
— О, собачки! — обрадовался, было, Иван. — Хорошие собачки.
Но собачки развернули пасти с пятисантиметровыми клыками, и пошли на него не спеша, с гастрономическим интересом.
— Это не собачки! — понял Иван. — Это медведи с гуманитарным образованием!
Он развернулся и побежал.
Первый гризли самый улыбчивый, с белой манишкой на груди пересёк тропу и встал на задние лапы. Ростом выше Ивана. Улыбка всё ещё на месте.
— Ты чё, серьёзно? — спросил Иван, пятясь.
Гризли улыбнулся ещё шире и заурчал, как работающий двигатель.
Иван метнулся влево. Там стоял второй, поменьше, но с таким же весёлым выражением морды. Третий, самый крупный, просто сидел на тропе и чесал пузо, загораживая путь назад.
— Дорогие американские медведи, — сказал Иван, снимая рюкзак, — я ваш друг. Я вообще-то по клад пришёл, а не по мясу.
Гризли не поняли. Первый сделал шаг, разинул пасть и попытался цапнуть Ивана за ногу.
Иван прыгнул на берёзу, но берёза была американская, она гнулась, как спагетти, и выкинула его обратно на тропу.
Второй медведь пошёл в атаку. Иван вспомнил наставления охотников-медвежатников: зверя лучше бить первым. Времени, выбирать дубинку не было. Он подхватил гнилую корягу, лежавшую на тропе. Не дубовая, не берёзовая, но тяжёлая. Иван схватил её обеими руками и встретил первого гризли прямым ударом по носу.
Зверь взвыл, закрыл морду лапами, но улыбаться не перестал.
— Да как вы надоели со своими улыбками! — заорал Иван и заехал корягой второму по плечу.
Второй обиженно отступил. Третий, самый крупный, наконец, поднялся и пошёл на Ивана неторопливо, с видом ревизора.
Иван бросил в него корягу. Она сломалась о медвежий лоб. Он вспомнил про термос. Керамический, с надписью «Не робей!». Иван выхватил термос из рюкзака и саданул гризли по уху с криком:
— Это тебе за Санди Таймз!
Термос разлетелся вдребезги. Медведь от неожиданности упал на траву, запутался в собственных лапах и замер, удивлённо моргая.
Иван не ждал продолжения. Он рванул обратно по тропе, перепрыгивая корни, потеряв по дороге левый лапоть. Гризли не стали догонять — решили, что добыча слишком нервная и плохо прожаренная.
К вечеру ободранный, грязный, с царапиной во всю щёку и в одном лапте Иван подошел к дому Мортиши.
Она сидела на том же месте. Противень с лаконосом был убран. Теперь она сушила паутину в рамке. Увидела Ивана, и снова включилась та же ровная белая улыбка.
— Oh, honey! — воскликнула она. — What happened to you? Ты выглядишь немного tired.
— Там медведи, — прохрипел Иван. — Большие. Улыбающиеся. Они есть хотели.
— Of course, — кивнула Мортиша. — Это дикая природа, honey. Такова Америка.
— А где клад?! — спросил Иван.
— Какой клад, дорогой? — Мортиша пожала плечами. — Я просто показала тебе красивый маршрут. Have a nice day.
Дверь захлопнулась. Табличка «No Soliciting» качнулась и замерла.
Клада не было. Иван плюнул на порог и поплёлся обратно к океану пустой, ободранный, но живой.
«Вот тебе и американское гостеприимство», — думал он. — «Улыбка как наклейка, а внутри — пустота и медведи».
КОММЕНТАРИИ
Имя Мортиша
Мортиша Аддамс из семейки Аддамс — это женщина с идеальной, непроницаемой, пугающе-ровной улыбкой. Она говорит самые жуткие вещи с абсолютным спокойствием и изяществом. Она никогда не повышает голос, не ругается, не показывает настоящих эмоций. Её улыбка не означает ни радости, ни доброжелательности. Она означает: «Я контролирую ситуацию полностью, и тебе это не нравится, но ты ничего не сделаешь».
Отсылка к мёртвой вежливости. Корень mort- во всех европейских языках означает смерть (mort, muerte, morte, mortal). Мортиша — имя, которое содержит смерть внутри себя. Это подсвечивает суть: её улыбка — не живая. Это маска. А за маской — не добро, не зло, а пустота и безразличие. Она не желает Ивану зла — она к нему равнодушна, как смерть. И это страшнее, чем открытая злоба Бабы Яги.
Культурный код для своего и чужого. Для русского читателя имя «Мортиша» отсылает читателя к американской поп-культуре и образу Америки, где внешняя любезность может соседствовать с полным отсутствием человеческого тепла. Это имя не спутаешь с русской Бабой Ягой, Марьей Моревной или Алёной. Оно маркирует «чужую» ведьму, западную, корпоративно-вежливую.
Баба Яга не носит имя со смертью в корне. Она просто Яга. Страшная, злая, но своя, понятная, с оскалом и мухоморами.
Противопоставление имён как часть сюжета.
Мортиша — длинное, музыкальное имя, с ласкательным суффиксом, имитирующим тепло, но тепло ложное.
Баба Яга — короткое имя, рубленое, без смягчения. Звучит как удар.
Имя работает как диагностический признак: если ведьму зовут Мортиша, и она тебе улыбается жди подвоха. Если Баба Яга орёт и скалится, угрожает, то стой, думай, вооружайся. С первой нельзя договорится, она мёртвая, застывшая процедура. Со второй можно поговорить, потому что её злоба честная, а значит, предсказуемая.
Часть вторая. Клад Кощея
Царь выслушал доклад Ивана про улыбающихся гризли, покрутил в руках остатки лаптя и вынес вердикт:
— Санди Таймз — мулька. Фейк. Развод для дураков с улыбками. Надо читать проверенную прессу. Нашу. Патриотическую, Отныне выписываю только Комсомолку. И всем боярам её выписывать.
Вернулся Иван на родимую завалинку, сидит, чай с брусникой пьёт и думает: «Заграничная улыбка коварней нашего оскала. От нашего оскала хоть знаешь, чего ждать. А от ихней улыбки сам в каньон нырнёшь и спасибо скажешь, если ноги у несёшь.».
Через неделю Царь в свежем номере Комсомолки прочитал заголовок: «Эксклюзив: Кощей Бессмертный скоропостижно скончался от бессонницы. Клад закопан на Кощеевой тропе. Тропа начинается за избушкой Бабы Яги. Вход свободный, но осторожно — медведь».
Вызвал Ивана.
— Иван, второй раз надо ехать за кладом. Ехать больше некому. Воевода опять в запое, бояре в Думе заседают, стрельцы в походе.
— А надёжный источник про клад? — спросил Иван.
— Комсомолка! — обиделся царь. — Ты что, газет не уважаешь? Там не врут. Там иногда ошибаются, но редко и с душой. Собирайся.
А царь, как Иван вышел, сказал боярам: «Стрельцов из похода верните. Летний дворец строить будем. А Иван пусть ищет — найдёт, хорошо, нет — тоже хорошо.
Иван зашил штаны, что гризли порвали, сплёл новые лапти, взял корзину для малины, положил туда кружку для мёда, чем по дороге кормится и пошёл в дремучий лес.
Долго ли, коротко ли шёл Иван, вышел к болоту. На краю стоит избушка на курьих ногах. Покосившаяся, но родная. С табличкой «Не влезай — убьёт, и не стучи — устала».
Иван стучать не стал, зашёл внутрь. На печи, сидела Баба Яга. Перед ней на скамейке — ровный ряд мухоморов. Красно-белые, сухие, нанизанные на бечёвку. Яга шевелила губами, читала заклинание скороговоркой, быстро-быстро:
— Шух-бух, щи да каша, чур моё — зелье наше, мухомор сухой, входи в покой…
Иван осторожно кашлянул.
Яга вздрогнула, сбилась с ритма, чихнула и мухоморы рассыпались по полу.
— Тьфу ты, окаянный! — заорала Яга. — Мешаешь родимый! Чуть зелье на тот свет не ушло! Что тебе?
— Здравствуй, Баба Яга, — поклонился Иван. — Не подскажешь ли, где Кощеева тропа? Газета писала, клад там.
Яга прищурилась. Лицо её стало как туча перед градом. Губы разъехались, но не в улыбку, а в щербатый оскал. Зубы жёлтые, редкие, между ними прошлогодний брусничный сок.
— Газета, говоришь? — проскрипела Яга. — Комсомолка?
— Она самая.
— Ах, они растяпы! — фыркнула Яга злобно. — Выдали секрет! Ну ладно, раз пришёл — иди по тропе за избой. Там тропа буреломная, змеиная. Пройдёшь, а там и клад. А не пройдёшь царю передай, что других троп нет.
— А опасно? — спросил Иван, уже зная ответ.
Яга оскалилась ещё шире, с явным удовольствием.
— А ты как хотел? Клад он сам в руки не даётся. Но ты иди, иди. Мне тут мухоморы надо перебирать.
Иван кивнул, спасибо сказал и пошёл.
Тропа за избушкой сузилась, завалы пошли. И вдруг из кустов вылез медведь. Бурый, лохматый, голодный. Не улыбается, не скалится. Просто хочет сожрать Ивана.
Рыкнул страшно. Встал на задние лапы.
Иван не струсил, не побежал. Снял шапку, поклонился:
— Здорово, хозяин. Не шуми. Я тебе не враг.
Медведь удивился, что Иван не испугался, опустился на четыре лапы. Смотрит на Ивана, глаза голодные, злые, ждет, что тот дальше скажет.
Иван достал из корзины горсть малины, протянул на ладони:
— На, попробуй.
Медведь понюхал, фыркнул, потом язык высунул, съел. Иван ещё горсть. Ещё.
— Ну вот, — сказал Иван. — А ты хотел меня сожрать. А я тебя ягодами кормлю. Как тебя звать-то?
Медведь промолчал. Тогда Иван сказал:
— Будешь Потап. Ладно?
Медведь кивнул.
Оглянулись, Иван вокруг тропа завалена буреломом. Деревья крест-накрест лежат, ветками перепутались, ни пройти, ни проехать.
— Ты это, Потап, — сказал Иван, — давай договоримся. Ты мне тропу поможешь расчистить до сундука Кощеева. А я тебя кормить буду ягодами, мёдом, грибным супом. Идёт?асть первая. Заморские улыбки
Жил-был царь. Не добрый не злой, а хозяйственный. Каждую копейку учитывал, каждую газету два раза перечитывал — не для правды, а для выгоды.
И вот сидит он на троне, а в Думе бояре шумят:
— Стрельцы твои, царь-батюшка, в поход ушли. Воевода с гонцом в запое третью неделю. Не с кем тебе летний дворец за городом строить, денег нет.
Царь задумался. Строить хочется, а некому.
И вычитал он в газете The Sunday Times статью:
«Lost Gold of the Blanket Indian: Hidden near Mount Rushmore. Any brave man can find it — just smile and be polite».
Царь потёр руки. Клад это хорошо. Кого за кладом послать?
А в его царстве жил-был Иван не герой, не дурак, а так, средний русский молодец.
Царь и вызвал Ивана.
— Читай, Иван, — сказал он, подавая газету. — Индейский клад. Под горой Рашмор. Требуется доброе слово и улыбка. Ты у нас улыбчивый, выдвигайся.
(гора Рашмор в Южной Дакоте, на ней высечены барельефы первых президентов США).
Иван почесал затылок:
— А это точно, батюшка? У нас, чтобы клад найти, нужна лопата, распятие, да молитва. А тут — улыбка?
— Американцы народ вежливый, — важно сказал царь. — Они, если с улыбкой, тебе и клад отдадут, и дорогу покажут. Поезжай. Не подведи.
Чего царь не знал (потому что газет до конца не дочитывал, а мелкий шрифт не уважал), так это того, что в той же статье внизу была сноска мелким шрифтом:
«Примечание редакции: в американской культуре доброе слово эффективно только в сочетании с заряженным пистолетом. Улыбка без оружия — это товар. Улыбка с оружием — это контракт».
Но царь эту сноску не прочитал, очки протирать поленился. И Ивану не сказал.
А Иван, про американские порядки понятия не имел. Доброе слово у него ассоциировалось с «пожалуйста» и «будь здоров».
— А награда, какая будет, батюшка? — осторожно спросил Иван.
— Награда? — Царь сделал вид, что задумался. — Клад и будет наградой. Честно разделим. Ну, как честно… Мне … и тебе сколько останется.
Иван вздохнул, собрал рюкзак, положил термос керамический с надписью «Не робей!» и отправился за тридевять земель, за океан-море, в края неведомые, где даже леший ходит по правилам, а болото подписано «Wetland».
Долго он плыл. Кормили на корабле вонючей селёдкой, всё друг другу улыбались, притворялись. Сытым от селёдки не будешь. Наконец причалил к берегу, сошёл Иван на твёрдую землю и начал расспрашивать про гору, где клад индейский зарыт.
Никто не знал. Все пожимали плечами, вежливо улыбались и говорили «Sorry, honey».
Зашёл Иван в придорожный бар. Деревянный амбар, с оленьими рогами на стене и запахом жареного лука. За стойкой сидел старый индеец. Длинные седые волосы, кожаная куртка с бахромой, в зубах трубка мира.
— Здорово, дедушка, — сказал Иван, присаживаясь рядом. — Не подскажешь ли дорогу к кладу Blanket Indian? Газета писала...
Индеец выпустил клуб дыма и уставился на Ивана чёрными глазами, в которых горел огонь древних преданий и запойного алкоголизма.
— Садись, белый человек, — сказал он хрипло. — За стакан огненной воды всё расскажу.
Иван заказал стакан виски.
Индеец взял его дрожащей рукой, выпил до дна, крякнул и начал:
— Давно это было. Когда бизоны ходили по земле, а мои предки не знали слова «резирвейшн». Вождь по имени Коготь Сломанного Телевизора спрятал золото в горе, куда бледнолицые не суются. Но я тебе покажу тропу. За другой стакан.
Иван заказал второй стакан.
— Журналисты приезжали год назад, продолжал индеец, принимая стакан. Долго сидели, записывали мои воспоминания. Я им рассказал и про клад, и про проклятие, и про улыбку гризли. Они всё напечатали. Тираж вырос. А клада так никто и не нашёл.
— Как так? Это что сказки? — спросил Иван.
— А ты думал, — усмехнулся индеец, показывая редкие черные зубы. — Мы, индейцы, давно торгуем не золотом. Мы торгуем мечтами. За стакан виски любому расскажем. Хоть про клад, хоть про привидений, хоть про НЛО над горой Рашмор. Главное чтобы люди верили.
— А тропа-то настоящая?
— Тропа настоящая, — кивнул старик. — Там такие дикие места, там медведи. Улыбаются, сволочи, как журналисты. Иди, если хочешь. Но, как честный индеец, скажу: газеты врут.
И упал головой на стойку.
Иван посмотрел на пустой стакан, на деда, на дверь бара и решил:
— А всё равно пойду. Царь приказал. Да и интересно мне на этих улыбчивых медведей поглядеть.
Индеец приподнял голову и спросил:
— А пистолет-то с собой есть?
— Нет, — сказал Иван. — Царь не дал. Да и зачем он с добрым словом?
Индеец вздохнул глубоко, как вековой дуб:
— Бледнолицые совсем с ума сошли. Газеты пишут «доброе слово и улыбка» — а глаза видят «доброе слово и пистолет». Ну, иди. Медведи оценят.
И вновь упал на стойку.
— Удачи, белый человек, — добавил он уже в пустоту: — Дураков на свете больше, чем кладов.
Долго, коротко ли шёл Иван, а вышел к опрятной избушке с американским флагом над крыльцом. На двери табличка: «Morticia Greenbriar, Licensed Witch, No Soliciting». (Мортиша Гринбриар, лицензированная ведьма, Не беспокоить). Сидит на веранде сама Мортиша высокая, седые волосы, как у одуванчика, шаром вокруг головы, в потёртых рваных джинсах, сушит на противне алые ягоды лаконос (ядовитые ягоды).
— Здравствуй, хозяюшка! — крикнул Иван. — Не подскажешь ли, как пройти к кладу Blanket Indian?
Мортиша медленно подняла глаза, лицо её расплылось в идеально ровной, фарфорово-белой улыбке.
— Oh, honey, — сказала она сладким, как кукурузный сироп, голосом. А сама подумала
- Достали эти Tramps (бродяги). Может этого медведи сожрут.
— Тебе нужна тропа «Scenic Grizzly Pass». Просто иди прямо, никуда не сворачивай. Имей хороший день!
Иван удивился открытости и приятной вежливости хозяйки.
— А не опасно там? Звери, лихие люди?
— Of course not! — Мортиша улыбнулась ещё шире, но глаза остались пустыми, как пластиковые бутылки. — It’s totally safe. Иди.
Она снова уткнулась в противень — лишь бы он от неё отстал. Иван, привыкший, что улыбка значит доброжелательность, уверенно пошёл по тропе.
Сначала тропа была ухоженная: асфальт, указатели «Welcome to Nature». Но за табличкой «Last Restroom for 20 Miles» лес сгустился, запахло шерстью и мёдом.
И тут из кустов вышли три гризли.
Они шли медленно, вразвалочку, и все трое улыбались. Не скалились — именно улыбались, растянув пасти в довольных гримасах.
— О, собачки! — обрадовался, было, Иван. — Хорошие собачки.
Но собачки развернули пасти с пятисантиметровыми клыками, и пошли на него не спеша, с гастрономическим интересом.
— Это не собачки! — понял Иван. — Это медведи с гуманитарным образованием!
Он развернулся и побежал.
Первый гризли самый улыбчивый, с белой манишкой на груди пересёк тропу и встал на задние лапы. Ростом выше Ивана. Улыбка всё ещё на месте.
— Ты чё, серьёзно? — спросил Иван, пятясь.
Гризли улыбнулся ещё шире и заурчал, как работающий двигатель.
Иван метнулся влево. Там стоял второй, поменьше, но с таким же весёлым выражением морды. Третий, самый крупный, просто сидел на тропе и чесал пузо, загораживая путь назад.
— Дорогие американские медведи, — сказал Иван, снимая рюкзак, — я ваш друг. Я вообще-то по клад пришёл, а не по мясу.
Гризли не поняли. Первый сделал шаг, разинул пасть и попытался цапнуть Ивана за ногу.
Иван прыгнул на берёзу, но берёза была американская, она гнулась, как спагетти, и выкинула его обратно на тропу.
Второй медведь пошёл в атаку. Иван вспомнил наставления охотников-медвежатников: зверя лучше бить первым. Времени, выбирать дубинку не было. Он подхватил гнилую корягу, лежавшую на тропе. Не дубовая, не берёзовая, но тяжёлая. Иван схватил её обеими руками и встретил первого гризли прямым ударом по носу.
Зверь взвыл, закрыл морду лапами, но улыбаться не перестал.
— Да как вы надоели со своими улыбками! — заорал Иван и заехал корягой второму по плечу.
Второй обиженно отступил. Третий, самый крупный, наконец, поднялся и пошёл на Ивана неторопливо, с видом ревизора.
Иван бросил в него корягу. Она сломалась о медвежий лоб. Он вспомнил про термос. Керамический, с надписью «Не робей!». Иван выхватил термос из рюкзака и саданул гризли по уху с криком:
— Это тебе за Санди Таймз!
Термос разлетелся вдребезги. Медведь от неожиданности упал на траву, запутался в собственных лапах и замер, удивлённо моргая.
Иван не ждал продолжения. Он рванул обратно по тропе, перепрыгивая корни, потеряв по дороге левый лапоть. Гризли не стали догонять — решили, что добыча слишком нервная и плохо прожаренная.
К вечеру ободранный, грязный, с царапиной во всю щёку и в одном лапте Иван подошел к дому Мортиши.
Она сидела на том же месте. Противень с лаконосом был убран. Теперь она сушила паутину в рамке. Увидела Ивана, и снова включилась та же ровная белая улыбка.
— Oh, honey! — воскликнула она. — What happened to you? Ты выглядишь немного tired.
— Там медведи, — прохрипел Иван. — Большие. Улыбающиеся. Они есть хотели.
— Of course, — кивнула Мортиша. — Это дикая природа, honey. Такова Америка.
— А где клад?! — спросил Иван.
— Какой клад, дорогой? — Мортиша пожала плечами. — Я просто показала тебе красивый маршрут. Have a nice day.
Дверь захлопнулась. Табличка «No Soliciting» качнулась и замерла.
Клада не было. Иван плюнул на порог и поплёлся обратно к океану пустой, ободранный, но живой.
«Вот тебе и американское гостеприимство», — думал он. — «Улыбка как наклейка, а внутри — пустота и медведи».
КОММЕНТАРИИ
Имя Мортиша
Мортиша Аддамс из семейки Аддамс — это женщина с идеальной, непроницаемой, пугающе-ровной улыбкой. Она говорит самые жуткие вещи с абсолютным спокойствием и изяществом. Она никогда не повышает голос, не ругается, не показывает настоящих эмоций. Её улыбка не означает ни радости, ни доброжелательности. Она означает: «Я контролирую ситуацию полностью, и тебе это не нравится, но ты ничего не сделаешь».
Отсылка к мёртвой вежливости. Корень mort- во всех европейских языках означает смерть (mort, muerte, morte, mortal). Мортиша — имя, которое содержит смерть внутри себя. Это подсвечивает суть: её улыбка — не живая. Это маска. А за маской — не добро, не зло, а пустота и безразличие. Она не желает Ивану зла — она к нему равнодушна, как смерть. И это страшнее, чем открытая злоба Бабы Яги.
Культурный код для своего и чужого. Для русского читателя имя «Мортиша» отсылает читателя к американской поп-культуре и образу Америки, где внешняя любезность может соседствовать с полным отсутствием человеческого тепла. Это имя не спутаешь с русской Бабой Ягой, Марьей Моревной или Алёной. Оно маркирует «чужую» ведьму, западную, корпоративно-вежливую.
Баба Яга не носит имя со смертью в корне. Она просто Яга. Страшная, злая, но своя, понятная, с оскалом и мухоморами.
Противопоставление имён как часть сюжета.
Мортиша — длинное, музыкальное имя, с ласкательным суффиксом, имитирующим тепло, но тепло ложное.
Баба Яга — короткое имя, рубленое, без смягчения. Звучит как удар.
Имя работает как диагностический признак: если ведьму зовут Мортиша, и она тебе улыбается жди подвоха. Если Баба Яга орёт и скалится, угрожает, то стой, думай, вооружайся. С первой нельзя договорится, она мёртвая, застывшая процедура. Со второй можно поговорить, потому что её злоба честная, а значит, предсказуемая.
Часть вторая. Клад Кощея
Царь выслушал доклад Ивана про улыбающихся гризли, покрутил в руках остатки лаптя и вынес вердикт:
— Санди Таймз — мулька. Фейк. Развод для дураков с улыбками. Надо читать проверенную прессу. Нашу. Патриотическую, Отныне выписываю только Комсомолку. И всем боярам её выписывать.
Вернулся Иван на родимую завалинку, сидит, чай с брусникой пьёт и думает: «Заграничная улыбка коварней нашего оскала. От нашего оскала хоть знаешь, чего ждать. А от ихней улыбки сам в каньон нырнёшь и спасибо скажешь, если ноги у несёшь.».
Через неделю Царь в свежем номере Комсомолки прочитал заголовок: «Эксклюзив: Кощей Бессмертный скоропостижно скончался от бессонницы. Клад закопан на Кощеевой тропе. Тропа начинается за избушкой Бабы Яги. Вход свободный, но осторожно — медведь».
Вызвал Ивана.
— Иван, второй раз надо ехать за кладом. Ехать больше некому. Воевода опять в запое, бояре в Думе заседают, стрельцы в походе.
— А надёжный источник про клад? — спросил Иван.
— Комсомолка! — обиделся царь. — Ты что, газет не уважаешь? Там не врут. Там иногда ошибаются, но редко и с душой. Собирайся.
А царь, как Иван вышел, сказал боярам: «Стрельцов из похода верните. Летний дворец строить будем. А Иван пусть ищет — найдёт, хорошо, нет — тоже хорошо.
Иван зашил штаны, что гризли порвали, сплёл новые лапти, взял корзину для малины, положил туда кружку для мёда, чем по дороге кормится и пошёл в дремучий лес.
Долго ли, коротко ли шёл Иван, вышел к болоту. На краю стоит избушка на курьих ногах. Покосившаяся, но родная. С табличкой «Не влезай — убьёт, и не стучи — устала».
Иван стучать не стал, зашёл внутрь. На печи, сидела Баба Яга. Перед ней на скамейке — ровный ряд мухоморов. Красно-белые, сухие, нанизанные на бечёвку. Яга шевелила губами, читала заклинание скороговоркой, быстро-быстро:
— Шух-бух, щи да каша, чур моё — зелье наше, мухомор сухой, входи в покой…
Иван осторожно кашлянул.
Яга вздрогнула, сбилась с ритма, чихнула и мухоморы рассыпались по полу.
— Тьфу ты, окаянный! — заорала Яга. — Мешаешь родимый! Чуть зелье на тот свет не ушло! Что тебе?
— Здравствуй, Баба Яга, — поклонился Иван. — Не подскажешь ли, где Кощеева тропа? Газета писала, клад там.
Яга прищурилась. Лицо её стало как туча перед градом. Губы разъехались, но не в улыбку, а в щербатый оскал. Зубы жёлтые, редкие, между ними прошлогодний брусничный сок.
— Газета, говоришь? — проскрипела Яга. — Комсомолка?
— Она самая.
— Ах, они растяпы! — фыркнула Яга злобно. — Выдали секрет! Ну ладно, раз пришёл — иди по тропе за избой. Там тропа буреломная, змеиная. Пройдёшь, а там и клад. А не пройдёшь царю передай, что других троп нет.
— А опасно? — спросил Иван, уже зная ответ.
Яга оскалилась ещё шире, с явным удовольствием.
— А ты как хотел? Клад он сам в руки не даётся. Но ты иди, иди. Мне тут мухоморы надо перебирать.
Иван кивнул, спасибо сказал и пошёл.
Тропа за избушкой сузилась, завалы пошли. И вдруг из кустов вылез медведь. Бурый, лохматый, голодный. Не улыбается, не скалится. Просто хочет сожрать Ивана.
Рыкнул страшно. Встал на задние лапы.
Иван не струсил, не побежал. Снял шапку, поклонился:
— Здорово, хозяин. Не шуми. Я тебе не враг.
Медведь удивился, что Иван не испугался, опустился на четыре лапы. Смотрит на Ивана, глаза голодные, злые, ждет, что тот дальше скажет.
Иван достал из корзины горсть малины, протянул на ладони:
— На, попробуй.
Медведь понюхал, фыркнул, потом язык высунул, съел. Иван ещё горсть. Ещё.
— Ну вот, — сказал Иван. — А ты хотел меня сожрать. А я тебя ягодами кормлю. Как тебя звать-то?
Медведь промолчал. Тогда Иван сказал:
— Будешь Потап. Ладно?
Медведь кивнул.
Оглянулись, Иван вокруг тропа завалена буреломом. Деревья крест-накрест лежат, ветками перепутались, ни пройти, ни проехать.
— Ты это, Потап, — сказал Иван, — давай договоримся. Ты мне тропу поможешь расчистить до сундука Кощеева. А я тебя кормить буду ягодами, мёдом, грибным супом. Идёт?
Потап подумал, потом встал, подошёл к самому толстому поваленному дереву, упёрся лапами — и сдвинул. Иван принялся ветки оттаскивать.
Так и пошли. Потап стволы завалов растаскивает, Иван ветки разгребает. Остановятся отдохнуть, Иван малины насыпит на лист лопуха, мёда из термоса в кружки нальёт. Потап ест, довольно урчит. Вечером Иван суп грибной сварил.
Ивану не с кем поговорить он и жалуется медведю.
— Ты знаешь, Потап, наш царь — жадный, как Кощей. Пообещал четверть клада, а сам, поди, все себе заберёт, стрельцов строить летний дворец отправил, а врёт, что в поход. Ничего, мы с тобой и без клада проживём.
Потап кивает, соглашается.
На третий день вышли они к сундуку. Сундук был похож гроб. Иван так и сяк пытался его открыть. Крышка дубовая, очень тяжёлая. Медведь размахнулся и со всей дури стукнул двумя лапами по ней. Крышка отлетела, а там пусто. Только записка костяным пером:
«Ха-ха. Это я, Кощей. Не умер я. Просто скучно мне жить вечно. Решил пошутить. Клад ищите, а смех — вот он, внутри. Иван — молодец. Потапу — малины побольше. Царю привет.»
Иван прочитал, Потап заглянул через плечо (хоть и не умеет читать, но всё понял).
— Ну что, Потап, — сказал Иван, — назад пойдём. Царю сказку рассказывать.
Подошли они к избушке наасть первая. Заморские улыбки
Жил-был царь. Не добрый не злой, а хозяйственный. Каждую копейку учитывал, каждую газету два раза перечитывал — не для правды, а для выгоды.
И вот сидит он на троне, а в Думе бояре шумят:
— Стрельцы твои, царь-батюшка, в поход ушли. Воевода с гонцом в запое третью неделю. Не с кем тебе летний дворец за городом строить, денег нет.
Царь задумался. Строить хочется, а некому.
И вычитал он в газете The Sunday Times статью:
«Lost Gold of the Blanket Indian: Hidden near Mount Rushmore. Any brave man can find it — just smile and be polite».
Царь потёр руки. Клад это хорошо. Кого за кладом послать?
А в его царстве жил-был Иван не герой, не дурак, а так, средний русский молодец.
Царь и вызвал Ивана.
— Читай, Иван, — сказал он, подавая газету. — Индейский клад. Под горой Рашмор. Требуется доброе слово и улыбка. Ты у нас улыбчивый, выдвигайся.
(гора Рашмор в Южной Дакоте, на ней высечены барельефы первых президентов США).
Иван почесал затылок:
— А это точно, батюшка? У нас, чтобы клад найти, нужна лопата, распятие, да молитва. А тут — улыбка?
— Американцы народ вежливый, — важно сказал царь. — Они, если с улыбкой, тебе и клад отдадут, и дорогу покажут. Поезжай. Не подведи.
Чего царь не знал (потому что газет до конца не дочитывал, а мелкий шрифт не уважал), так это того, что в той же статье внизу была сноска мелким шрифтом:
«Примечание редакции: в американской культуре доброе слово эффективно только в сочетании с заряженным пистолетом. Улыбка без оружия — это товар. Улыбка с оружием — это контракт».
Но царь эту сноску не прочитал, очки протирать поленился. И Ивану не сказал.
А Иван, про американские порядки понятия не имел. Доброе слово у него ассоциировалось с «пожалуйста» и «будь здоров».
— А награда, какая будет, батюшка? — осторожно спросил Иван.
— Награда? — Царь сделал вид, что задумался. — Клад и будет наградой. Честно разделим. Ну, как честно… Мне … и тебе сколько останется.
Иван вздохнул, собрал рюкзак, положил термос керамический с надписью «Не робей!» и отправился за тридевять земель, за океан-море, в края неведомые, где даже леший ходит по правилам, а болото подписано «Wetland».
Долго он плыл. Кормили на корабле вонючей селёдкой, всё друг другу улыбались, притворялись. Сытым от селёдки не будешь. Наконец причалил к берегу, сошёл Иван на твёрдую землю и начал расспрашивать про гору, где клад индейский зарыт.
Никто не знал. Все пожимали плечами, вежливо улыбались и говорили «Sorry, honey».
Зашёл Иван в придорожный бар. Деревянный амбар, с оленьими рогами на стене и запахом жареного лука. За стойкой сидел старый индеец. Длинные седые волосы, кожаная куртка с бахромой, в зубах трубка мира.
— Здорово, дедушка, — сказал Иван, присаживаясь рядом. — Не подскажешь ли дорогу к кладу Blanket Indian? Газета писала...
Индеец выпустил клуб дыма и уставился на Ивана чёрными глазами, в которых горел огонь древних преданий и запойного алкоголизма.
— Садись, белый человек, — сказал он хрипло. — За стакан огненной воды всё расскажу.
Иван заказал стакан виски.
Индеец взял его дрожащей рукой, выпил до дна, крякнул и начал:
— Давно это было. Когда бизоны ходили по земле, а мои предки не знали слова «резирвейшн». Вождь по имени Коготь Сломанного Телевизора спрятал золото в горе, куда бледнолицые не суются. Но я тебе покажу тропу. За другой стакан.
Иван заказал второй стакан.
— Журналисты приезжали год назад, продолжал индеец, принимая стакан. Долго сидели, записывали мои воспоминания. Я им рассказал и про клад, и про проклятие, и про улыбку гризли. Они всё напечатали. Тираж вырос. А клада так никто и не нашёл.
— Как так? Это что сказки? — спросил Иван.
— А ты думал, — усмехнулся индеец, показывая редкие черные зубы. — Мы, индейцы, давно торгуем не золотом. Мы торгуем мечтами. За стакан виски любому расскажем. Хоть про клад, хоть про привидений, хоть про НЛО над горой Рашмор. Главное чтобы люди верили.
— А тропа-то настоящая?
— Тропа настоящая, — кивнул старик. — Там такие дикие места, там медведи. Улыбаются, сволочи, как журналисты. Иди, если хочешь. Но, как честный индеец, скажу: газеты врут.
И упал головой на стойку.
Иван посмотрел на пустой стакан, на деда, на дверь бара и решил:
— А всё равно пойду. Царь приказал. Да и интересно мне на этих улыбчивых медведей поглядеть.
Индеец приподнял голову и спросил:
— А пистолет-то с собой есть?
— Нет, — сказал Иван. — Царь не дал. Да и зачем он с добрым словом?
Индеец вздохнул глубоко, как вековой дуб:
— Бледнолицые совсем с ума сошли. Газеты пишут «доброе слово и улыбка» — а глаза видят «доброе слово и пистолет». Ну, иди. Медведи оценят.
И вновь упал на стойку.
— Удачи, белый человек, — добавил он уже в пустоту: — Дураков на свете больше, чем кладов.
Долго, коротко ли шёл Иван, а вышел к опрятной избушке с американским флагом над крыльцом. На двери табличка: «Morticia Greenbriar, Licensed Witch, No Soliciting». (Мортиша Гринбриар, лицензированная ведьма, Не беспокоить). Сидит на веранде сама Мортиша высокая, седые волосы, как у одуванчика, шаром вокруг головы, в потёртых рваных джинсах, сушит на противне алые ягоды лаконос (ядовитые ягоды).
— Здравствуй, хозяюшка! — крикнул Иван. — Не подскажешь ли, как пройти к кладу Blanket Indian?
Мортиша медленно подняла глаза, лицо её расплылось в идеально ровной, фарфорово-белой улыбке.
— Oh, honey, — сказала она сладким, как кукурузный сироп, голосом. А сама подумала
- Достали эти Tramps (бродяги). Может этого медведи сожрут.
— Тебе нужна тропа «Scenic Grizzly Pass». Просто иди прямо, никуда не сворачивай. Имей хороший день!
Иван удивился открытости и приятной вежливости хозяйки.
— А не опасно там? Звери, лихие люди?
— Of course not! — Мортиша улыбнулась ещё шире, но глаза остались пустыми, как пластиковые бутылки. — It’s totally safe. Иди.
Она снова уткнулась в противень — лишь бы он от неё отстал. Иван, привыкший, что улыбка значит доброжелательность, уверенно пошёл по тропе.
Сначала тропа была ухоженная: асфальт, указатели «Welcome to Nature». Но за табличкой «Last Restroom for 20 Miles» лес сгустился, запахло шерстью и мёдом.
И тут из кустов вышли три гризли.
Они шли медленно, вразвалочку, и все трое улыбались. Не скалились — именно улыбались, растянув пасти в довольных гримасах.
— О, собачки! — обрадовался, было, Иван. — Хорошие собачки.
Но собачки развернули пасти с пятисантиметровыми клыками, и пошли на него не спеша, с гастрономическим интересом.
— Это не собачки! — понял Иван. — Это медведи с гуманитарным образованием!
Он развернулся и побежал.
Первый гризли самый улыбчивый, с белой манишкой на груди пересёк тропу и встал на задние лапы. Ростом выше Ивана. Улыбка всё ещё на месте.
— Ты чё, серьёзно? — спросил Иван, пятясь.
Гризли улыбнулся ещё шире и заурчал, как работающий двигатель.
Иван метнулся влево. Там стоял второй, поменьше, но с таким же весёлым выражением морды. Третий, самый крупный, просто сидел на тропе и чесал пузо, загораживая путь назад.
— Дорогие американские медведи, — сказал Иван, снимая рюкзак, — я ваш друг. Я вообще-то по клад пришёл, а не по мясу.
Гризли не поняли. Первый сделал шаг, разинул пасть и попытался цапнуть Ивана за ногу.
Иван прыгнул на берёзу, но берёза была американская, она гнулась, как спагетти, и выкинула его обратно на тропу.
Второй медведь пошёл в атаку. Иван вспомнил наставления охотников-медвежатников: зверя лучше бить первым. Времени, выбирать дубинку не было. Он подхватил гнилую корягу, лежавшую на тропе. Не дубовая, не берёзовая, но тяжёлая. Иван схватил её обеими руками и встретил первого гризли прямым ударом по носу.
Зверь взвыл, закрыл морду лапами, но улыбаться не перестал.
— Да как вы надоели со своими улыбками! — заорал Иван и заехал корягой второму по плечу.
Второй обиженно отступил. Третий, самый крупный, наконец, поднялся и пошёл на Ивана неторопливо, с видом ревизора.
Иван бросил в него корягу. Она сломалась о медвежий лоб. Он вспомнил про термос. Керамический, с надписью «Не робей!». Иван выхватил термос из рюкзака и саданул гризли по уху с криком:
— Это тебе за Санди Таймз!
Термос разлетелся вдребезги. Медведь от неожиданности упал на траву, запутался в собственных лапах и замер, удивлённо моргая.
Иван не ждал продолжения. Он рванул обратно по тропе, перепрыгивая корни, потеряв по дороге левый лапоть. Гризли не стали догонять — решили, что добыча слишком нервная и плохо прожаренная.
К вечеру ободранный, грязный, с царапиной во всю щёку и в одном лапте Иван подошел к дому Мортиши.
Она сидела на том же месте. Противень с лаконосом был убран. Теперь она сушила паутину в рамке. Увидела Ивана, и снова включилась та же ровная белая улыбка.
— Oh, honey! — воскликнула она. — What happened to you? Ты выглядишь немного tired.
— Там медведи, — прохрипел Иван. — Большие. Улыбающиеся. Они есть хотели.
— Of course, — кивнула Мортиша. — Это дикая природа, honey. Такова Америка.
— А где клад?! — спросил Иван.
— Какой клад, дорогой? — Мортиша пожала плечами. — Я просто показала тебе красивый маршрут. Have a nice day.
Дверь захлопнулась. Табличка «No Soliciting» качнулась и замерла.
Клада не было. Иван плюнул на порог и поплёлся обратно к океану пустой, ободранный, но живой.
«Вот тебе и американское гостеприимство», — думал он. — «Улыбка как наклейка, а внутри — пустота и медведи».
КОММЕНТАРИИ
Имя Мортиша
Мортиша Аддамс из семейки Аддамс — это женщина с идеальной, непроницаемой, пугающе-ровной улыбкой. Она говорит самые жуткие вещи с абсолютным спокойствием и изяществом. Она никогда не повышает голос, не ругается, не показывает настоящих эмоций. Её улыбка не означает ни радости, ни доброжелательности. Она означает: «Я контролирую ситуацию полностью, и тебе это не нравится, но ты ничего не сделаешь».
Отсылка к мёртвой вежливости. Корень mort- во всех европейских языках означает смерть (mort, muerte, morte, mortal). Мортиша — имя, которое содержит смерть внутри себя. Это подсвечивает суть: её улыбка — не живая. Это маска. А за маской — не добро, не зло, а пустота и безразличие. Она не желает Ивану зла — она к нему равнодушна, как смерть. И это страшнее, чем открытая злоба Бабы Яги.
Культурный код для своего и чужого. Для русского читателя имя «Мортиша» отсылает читателя к американской поп-культуре и образу Америки, где внешняя любезность может соседствовать с полным отсутствием человеческого тепла. Это имя не спутаешь с русской Бабой Ягой, Марьей Моревной или Алёной. Оно маркирует «чужую» ведьму, западную, корпоративно-вежливую.
Баба Яга не носит имя со смертью в корне. Она просто Яга. Страшная, злая, но своя, понятная, с оскалом и мухоморами.
Противопоставление имён как часть сюжета.
Мортиша — длинное, музыкальное имя, с ласкательным суффиксом, имитирующим тепло, но тепло ложное.
Баба Яга — короткое имя, рубленое, без смягчения. Звучит как удар.
Имя работает как диагностический признак: если ведьму зовут Мортиша, и она тебе улыбается жди подвоха. Если Баба Яга орёт и скалится, угрожает, то стой, думай, вооружайся. С первой нельзя договорится, она мёртвая, застывшая процедура. Со второй можно поговорить, потому что её злоба честная, а значит, предсказуемая.
Часть вторая. Клад Кощея
Царь выслушал доклад Ивана про улыбающихся гризли, покрутил в руках остатки лаптя и вынес вердикт:
— Санди Таймз — мулька. Фейк. Развод для дураков с улыбками. Надо читать проверенную прессу. Нашу. Патриотическую, Отныне выписываю только Комсомолку. И всем боярам её выписывать.
Вернулся Иван на родимую завалинку, сидит, чай с брусникой пьёт и думает: «Заграничная улыбка коварней нашего оскала. От нашего оскала хоть знаешь, чего ждать. А от ихней улыбки сам в каньон нырнёшь и спасибо скажешь, если ноги у несёшь.».
Через неделю Царь в свежем номере Комсомолки прочитал заголовок: «Эксклюзив: Кощей Бессмертный скоропостижно скончался от бессонницы. Клад закопан на Кощеевой тропе. Тропа начинается за избушкой Бабы Яги. Вход свободный, но осторожно — медведь».
Вызвал Ивана.
— Иван, второй раз надо ехать за кладом. Ехать больше некому. Воевода опять в запое, бояре в Думе заседают, стрельцы в походе.
— А надёжный источник про клад? — спросил Иван.
— Комсомолка! — обиделся царь. — Ты что, газет не уважаешь? Там не врут. Там иногда ошибаются, но редко и с душой. Собирайся.
А царь, как Иван вышел, сказал боярам: «Стрельцов из похода верните. Летний дворец строить будем. А Иван пусть ищет — найдёт, хорошо, нет — тоже хорошо.
Иван зашил штаны, что гризли порвали, сплёл новые лапти, взял корзину для малины, положил туда кружку для мёда, чем по дороге кормится и пошёл в дремучий лес.
Долго ли, коротко ли шёл Иван, вышел к болоту. На краю стоит избушка на курьих ногах. Покосившаяся, но родная. С табличкой «Не влезай — убьёт, и не стучи — устала».
Иван стучать не стал, зашёл внутрь. На печи, сидела Баба Яга. Перед ней на скамейке — ровный ряд мухоморов. Красно-белые, сухие, нанизанные на бечёвку. Яга шевелила губами, читала заклинание скороговоркой, быстро-быстро:
— Шух-бух, щи да каша, чур моё — зелье наше, мухомор сухой, входи в покой…
Иван осторожно кашлянул.
Яга вздрогнула, сбилась с ритма, чихнула и мухоморы рассыпались по полу.
— Тьфу ты, окаянный! — заорала Яга. — Мешаешь родимый! Чуть зелье на тот свет не ушло! Что тебе?
— Здравствуй, Баба Яга, — поклонился Иван. — Не подскажешь ли, где Кощеева тропа? Газета писала, клад там.
Яга прищурилась. Лицо её стало как туча перед градом. Губы разъехались, но не в улыбку, а в щербатый оскал. Зубы жёлтые, редкие, между ними прошлогодний брусничный сок.
— Газета, говоришь? — проскрипела Яга. — Комсомолка?
— Она самая.
— Ах, они растяпы! — фыркнула Яга злобно. — Выдали секрет! Ну ладно, раз пришёл — иди по тропе за избой. Там тропа буреломная, змеиная. Пройдёшь, а там и клад. А не пройдёшь царю передай, что других троп нет.
— А опасно? — спросил Иван, уже зная ответ.
Яга оскалилась ещё шире, с явным удовольствием.
— А ты как хотел? Клад он сам в руки не даётся. Но ты иди, иди. Мне тут мухоморы надо перебирать.
Иван кивнул, спасибо сказал и пошёл.
Тропа за избушкой сузилась, завалы пошли. И вдруг из кустов вылез медведь. Бурый, лохматый, голодный. Не улыбается, не скалится. Просто хочет сожрать Ивана.
Рыкнул страшно. Встал на задние лапы.
Иван не струсил, не побежал. Снял шапку, поклонился:
— Здорово, хозяин. Не шуми. Я тебе не враг.
Медведь удивился, что Иван не испугался, опустился на четыре лапы. Смотрит на Ивана, глаза голодные, злые, ждет, что тот дальше скажет.
Иван достал из корзины горсть малины, протянул на ладони:
— На, попробуй.
Медведь понюхал, фыркнул, потом язык высунул, съел. Иван ещё горсть. Ещё.
— Ну вот, — сказал Иван. — А ты хотел меня сожрать. А я тебя ягодами кормлю. Как тебя звать-то?
Медведь промолчал. Тогда Иван сказал:
— Будешь Потап. Ладно?
Медведь кивнул.
Оглянулись, Иван вокруг тропа завалена буреломом. Деревья крест-накрест лежат, ветками перепутались, ни пройти, ни проехать.
— Ты это, Потап, — сказал Иван, — давай договоримся. Ты мне тропу поможешь расчистить до сундука Кощеева. А я тебя кормить буду ягодами, мёдом, грибным супом. Идёт?
Потап подумал, потом встал, подошёл к самому толстому поваленному дереву, упёрся лапами — и сдвинул. Иван принялся ветки оттаскивать.
Так и пошли. Потап стволы завалов растаскивает, Иван ветки разгребает. Остановятся отдохнуть, Иван малины насыпит на лист лопуха, мёда из термоса в кружки нальёт. Потап ест, довольно урчит. Вечером Иван суп грибной сварил.
Ивану не с кем поговорить он и жалуется медведю.
— Ты знаешь, Потап, наш царь — жадный, как Кощей. Пообещал четверть клада, а сам, поди, все себе заберёт, стрельцов строить летний дворец отправил, а врёт, что в поход. Ничего, мы с тобой и без клада проживём.
Потап кивает, соглашается.
На третий день вышли они к сундуку. Сундук был похож гроб. Иван так и сяк пытался его открыть. Крышка дубовая, очень тяжёлая. Медведь размахнулся и со всей дури стукнул двумя лапами по ней. Крышка отлетела, а там пусто. Только записка костяным пером:асть первая. Заморские улыбки
Жил-был царь. Не добрый не злой, а хозяйственный. Каждую копейку учитывал, каждую газету два раза перечитывал — не для правды, а для выгоды.
И вот сидит он на троне, а в Думе бояре шумят:
— Стрельцы твои, царь-батюшка, в поход ушли. Воевода с гонцом в запое третью неделю. Не с кем тебе летний дворец за городом строить, денег нет.
Царь задумался. Строить хочется, а некому.
И вычитал он в газете The Sunday Times статью:
«Lost Gold of the Blanket Indian: Hidden near Mount Rushmore. Any brave man can find it — just smile and be polite».
Царь потёр руки. Клад это хорошо. Кого за кладом послать?
А в его царстве жил-был Иван не герой, не дурак, а так, средний русский молодец.
Царь и вызвал Ивана.
— Читай, Иван, — сказал он, подавая газету. — Индейский клад. Под горой Рашмор. Требуется доброе слово и улыбка. Ты у нас улыбчивый, выдвигайся.
(гора Рашмор в Южной Дакоте, на ней высечены барельефы первых президентов США).
Иван почесал затылок:
— А это точно, батюшка? У нас, чтобы клад найти, нужна лопата, распятие, да молитва. А тут — улыбка?
— Американцы народ вежливый, — важно сказал царь. — Они, если с улыбкой, тебе и клад отдадут, и дорогу покажут. Поезжай. Не подведи.
Чего царь не знал (потому что газет до конца не дочитывал, а мелкий шрифт не уважал), так это того, что в той же статье внизу была сноска мелким шрифтом:
«Примечание редакции: в американской культуре доброе слово эффективно только в сочетании с заряженным пистолетом. Улыбка без оружия — это товар. Улыбка с оружием — это контракт».
Но царь эту сноску не прочитал, очки протирать поленился. И Ивану не сказал.
А Иван, про американские порядки понятия не имел. Доброе слово у него ассоциировалось с «пожалуйста» и «будь здоров».
— А награда, какая будет, батюшка? — осторожно спросил Иван.
— Награда? — Царь сделал вид, что задумался. — Клад и будет наградой. Честно разделим. Ну, как честно… Мне … и тебе сколько останется.
Иван вздохнул, собрал рюкзак, положил термос керамический с надписью «Не робей!» и отправился за тридевять земель, за океан-море, в края неведомые, где даже леший ходит по правилам, а болото подписано «Wetland».
Долго он плыл. Кормили на корабле вонючей селёдкой, всё друг другу улыбались, притворялись. Сытым от селёдки не будешь. Наконец причалил к берегу, сошёл Иван на твёрдую землю и начал расспрашивать про гору, где клад индейский зарыт.
Никто не знал. Все пожимали плечами, вежливо улыбались и говорили «Sorry, honey».
Зашёл Иван в придорожный бар. Деревянный амбар, с оленьими рогами на стене и запахом жареного лука. За стойкой сидел старый индеец. Длинные седые волосы, кожаная куртка с бахромой, в зубах трубка мира.
— Здорово, дедушка, — сказал Иван, присаживаясь рядом. — Не подскажешь ли дорогу к кладу Blanket Indian? Газета писала...
Индеец выпустил клуб дыма и уставился на Ивана чёрными глазами, в которых горел огонь древних преданий и запойного алкоголизма.
— Садись, белый человек, — сказал он хрипло. — За стакан огненной воды всё расскажу.
Иван заказал стакан виски.
Индеец взял его дрожащей рукой, выпил до дна, крякнул и начал:
— Давно это было. Когда бизоны ходили по земле, а мои предки не знали слова «резирвейшн». Вождь по имени Коготь Сломанного Телевизора спрятал золото в горе, куда бледнолицые не суются. Но я тебе покажу тропу. За другой стакан.
Иван заказал второй стакан.
— Журналисты приезжали год назад, продолжал индеец, принимая стакан. Долго сидели, записывали мои воспоминания. Я им рассказал и про клад, и про проклятие, и про улыбку гризли. Они всё напечатали. Тираж вырос. А клада так никто и не нашёл.
— Как так? Это что сказки? — спросил Иван.
— А ты думал, — усмехнулся индеец, показывая редкие черные зубы. — Мы, индейцы, давно торгуем не золотом. Мы торгуем мечтами. За стакан виски любому расскажем. Хоть про клад, хоть про привидений, хоть про НЛО над горой Рашмор. Главное чтобы люди верили.
— А тропа-то настоящая?
— Тропа настоящая, — кивнул старик. — Там такие дикие места, там медведи. Улыбаются, сволочи, как журналисты. Иди, если хочешь. Но, как честный индеец, скажу: газеты врут.
И упал головой на стойку.
Иван посмотрел на пустой стакан, на деда, на дверь бара и решил:
— А всё равно пойду. Царь приказал. Да и интересно мне на этих улыбчивых медведей поглядеть.
Индеец приподнял голову и спросил:
— А пистолет-то с собой есть?
— Нет, — сказал Иван. — Царь не дал. Да и зачем он с добрым словом?
Индеец вздохнул глубоко, как вековой дуб:
— Бледнолицые совсем с ума сошли. Газеты пишут «доброе слово и улыбка» — а глаза видят «доброе слово и пистолет». Ну, иди. Медведи оценят.
И вновь упал на стойку.
— Удачи, белый человек, — добавил он уже в пустоту: — Дураков на свете больше, чем кладов.
Долго, коротко ли шёл Иван, а вышел к опрятной избушке с американским флагом над крыльцом. На двери табличка: «Morticia Greenbriar, Licensed Witch, No Soliciting». (Мортиша Гринбриар, лицензированная ведьма, Не беспокоить). Сидит на веранде сама Мортиша высокая, седые волосы, как у одуванчика, шаром вокруг головы, в потёртых рваных джинсах, сушит на противне алые ягоды лаконос (ядовитые ягоды).
— Здравствуй, хозяюшка! — крикнул Иван. — Не подскажешь ли, как пройти к кладу Blanket Indian?
Мортиша медленно подняла глаза, лицо её расплылось в идеально ровной, фарфорово-белой улыбке.
— Oh, honey, — сказала она сладким, как кукурузный сироп, голосом. А сама подумала
- Достали эти Tramps (бродяги). Может этого медведи сожрут.
— Тебе нужна тропа «Scenic Grizzly Pass». Просто иди прямо, никуда не сворачивай. Имей хороший день!
Иван удивился открытости и приятной вежливости хозяйки.
— А не опасно там? Звери, лихие люди?
— Of course not! — Мортиша улыбнулась ещё шире, но глаза остались пустыми, как пластиковые бутылки. — It’s totally safe. Иди.
Она снова уткнулась в противень — лишь бы он от неё отстал. Иван, привыкший, что улыбка значит доброжелательность, уверенно пошёл по тропе.
Сначала тропа была ухоженная: асфальт, указатели «Welcome to Nature». Но за табличкой «Last Restroom for 20 Miles» лес сгустился, запахло шерстью и мёдом.
И тут из кустов вышли три гризли.
Они шли медленно, вразвалочку, и все трое улыбались. Не скалились — именно улыбались, растянув пасти в довольных гримасах.
— О, собачки! — обрадовался, было, Иван. — Хорошие собачки.
Но собачки развернули пасти с пятисантиметровыми клыками, и пошли на него не спеша, с гастрономическим интересом.
— Это не собачки! — понял Иван. — Это медведи с гуманитарным образованием!
Он развернулся и побежал.
Первый гризли самый улыбчивый, с белой манишкой на груди пересёк тропу и встал на задние лапы. Ростом выше Ивана. Улыбка всё ещё на месте.
— Ты чё, серьёзно? — спросил Иван, пятясь.
Гризли улыбнулся ещё шире и заурчал, как работающий двигатель.
Иван метнулся влево. Там стоял второй, поменьше, но с таким же весёлым выражением морды. Третий, самый крупный, просто сидел на тропе и чесал пузо, загораживая путь назад.
— Дорогие американские медведи, — сказал Иван, снимая рюкзак, — я ваш друг. Я вообще-то по клад пришёл, а не по мясу.
Гризли не поняли. Первый сделал шаг, разинул пасть и попытался цапнуть Ивана за ногу.
Иван прыгнул на берёзу, но берёза была американская, она гнулась, как спагетти, и выкинула его обратно на тропу.
Второй медведь пошёл в атаку. Иван вспомнил наставления охотников-медвежатников: зверя лучше бить первым. Времени, выбирать дубинку не было. Он подхватил гнилую корягу, лежавшую на тропе. Не дубовая, не берёзовая, но тяжёлая. Иван схватил её обеими руками и встретил первого гризли прямым ударом по носу.
Зверь взвыл, закрыл морду лапами, но улыбаться не перестал.
— Да как вы надоели со своими улыбками! — заорал Иван и заехал корягой второму по плечу.
Второй обиженно отступил. Третий, самый крупный, наконец, поднялся и пошёл на Ивана неторопливо, с видом ревизора.
Иван бросил в него корягу. Она сломалась о медвежий лоб. Он вспомнил про термос. Керамический, с надписью «Не робей!». Иван выхватил термос из рюкзака и саданул гризли по уху с криком:
— Это тебе за Санди Таймз!
Термос разлетелся вдребезги. Медведь от неожиданности упал на траву, запутался в собственных лапах и замер, удивлённо моргая.
Иван не ждал продолжения. Он рванул обратно по тропе, перепрыгивая корни, потеряв по дороге левый лапоть. Гризли не стали догонять — решили, что добыча слишком нервная и плохо прожаренная.
К вечеру ободранный, грязный, с царапиной во всю щёку и в одном лапте Иван подошел к дому Мортиши.
Она сидела на том же месте. Противень с лаконосом был убран. Теперь она сушила паутину в рамке. Увидела Ивана, и снова включилась та же ровная белая улыбка.
— Oh, honey! — воскликнула она. — What happened to you? Ты выглядишь немного tired.
— Там медведи, — прохрипел Иван. — Большие. Улыбающиеся. Они есть хотели.
— Of course, — кивнула Мортиша. — Это дикая природа, honey. Такова Америка.
— А где клад?! — спросил Иван.
— Какой клад, дорогой? — Мортиша пожала плечами. — Я просто показала тебе красивый маршрут. Have a nice day.
Дверь захлопнулась. Табличка «No Soliciting» качнулась и замерла.
Клада не было. Иван плюнул на порог и поплёлся обратно к океану пустой, ободранный, но живой.
«Вот тебе и американское гостеприимство», — думал он. — «Улыбка как наклейка, а внутри — пустота и медведи».
КОММЕНТАРИИ
Имя Мортиша
Мортиша Аддамс из семейки Аддамс — это женщина с идеальной, непроницаемой, пугающе-ровной улыбкой. Она говорит самые жуткие вещи с абсолютным спокойствием и изяществом. Она никогда не повышает голос, не ругается, не показывает настоящих эмоций. Её улыбка не означает ни радости, ни доброжелательности. Она означает: «Я контролирую ситуацию полностью, и тебе это не нравится, но ты ничего не сделаешь».
Отсылка к мёртвой вежливости. Корень mort- во всех европейских языках означает смерть (mort, muerte, morte, mortal). Мортиша — имя, которое содержит смерть внутри себя. Это подсвечивает суть: её улыбка — не живая. Это маска. А за маской — не добро, не зло, а пустота и безразличие. Она не желает Ивану зла — она к нему равнодушна, как смерть. И это страшнее, чем открытая злоба Бабы Яги.
Культурный код для своего и чужого. Для русского читателя имя «Мортиша» отсылает читателя к американской поп-культуре и образу Америки, где внешняя любезность может соседствовать с полным отсутствием человеческого тепла. Это имя не спутаешь с русской Бабой Ягой, Марьей Моревной или Алёной. Оно маркирует «чужую» ведьму, западную, корпоративно-вежливую.
Баба Яга не носит имя со смертью в корне. Она просто Яга. Страшная, злая, но своя, понятная, с оскалом и мухоморами.
Противопоставление имён как часть сюжета.
Мортиша — длинное, музыкальное имя, с ласкательным суффиксом, имитирующим тепло, но тепло ложное.
Баба Яга — короткое имя, рубленое, без смягчения. Звучит как удар.
Имя работает как диагностический признак: если ведьму зовут Мортиша, и она тебе улыбается жди подвоха. Если Баба Яга орёт и скалится, угрожает, то стой, думай, вооружайся. С первой нельзя договорится, она мёртвая, застывшая процедура. Со второй можно поговорить, потому что её злоба честная, а значит, предсказуемая.
Часть вторая. Клад Кощея
Царь выслушал доклад Ивана про улыбающихся гризли, покрутил в руках остатки лаптя и вынес вердикт:
— Санди Таймз — мулька. Фейк. Развод для дураков с улыбками. Надо читать проверенную прессу. Нашу. Патриотическую, Отныне выписываю только Комсомолку. И всем боярам её выписывать.
Вернулся Иван на родимую завалинку, сидит, чай с брусникой пьёт и думает: «Заграничная улыбка коварней нашего оскала. От нашего оскала хоть знаешь, чего ждать. А от ихней улыбки сам в каньон нырнёшь и спасибо скажешь, если ноги у несёшь.».
Через неделю Царь в свежем номере Комсомолки прочитал заголовок: «Эксклюзив: Кощей Бессмертный скоропостижно скончался от бессонницы. Клад закопан на Кощеевой тропе. Тропа начинается за избушкой Бабы Яги. Вход свободный, но осторожно — медведь».
Вызвал Ивана.
— Иван, второй раз надо ехать за кладом. Ехать больше некому. Воевода опять в запое, бояре в Думе заседают, стрельцы в походе.
— А надёжный источник про клад? — спросил Иван.
— Комсомолка! — обиделся царь. — Ты что, газет не уважаешь? Там не врут. Там иногда ошибаются, но редко и с душой. Собирайся.
А царь, как Иван вышел, сказал боярам: «Стрельцов из похода верните. Летний дворец строить будем. А Иван пусть ищет — найдёт, хорошо, нет — тоже хорошо.
Иван зашил штаны, что гризли порвали, сплёл новые лапти, взял корзину для малины, положил туда кружку для мёда, чем по дороге кормится и пошёл в дремучий лес.
Долго ли, коротко ли шёл Иван, вышел к болоту. На краю стоит избушка на курьих ногах. Покосившаяся, но родная. С табличкой «Не влезай — убьёт, и не стучи — устала».
Иван стучать не стал, зашёл внутрь. На печи, сидела Баба Яга. Перед ней на скамейке — ровный ряд мухоморов. Красно-белые, сухие, нанизанные на бечёвку. Яга шевелила губами, читала заклинание скороговоркой, быстро-быстро:
— Шух-бух, щи да каша, чур моё — зелье наше, мухомор сухой, входи в покой…
Иван осторожно кашлянул.
Яга вздрогнула, сбилась с ритма, чихнула и мухоморы рассыпались по полу.
— Тьфу ты, окаянный! — заорала Яга. — Мешаешь родимый! Чуть зелье на тот свет не ушло! Что тебе?
— Здравствуй, Баба Яга, — поклонился Иван. — Не подскажешь ли, где Кощеева тропа? Газета писала, клад там.
Яга прищурилась. Лицо её стало как туча перед градом. Губы разъехались, но не в улыбку, а в щербатый оскал. Зубы жёлтые, редкие, между ними прошлогодний брусничный сок.
— Газета, говоришь? — проскрипела Яга. — Комсомолка?
— Она самая.
— Ах, они растяпы! — фыркнула Яга злобно. — Выдали секрет! Ну ладно, раз пришёл — иди по тропе за избой. Там тропа буреломная, змеиная. Пройдёшь, а там и клад. А не пройдёшь царю передай, что других троп нет.
— А опасно? — спросил Иван, уже зная ответ.
Яга оскалилась ещё шире, с явным удовольствием.
— А ты как хотел? Клад он сам в руки не даётся. Но ты иди, иди. Мне тут мухоморы надо перебирать.
Иван кивнул, спасибо сказал и пошёл.
Тропа за избушкой сузилась, завалы пошли. И вдруг из кустов вылез медведь. Бурый, лохматый, голодный. Не улыбается, не скалится. Просто хочет сожрать Ивана.
Рыкнул страшно. Встал на задние лапы.
Иван не струсил, не побежал. Снял шапку, поклонился:
— Здорово, хозяин. Не шуми. Я тебе не враг.
Медведь удивился, что Иван не испугался, опустился на четыре лапы. Смотрит на Ивана, глаза голодные, злые, ждет, что тот дальше скажет.
Иван достал из корзины горсть малины, протянул на ладони:
— На, попробуй.
Медведь понюхал, фыркнул, потом язык высунул, съел. Иван ещё горсть. Ещё.
— Ну вот, — сказал Иван. — А ты хотел меня сожрать. А я тебя ягодами кормлю. Как тебя звать-то?
Медведь промолчал. Тогда Иван сказал:
— Будешь Потап. Ладно?
Медведь кивнул.
Оглянулись, Иван вокруг тропа завалена буреломом. Деревья крест-накрест лежат, ветками перепутались, ни пройти, ни проехать.
— Ты это, Потап, — сказал Иван, — давай договоримся. Ты мне тропу поможешь расчистить до сундука Кощеева. А я тебя кормить буду ягодами, мёдом, грибным супом. Идёт?
Потап подумал, потом встал, подошёл к самому толстому поваленному дереву, упёрся лапами — и сдвинул. Иван принялся ветки оттаскивать.
Так и пошли. Потап стволы завалов растаскивает, Иван ветки разгребает. Остановятся отдохнуть, Иван малины насыпит на лист лопуха, мёда из термоса в кружки нальёт. Потап ест, довольно урчит. Вечером Иван суп грибной сварил.
Ивану не с кем поговорить он и жалуется медведю.
— Ты знаешь, Потап, наш царь — жадный, как Кощей. Пообещал четверть клада, а сам, поди, все себе заберёт, стрельцов строить летний дворец отправил, а врёт, что в поход. Ничего, мы с тобой и без клада проживём.
Потап кивает, соглашается.
На третий день вышли они к сундуку. Сундук был похож гроб. Иван так и сяк пытался его открыть. Крышка дубовая, очень тяжёлая. Медведь размахнулся и со всей дури стукнул двумя лапами по ней. Крышка отлетела, а там пусто. Только записка костяным пером:
«Ха-ха. Это я, Кощей. Не умер я. Просто скучно мне жить вечно. Решил пошутить. Клад ищите, а смех — вот он, внутри. Иван — молодец. Потапу — малины побольше. Царю привет.»
Иван прочитал, Потап заглянул через плечо (хоть и не умеет читать, но всё понял).
— Ну что, Потап, — сказал Иван, — назад пойдём. Царю сказку рассказывать.
Подошли они к избушке на курьих ножка. Баба Яга сидела на крыльце, перебирала мухоморы. Увидела Ивана — и лицо перекосило. А за ним — медведя.
— Живой?! — заорала она. — Да ещё и с Потапом?!
— Живой, — сказал Иван. — Пустой сундук. Кощей пошутил.
Протянул записку. Яга прочитала — и расплылась в щербатой, злорадной улыбке.
— Ах, он старый пердун! — захохотала она. — И царя обманул, и тебя, и газету! А я-то думала — правда помер. Ну, молодец, Кощей! А ты, Потап, чего к нему привязался?
- Да прикормил я его – сказал Ивана.
— Ну-ну, — хмыкнула Яга, — хозяин — барин. Идите уже, не мешайте мухоморы сушить.
Царь сидел на троне, как раз стройку летнего дворца обсуждал с боярами. Увидел Ивана — удивился. Увидел медведя — испугался.
— Живой? — спросил царь.
— Живой, — сказал Иван и положил на стол записку Кощея.
Царь прочитал, побагровел, потом покраснел, потом зелёным стал.
— Как?! — закричал он. — Пустой?!
— Пустой, — вздохнул Иван. — Шутка, батюшка. Кощею жить наскучило. Вот он и хулиганит. А Комсомолка, видать, тоже в сговоре.
Царь помолчал, пожевал ус, потом вдруг рассмеялся.
— Ну, Кощей, ну ёлки-палки! — сказал он теми же словами, что и Баба Яга. — Разыграл монарха!
Царь хотел на Ивана ещё более грозно поорать, но передумал — медведь в избе.
Он встал с трона, хлопнул Ивана по плечу.
— Ладно, Иван. — Клада нет — награды нет. Но за труды держи.
Порылся в кармане, вытащил медный пятак.
— Спасибо, батюшка, — сказал Иван. — Щедро.
Поклонился и вышел. Потап — за ним.
Иван не пошёл домой. Пошёл в кабак на краю деревни.
Положил пятак на стойку.
— Шинкарь, две кружки медовухи.
— А зачем две? — спросил шинкарь.
— Одну мне, другую другу моему, Потапу.
Потап зашёл следом, сел на пол, взял кружку в лапы и выпил. Шинкарь обомлел, стрельцы рты разинули.
Иван достал балалайку, она с ним всегда была, хоть за океан, хоть в лес. Ударил по струнам и запел частушку:
Кощей в газету написал,
Что в гробу всю ночь лежал.
Мы ходили проверять
Нам не надо нагло врать.
Потап встал на задние лапы и пошёл плясать. Медведь пляшет, такого в кабаке ещё не видали. Народ сбежался, стрельцы бросили карты, шинкарь забыл про выручку.
Иван вторую частушку:
Яга грибы в печи пекла,
Кощея в гости завлекла.
Соль в кармане позабыла —
Беднягу до утра крутило.
Потап кружится, лапы в стороны, когти блестят. Народ хохочет, кидает пятаки.
А третья частушка — про гризли:
В США гризли живут,
Улыбаются и ждут:
Кто пойдёт — того сожрут,
Наедятся и заснут.
Кабак пляшет. Пятаки звенят. Иван с Потапом стали главными людьми того вечера. Наутро о них напечатали в «Комсомольской правде». Статья называлась: «Иван и Потап — скоморохи, каких свет не видывал. Пляшущий медведь и его балалайка».
Через неделю приехали журналисты из The Sunday Times. Те самые, которые сказки индейца печатали.
— Мister Иван, — говорят, — у вас весёлый медведь. У нас в Америке таких нет. Гризли только улыбаются и жрут. Давайте контракт заключим. Гастроли. Деньги. Слава.
Переводчик перевёл. Иван посмотрел на Потапа. Потап отрицательно мотнул головой.
— Спасибо, — сказал Иван. — У вас гризли весёлые. Сами с ними и выступайте. А мой Потап, он друг, а не цирковоасть первая. Заморские улыбки
Жил-был царь. Не добрый не злой, а хозяйственный. Каждую копейку учитывал, каждую газету два раза перечитывал — не для правды, а для выгоды.
И вот сидит он на троне, а в Думе бояре шумят:
— Стрельцы твои, царь-батюшка, в поход ушли. Воевода с гонцом в запое третью неделю. Не с кем тебе летний дворец за городом строить, денег нет.
Царь задумался. Строить хочется, а некому.
И вычитал он в газете The Sunday Times статью:
«Lost Gold of the Blanket Indian: Hidden near Mount Rushmore. Any brave man can find it — just smile and be polite».
Царь потёр руки. Клад это хорошо. Кого за кладом послать?
А в его царстве жил-был Иван не герой, не дурак, а так, средний русский молодец.
Царь и вызвал Ивана.
— Читай, Иван, — сказал он, подавая газету. — Индейский клад. Под горой Рашмор. Требуется доброе слово и улыбка. Ты у нас улыбчивый, выдвигайся.
(гора Рашмор в Южной Дакоте, на ней высечены барельефы первых президентов США).
Иван почесал затылок:
— А это точно, батюшка? У нас, чтобы клад найти, нужна лопата, распятие, да молитва. А тут — улыбка?
— Американцы народ вежливый, — важно сказал царь. — Они, если с улыбкой, тебе и клад отдадут, и дорогу покажут. Поезжай. Не подведи.
Чего царь не знал (потому что газет до конца не дочитывал, а мелкий шрифт не уважал), так это того, что в той же статье внизу была сноска мелким шрифтом:
«Примечание редакции: в американской культуре доброе слово эффективно только в сочетании с заряженным пистолетом. Улыбка без оружия — это товар. Улыбка с оружием — это контракт».
Но царь эту сноску не прочитал, очки протирать поленился. И Ивану не сказал.
А Иван, про американские порядки понятия не имел. Доброе слово у него ассоциировалось с «пожалуйста» и «будь здоров».
— А награда, какая будет, батюшка? — осторожно спросил Иван.
— Награда? — Царь сделал вид, что задумался. — Клад и будет наградой. Честно разделим. Ну, как честно… Мне … и тебе сколько останется.
Иван вздохнул, собрал рюкзак, положил термос керамический с надписью «Не робей!» и отправился за тридевять земель, за океан-море, в края неведомые, где даже леший ходит по правилам, а болото подписано «Wetland».
Долго он плыл. Кормили на корабле вонючей селёдкой, всё друг другу улыбались, притворялись. Сытым от селёдки не будешь. Наконец причалил к берегу, сошёл Иван на твёрдую землю и начал расспрашивать про гору, где клад индейский зарыт.
Никто не знал. Все пожимали плечами, вежливо улыбались и говорили «Sorry, honey».
Зашёл Иван в придорожный бар. Деревянный амбар, с оленьими рогами на стене и запахом жареного лука. За стойкой сидел старый индеец. Длинные седые волосы, кожаная куртка с бахромой, в зубах трубка мира.
— Здорово, дедушка, — сказал Иван, присаживаясь рядом. — Не подскажешь ли дорогу к кладу Blanket Indian? Газета писала...
Индеец выпустил клуб дыма и уставился на Ивана чёрными глазами, в которых горел огонь древних преданий и запойного алкоголизма.
— Садись, белый человек, — сказал он хрипло. — За стакан огненной воды всё расскажу.
Иван заказал стакан виски.
Индеец взял его дрожащей рукой, выпил до дна, крякнул и начал:
— Давно это было. Когда бизоны ходили по земле, а мои предки не знали слова «резирвейшн». Вождь по имени Коготь Сломанного Телевизора спрятал золото в горе, куда бледнолицые не суются. Но я тебе покажу тропу. За другой стакан.
Иван заказал второй стакан.
— Журналисты приезжали год назад, продолжал индеец, принимая стакан. Долго сидели, записывали мои воспоминания. Я им рассказал и про клад, и про проклятие, и про улыбку гризли. Они всё напечатали. Тираж вырос. А клада так никто и не нашёл.
— Как так? Это что сказки? — спросил Иван.
— А ты думал, — усмехнулся индеец, показывая редкие черные зубы. — Мы, индейцы, давно торгуем не золотом. Мы торгуем мечтами. За стакан виски любому расскажем. Хоть про клад, хоть про привидений, хоть про НЛО над горой Рашмор. Главное чтобы люди верили.
— А тропа-то настоящая?
— Тропа настоящая, — кивнул старик. — Там такие дикие места, там медведи. Улыбаются, сволочи, как журналисты. Иди, если хочешь. Но, как честный индеец, скажу: газеты врут.
И упал головой на стойку.
Иван посмотрел на пустой стакан, на деда, на дверь бара и решил:
— А всё равно пойду. Царь приказал. Да и интересно мне на этих улыбчивых медведей поглядеть.
Индеец приподнял голову и спросил:
— А пистолет-то с собой есть?
— Нет, — сказал Иван. — Царь не дал. Да и зачем он с добрым словом?
Индеец вздохнул глубоко, как вековой дуб:
— Бледнолицые совсем с ума сошли. Газеты пишут «доброе слово и улыбка» — а глаза видят «доброе слово и пистолет». Ну, иди. Медведи оценят.
И вновь упал на стойку.
— Удачи, белый человек, — добавил он уже в пустоту: — Дураков на свете больше, чем кладов.
Долго, коротко ли шёл Иван, а вышел к опрятной избушке с американским флагом над крыльцом. На двери табличка: «Morticia Greenbriar, Licensed Witch, No Soliciting». (Мортиша Гринбриар, лицензированная ведьма, Не беспокоить). Сидит на веранде сама Мортиша высокая, седые волосы, как у одуванчика, шаром вокруг головы, в потёртых рваных джинсах, сушит на противне алые ягоды лаконос (ядовитые ягоды).
— Здравствуй, хозяюшка! — крикнул Иван. — Не подскажешь ли, как пройти к кладу Blanket Indian?
Мортиша медленно подняла глаза, лицо её расплылось в идеально ровной, фарфорово-белой улыбке.
— Oh, honey, — сказала она сладким, как кукурузный сироп, голосом. А сама подумала
- Достали эти Tramps (бродяги). Может этого медведи сожрут.
— Тебе нужна тропа «Scenic Grizzly Pass». Просто иди прямо, никуда не сворачивай. Имей хороший день!
Иван удивился открытости и приятной вежливости хозяйки.
— А не опасно там? Звери, лихие люди?
— Of course not! — Мортиша улыбнулась ещё шире, но глаза остались пустыми, как пластиковые бутылки. — It’s totally safe. Иди.
Она снова уткнулась в противень — лишь бы он от неё отстал. Иван, привыкший, что улыбка значит доброжелательность, уверенно пошёл по тропе.
Сначала тропа была ухоженная: асфальт, указатели «Welcome to Nature». Но за табличкой «Last Restroom for 20 Miles» лес сгустился, запахло шерстью и мёдом.
И тут из кустов вышли три гризли.
Они шли медленно, вразвалочку, и все трое улыбались. Не скалились — именно улыбались, растянув пасти в довольных гримасах.
— О, собачки! — обрадовался, было, Иван. — Хорошие собачки.
Но собачки развернули пасти с пятисантиметровыми клыками, и пошли на него не спеша, с гастрономическим интересом.
— Это не собачки! — понял Иван. — Это медведи с гуманитарным образованием!
Он развернулся и побежал.
Первый гризли самый улыбчивый, с белой манишкой на груди пересёк тропу и встал на задние лапы. Ростом выше Ивана. Улыбка всё ещё на месте.
— Ты чё, серьёзно? — спросил Иван, пятясь.
Гризли улыбнулся ещё шире и заурчал, как работающий двигатель.
Иван метнулся влево. Там стоял второй, поменьше, но с таким же весёлым выражением морды. Третий, самый крупный, просто сидел на тропе и чесал пузо, загораживая путь назад.
— Дорогие американские медведи, — сказал Иван, снимая рюкзак, — я ваш друг. Я вообще-то по клад пришёл, а не по мясу.
Гризли не поняли. Первый сделал шаг, разинул пасть и попытался цапнуть Ивана за ногу.
Иван прыгнул на берёзу, но берёза была американская, она гнулась, как спагетти, и выкинула его обратно на тропу.
Второй медведь пошёл в атаку. Иван вспомнил наставления охотников-медвежатников: зверя лучше бить первым. Времени, выбирать дубинку не было. Он подхватил гнилую корягу, лежавшую на тропе. Не дубовая, не берёзовая, но тяжёлая. Иван схватил её обеими руками и встретил первого гризли прямым ударом по носу.
Зверь взвыл, закрыл морду лапами, но улыбаться не перестал.
— Да как вы надоели со своими улыбками! — заорал Иван и заехал корягой второму по плечу.
Второй обиженно отступил. Третий, самый крупный, наконец, поднялся и пошёл на Ивана неторопливо, с видом ревизора.
Иван бросил в него корягу. Она сломалась о медвежий лоб. Он вспомнил про термос. Керамический, с надписью «Не робей!». Иван выхватил термос из рюкзака и саданул гризли по уху с криком:
— Это тебе за Санди Таймз!
Термос разлетелся вдребезги. Медведь от неожиданности упал на траву, запутался в собственных лапах и замер, удивлённо моргая.
Иван не ждал продолжения. Он рванул обратно по тропе, перепрыгивая корни, потеряв по дороге левый лапоть. Гризли не стали догонять — решили, что добыча слишком нервная и плохо прожаренная.
К вечеру ободранный, грязный, с царапиной во всю щёку и в одном лапте Иван подошел к дому Мортиши.
Она сидела на том же месте. Противень с лаконосом был убран. Теперь она сушила паутину в рамке. Увидела Ивана, и снова включилась та же ровная белая улыбка.
— Oh, honey! — воскликнула она. — What happened to you? Ты выглядишь немного tired.
— Там медведи, — прохрипел Иван. — Большие. Улыбающиеся. Они есть хотели.
— Of course, — кивнула Мортиша. — Это дикая природа, honey. Такова Америка.
— А где клад?! — спросил Иван.
— Какой клад, дорогой? — Мортиша пожала плечами. — Я просто показала тебе красивый маршрут. Have a nice day.
Дверь захлопнулась. Табличка «No Soliciting» качнулась и замерла.
Клада не было. Иван плюнул на порог и поплёлся обратно к океану пустой, ободранный, но живой.
«Вот тебе и американское гостеприимство», — думал он. — «Улыбка как наклейка, а внутри — пустота и медведи».
КОММЕНТАРИИ
Имя Мортиша
Мортиша Аддамс из семейки Аддамс — это женщина с идеальной, непроницаемой, пугающе-ровной улыбкой. Она говорит самые жуткие вещи с абсолютным спокойствием и изяществом. Она никогда не повышает голос, не ругается, не показывает настоящих эмоций. Её улыбка не означает ни радости, ни доброжелательности. Она означает: «Я контролирую ситуацию полностью, и тебе это не нравится, но ты ничего не сделаешь».
Отсылка к мёртвой вежливости. Корень mort- во всех европейских языках означает смерть (mort, muerte, morte, mortal). Мортиша — имя, которое содержит смерть внутри себя. Это подсвечивает суть: её улыбка — не живая. Это маска. А за маской — не добро, не зло, а пустота и безразличие. Она не желает Ивану зла — она к нему равнодушна, как смерть. И это страшнее, чем открытая злоба Бабы Яги.
Культурный код для своего и чужого. Для русского читателя имя «Мортиша» отсылает читателя к американской поп-культуре и образу Америки, где внешняя любезность может соседствовать с полным отсутствием человеческого тепла. Это имя не спутаешь с русской Бабой Ягой, Марьей Моревной или Алёной. Оно маркирует «чужую» ведьму, западную, корпоративно-вежливую.
Баба Яга не носит имя со смертью в корне. Она просто Яга. Страшная, злая, но своя, понятная, с оскалом и мухоморами.
Противопоставление имён как часть сюжета.
Мортиша — длинное, музыкальное имя, с ласкательным суффиксом, имитирующим тепло, но тепло ложное.
Баба Яга — короткое имя, рубленое, без смягчения. Звучит как удар.
Имя работает как диагностический признак: если ведьму зовут Мортиша, и она тебе улыбается жди подвоха. Если Баба Яга орёт и скалится, угрожает, то стой, думай, вооружайся. С первой нельзя договорится, она мёртвая, застывшая процедура. Со второй можно поговорить, потому что её злоба честная, а значит, предсказуемая.
Часть вторая. Клад Кощея
Царь выслушал доклад Ивана про улыбающихся гризли, покрутил в руках остатки лаптя и вынес вердикт:
— Санди Таймз — мулька. Фейк. Развод для дураков с улыбками. Надо читать проверенную прессу. Нашу. Патриотическую, Отныне выписываю только Комсомолку. И всем боярам её выписывать.
Вернулся Иван на родимую завалинку, сидит, чай с брусникой пьёт и думает: «Заграничная улыбка коварней нашего оскала. От нашего оскала хоть знаешь, чего ждать. А от ихней улыбки сам в каньон нырнёшь и спасибо скажешь, если ноги у несёшь.».
Через неделю Царь в свежем номере Комсомолки прочитал заголовок: «Эксклюзив: Кощей Бессмертный скоропостижно скончался от бессонницы. Клад закопан на Кощеевой тропе. Тропа начинается за избушкой Бабы Яги. Вход свободный, но осторожно — медведь».
Вызвал Ивана.
— Иван, второй раз надо ехать за кладом. Ехать больше некому. Воевода опять в запое, бояре в Думе заседают, стрельцы в походе.
— А надёжный источник про клад? — спросил Иван.
— Комсомолка! — обиделся царь. — Ты что, газет не уважаешь? Там не врут. Там иногда ошибаются, но редко и с душой. Собирайся.
А царь, как Иван вышел, сказал боярам: «Стрельцов из похода верните. Летний дворец строить будем. А Иван пусть ищет — найдёт, хорошо, нет — тоже хорошо.
Иван зашил штаны, что гризли порвали, сплёл новые лапти, взял корзину для малины, положил туда кружку для мёда, чем по дороге кормится и пошёл в дремучий лес.
Долго ли, коротко ли шёл Иван, вышел к болоту. На краю стоит избушка на курьих ногах. Покосившаяся, но родная. С табличкой «Не влезай — убьёт, и не стучи — устала».
Иван стучать не стал, зашёл внутрь. На печи, сидела Баба Яга. Перед ней на скамейке — ровный ряд мухоморов. Красно-белые, сухие, нанизанные на бечёвку. Яга шевелила губами, читала заклинание скороговоркой, быстро-быстро:
— Шух-бух, щи да каша, чур моё — зелье наше, мухомор сухой, входи в покой…
Иван осторожно кашлянул.
Яга вздрогнула, сбилась с ритма, чихнула и мухоморы рассыпались по полу.
— Тьфу ты, окаянный! — заорала Яга. — Мешаешь родимый! Чуть зелье на тот свет не ушло! Что тебе?
— Здравствуй, Баба Яга, — поклонился Иван. — Не подскажешь ли, где Кощеева тропа? Газета писала, клад там.
Яга прищурилась. Лицо её стало как туча перед градом. Губы разъехались, но не в улыбку, а в щербатый оскал. Зубы жёлтые, редкие, между ними прошлогодний брусничный сок.
— Газета, говоришь? — проскрипела Яга. — Комсомолка?
— Она самая.
— Ах, они растяпы! — фыркнула Яга злобно. — Выдали секрет! Ну ладно, раз пришёл — иди по тропе за избой. Там тропа буреломная, змеиная. Пройдёшь, а там и клад. А не пройдёшь царю передай, что других троп нет.
— А опасно? — спросил Иван, уже зная ответ.
Яга оскалилась ещё шире, с явным удовольствием.
— А ты как хотел? Клад он сам в руки не даётся. Но ты иди, иди. Мне тут мухоморы надо перебирать.
Иван кивнул, спасибо сказал и пошёл.
Тропа за избушкой сузилась, завалы пошли. И вдруг из кустов вылез медведь. Бурый, лохматый, голодный. Не улыбается, не скалится. Просто хочет сожрать Ивана.
Рыкнул страшно. Встал на задние лапы.
Иван не струсил, не побежал. Снял шапку, поклонился:
— Здорово, хозяин. Не шуми. Я тебе не враг.
Медведь удивился, что Иван не испугался, опустился на четыре лапы. Смотрит на Ивана, глаза голодные, злые, ждет, что тот дальше скажет.
Иван достал из корзины горсть малины, протянул на ладони:
— На, попробуй.
Медведь понюхал, фыркнул, потом язык высунул, съел. Иван ещё горсть. Ещё.
— Ну вот, — сказал Иван. — А ты хотел меня сожрать. А я тебя ягодами кормлю. Как тебя звать-то?
Медведь промолчал. Тогда Иван сказал:
— Будешь Потап. Ладно?
Медведь кивнул.
Оглянулись, Иван вокруг тропа завалена буреломом. Деревья крест-накрест лежат, ветками перепутались, ни пройти, ни проехать.
— Ты это, Потап, — сказал Иван, — давай договоримся. Ты мне тропу поможешь расчистить до сундука Кощеева. А я тебя кормить буду ягодами, мёдом, грибным супом. Идёт?
Потап подумал, потом встал, подошёл к самому толстому поваленному дереву, упёрся лапами — и сдвинул. Иван принялся ветки оттаскивать.
Так и пошли. Потап стволы завалов растаскивает, Иван ветки разгребает. Остановятся отдохнуть, Иван малины насыпит на лист лопуха, мёда из термоса в кружки нальёт. Потап ест, довольно урчит. Вечером Иван суп грибной сварил.
Ивану не с кем поговорить он и жалуется медведю.
— Ты знаешь, Потап, наш царь — жадный, как Кощей. Пообещал четверть клада, а сам, поди, все себе заберёт, стрельцов строить летний дворец отправил, а врёт, что в поход. Ничего, мы с тобой и без клада проживём.
Потап кивает, соглашается.
На третий день вышли они к сундуку. Сундук был похож гроб. Иван так и сяк пытался его открыть. Крышка дубовая, очень тяжёлая. Медведь размахнулся и со всей дури стукнул двумя лапами по ней. Крышка отлетела, а там пусто. Только записка костяным пером:
«Ха-ха. Это я, Кощей. Не умер я. Просто скучно мне жить вечно. Решил пошутить. Клад ищите, а смех — вот он, внутри. Иван — молодец. Потапу — малины побольше. Царю привет.»
Иван прочитал, Потап заглянул через плечо (хоть и не умеет читать, но всё понял).
— Ну что, Потап, — сказал Иван, — назад пойдём. Царю сказку рассказывать.
Подошли они к избушке на курьих ножка. Баба Яга сидела на крыльце, перебирала мухоморы. Увидела Ивана — и лицо перекосило. А за ним — медведя.
— Живой?! — заорала она. — Да ещё и с Потапом?!
— Живой, — сказал Иван. — Пустой сундук. Кощей пошутил.
Протянул записку. Яга прочитала — и расплылась в щербатой, злорадной улыбке.
— Ах, он старый пердун! — захохотала она. — И царя обманул, и тебя, и газету! А я-то думала — правда помер. Ну, молодец, Кощей! А ты, Потап, чего к нему привязался?
- Да прикормил я его – сказал Ивана.
— Ну-ну, — хмыкнула Яга, — хозяин — барин. Идите уже, не мешайте мухоморы сушить.
Царь сидел на троне, как раз стройку летнего дворца обсуждал с боярами. Увидел Ивана — удивился. Увидел медведя — испугался.
— Живой? — спросил царь.
— Живой, — сказал Иван и положил на стол записку Кощея.
Царь прочитал, побагровел, потом покраснел, потом зелёным стал.
— Как?! — закричал он. — Пустой?!
— Пустой, — вздохнул Иван. — Шутка, батюшка. Кощею жить наскучило. Вот он и хулиганит. А Комсомолка, видать, тоже в сговоре.
Царь помолчал, пожевал ус, потом вдруг рассмеялся.
— Ну, Кощей, ну ёлки-палки! — сказал он теми же словами, что и Баба Яга. — Разыграл монарха!
Царь хотел на Ивана ещё более грозно поорать, но передумал — медведь в избе.
Он встал с трона, хлопнул Ивана по плечу.
— Ладно, Иван. — Клада нет — награды нет. Но за труды держи.
Порылся в кармане, вытащил медный пятак.
— Спасибо, батюшка, — сказал Иван. — Щедро.
Поклонился и вышел. Потап — за ним.
Иван не пошёл домой. Пошёл в кабак на краю деревни.
Положил пятак на стойку.
— Шинкарь, две кружки медовухи.
— А зачем две? — спросил шинкарь.
— Одну мне, другую другу моему, Потапу.
Потап зашёл следом, сел на пол, взял кружку в лапы и выпил. Шинкарь обомлел, стрельцы рты разинули.
Иван достал балалайку, она с ним всегда была, хоть за океан, хоть в лес. Ударил по струнам и запел частушку:
Кощей в газету написал,
Что в гробу всю ночь лежал.
Мы ходили проверять
Нам не надо нагло врать.
Потап встал на задние лапы и пошёл плясать. Медведь пляшет, такого в кабаке ещё не видали. Народ сбежался, стрельцы бросили карты, шинкарь забыл про выручку.
Иван вторую частушку:
Яга грибы в печи пекла,
Кощея в гости завлекла.
Соль в кармане позабыла —
Беднягу до утра крутило.
Потап кружится, лапы в стороны, когти блестят. Народ хохочет, кидает пятаки.
А третья частушка — про гризли:
В США гризли живут,
Улыбаются и ждут:
Кто пойдёт — того сожрут,
Наедятся и заснут.
Кабак пляшет. Пятаки звенят. Иван с Потапом стали главными людьми того вечера. Наутро о них напечатали в «Комсомольской правде». Статья называлась: «Иван и Потап — скоморохи, каких свет не видывал. Пляшущий медведь и его балалайка».
Через неделю приехали журналисты из The Sunday Times. Те самые, которые сказки индейца печатали.
— Мister Иван, — говорят, — у вас весёлый медведь. У нас в Америке таких нет. Гризли только улыбаются и жрут. Давайте контракт заключим. Гастроли. Деньги. Слава.
Переводчик перевёл. Иван посмотрел на Потапа. Потап отрицательно мотнул головой.
— Спасибо, — сказал Иван. — У вас гризли весёлые. Сами с ними и выступайте. А мой Потап, он друг, а не цирковой артист. И малину он любит русскую, а не американскую. Без ГМО.
Журналисты уехали ни с чем.
Финал.
С тех пор Иван с Потапом ходят по деревням. Иван на балалайке играет, Потап пляшет. Пятаки собирают, на малину, мёд и грибной суп им хватает.
Царь летний дворец не достроил, стрельцы требуют зарплату, а казна пустая (клад-то Кощей не нашли). Но это другая сказка.
А эта заканчивается так:
«Не клад красит человека, а друг. И не улыбка делает медведя весёлым, а горсть малины. й артист. И малину он любит русскую, а не американскую. Без ГМО.
Журналисты уехали ни с чем.
Финал.
С тех пор Иван с Потапом ходят по деревням. Иван на балалайке играет, Потап пляшет. Пятаки собирают, на малину, мёд и грибной суп им хватает.
Царь летний дворец не достроил, стрельцы требуют зарплату, а казна пустая (клад-то Кощей не нашли). Но это другая сказка.
А эта заканчивается так:
«Не клад красит человека, а друг. И не улыбка делает медведя весёлым, а горсть малины.
«Ха-ха. Это я, Кощей. Не умер я. Просто скучно мне жить вечно. Решил пошутить. Клад ищите, а смех — вот он, внутри. Иван — молодец. Потапу — малины побольше. Царю привет.»
Иван прочитал, Потап заглянул через плечо (хоть и не умеет читать, но всё понял).
— Ну что, Потап, — сказал Иван, — назад пойдём. Царю сказку рассказывать.
Подошли они к избушке на курьих ножка. Баба Яга сидела на крыльце, перебирала мухоморы. Увидела Ивана — и лицо перекосило. А за ним — медведя.
— Живой?! — заорала она. — Да ещё и с Потапом?!
— Живой, — сказал Иван. — Пустой сундук. Кощей пошутил.
Протянул записку. Яга прочитала — и расплылась в щербатой, злорадной улыбке.
— Ах, он старый пердун! — захохотала она. — И царя обманул, и тебя, и газету! А я-то думала — правда помер. Ну, молодец, Кощей! А ты, Потап, чего к нему привязался?
- Да прикормил я его – сказал Ивана.
— Ну-ну, — хмыкнула Яга, — хозяин — барин. Идите уже, не мешайте мухоморы сушить.
Царь сидел на троне, как раз стройку летнего дворца обсуждал с боярами. Увидел Ивана — удивился. Увидел медведя — испугался.
— Живой? — спросил царь.
— Живой, — сказал Иван и положил на стол записку Кощея.
Царь прочитал, побагровел, потом покраснел, потом зелёным стал.
— Как?! — закричал он. — Пустой?!
— Пустой, — вздохнул Иван. — Шутка, батюшка. Кощею жить наскучило. Вот он и хулиганит. А Комсомолка, видать, тоже в сговоре.
Царь помолчал, пожевал ус, потом вдруг рассмеялся.
— Ну, Кощей, ну ёлки-палки! — сказал он теми же словами, что и Баба Яга. — Разыграл монарха!
Царь хотел на Ивана ещё более грозно поорать, но передумал — медведь в избе.
Он встал с трона, хлопнул Ивана по плечу.
— Ладно, Иван. — Клада нет — награды нет. Но за труды держи.
Порылся в кармане, вытащил медный пятак.
— Спасибо, батюшка, — сказал Иван. — Щедро.
Поклонился и вышел. Потап — за ним.
Иван не пошёл домой. Пошёл в кабак на краю деревни.
Положил пятак на стойку.
— Шинкарь, две кружки медовухи.
— А зачем две? — спросил шинкарь.
— Одну мне, другую другу моему, Потапу.
Потап зашёл следом, сел на пол, взял кружку в лапы и выпил. Шинкарь обомлел, стрельцы рты разинули.
Иван достал балалайку, она с ним всегда была, хоть за океан, хоть в лес. Ударил по струнам и запел частушку:
Кощей в газету написал,
Что в гробу всю ночь лежал.
Мы ходили проверять
Нам не надо нагло врать.
Потап встал на задние лапы и пошёл плясать. Медведь пляшет, такого в кабаке ещё не видали. Народ сбежался, стрельцы бросили карты, шинкарь забыл про выручку.
Иван вторую частушку:
Яга грибы в печи пекла,
Кощея в гости завлекла.
Соль в кармане позабыла —
Беднягу до утра крутило.
Потап кружится, лапы в стороны, когти блестят. Народ хохочет, кидает пятаки.
А третья частушка — про гризли:
В США гризли живут,
Улыбаются и ждут:
Кто пойдёт — того сожрут,
Наедятся и заснут.
Кабак пляшет. Пятаки звенят. Иван с Потапом стали главными людьми того вечера. Наутро о них напечатали в «Комсомольской правде». Статья называлась: «Иван и Потап — скоморохи, каких свет не видывал. Пляшущий медведь и его балалайка».
Через неделю приехали журналисты из The Sunday Times. Те самые, которые сказки индейца печатали.
— Мister Иван, — говорят, — у вас весёлый медведь. У нас в Америке таких нет. Гризли только улыбаются и жрут. Давайте контракт заключим. Гастроли. Деньги. Слава.
Переводчик перевёл. Иван посмотрел на Потапа. Потап отрицательно мотнул головой.
— Спасибо, — сказал Иван. — У вас гризли весёлые. Сами с ними и выступайте. А мой Потап, он друг, а не цирковой артист. И малину он любит русскую, а не американскую. Без ГМО.
Журналисты уехали ни с чем.
Финал.
С тех пор Иван с Потапом ходят по деревням. Иван на балалайке играет, Потап пляшет. Пятаки собирают, на малину, мёд и грибной суп им хватает.
Царь летний дворец не достроил, стрельцы требуют зарплату, а казна пустая (клад-то Кощей не нашли). Но это другая сказка.
А эта заканчивается так:
«Не клад красит человека, а друг. И не улыбка делает медведя весёлым, а горсть малины. курьих ножка. Баба Яга сидела на крыльце, перебирала мухоморы. Увидела Ивана — и лицо перекосило. А за ним — медведя.
— Живой?! — заорала она. — Да ещё и с Потапом?!
— Живой, — сказал Иван. — Пустой сундук. Кощей пошутил.
Протянул записку. Яга прочитала — и расплылась в щербатой, злорадной улыбке.
— Ах, он старый пердун! — захохотала она. — И царя обманул, и тебя, и газету! А я-то думала — правда помер. Ну, молодец, Кощей! А ты, Потап, чего к нему привязался?
- Да прикормил я его – сказал Ивана.
— Ну-ну, — хмыкнула Яга, — хозяин — барин. Идите уже, не мешайте мухоморы сушить.
Царь сидел на троне, как раз стройку летнего дворца обсуждал с боярами. Увидел Ивана — удивился. Увидел медведя — испугался.
— Живой? — спросил царь.
— Живой, — сказал Иван и положил на стол записку Кощея.
Царь прочитал, побагровел, потом покраснел, потом зелёным стал.
— Как?! — закричал он. — Пустой?!
— Пустой, — вздохнул Иван. — Шутка, батюшка. Кощею жить наскучило. Вот он и хулиганит. А Комсомолка, видать, тоже в сговоре.
Царь помолчал, пожевал ус, потом вдруг рассмеялся.
— Ну, Кощей, ну ёлки-палки! — сказал он теми же словами, что и Баба Яга. — Разыграл монарха!
Царь хотел на Ивана ещё более грозно поорать, но передумал — медведь в избе.
Он встал с трона, хлопнул Ивана по плечу.
— Ладно, Иван. — Клада нет — награды нет. Но за труды держи.
Порылся в кармане, вытащил медный пятак.
— Спасибо, батюшка, — сказал Иван. — Щедро.
Поклонился и вышел. Потап — за ним.
Иван не пошёл домой. Пошёл в кабак на краю деревни.
Положил пятак на стойку.
— Шинкарь, две кружки медовухи.
— А зачем две? — спросил шинкарь.
— Одну мне, другую другу моему, Потапу.
Потап зашёл следом, сел на пол, взял кружку в лапы и выпил. Шинкарь обомлел, стрельцы рты разинули.
Иван достал балалайку, она с ним всегда была, хоть за океан, хоть в лес. Ударил по струнам и запел частушку:
Кощей в газету написал,
Что в гробу всю ночь лежал.
Мы ходили проверять
Нам не надо нагло врать.
Потап встал на задние лапы и пошёл плясать. Медведь пляшет, такого в кабаке ещё не видали. Народ сбежался, стрельцы бросили карты, шинкарь забыл про выручку.
Иван вторую частушку:
Яга грибы в печи пекла,
Кощея в гости завлекла.
Соль в кармане позабыла —
Беднягу до утра крутило.
Потап кружится, лапы в стороны, когти блестят. Народ хохочет, кидает пятаки.
А третья частушка — про гризли:
В США гризли живут,
Улыбаются и ждут:
Кто пойдёт — того сожрут,
Наедятся и заснут.
Кабак пляшет. Пятаки звенят. Иван с Потапом стали главными людьми того вечера. Наутро о них напечатали в «Комсомольской правде». Статья называлась: «Иван и Потап — скоморохи, каких свет не видывал. Пляшущий медведь и его балалайка».
Через неделю приехали журналисты из The Sunday Times. Те самые, которые сказки индейца печатали.
— Мister Иван, — говорят, — у вас весёлый медведь. У нас в Америке таких нет. Гризли только улыбаются и жрут. Давайте контракт заключим. Гастроли. Деньги. Слава.
Переводчик перевёл. Иван посмотрел на Потапа. Потап отрицательно мотнул головой.
— Спасибо, — сказал Иван. — У вас гризли весёлые. Сами с ними и выступайте. А мой Потап, он друг, а не цирковой артист. И малину он любит русскую, а не американскую. Без ГМО.
Журналисты уехали ни с чем.
Финал.
С тех пор Иван с Потапом ходят по деревням. Иван на балалайке играет, Потап пляшет. Пятаки собирают, на малину, мёд и грибной суп им хватает.
Царь летний дворец не достроил, стрельцы требуют зарплату, а казна пустая (клад-то Кощей не нашли). Но это другая сказка.
А эта заканчивается так:
«Не клад красит человека, а друг. И не улыбка делает медведя весёлым, а горсть малины.
Потап подумал, потом встал, подошёл к самому толстому поваленному дереву, упёрся лапами — и сдвинул. Иван принялся ветки оттаскивать.
Так и пошли. Потап стволы завалов растаскивает, Иван ветки разгребает. Остановятся отдохнуть, Иван малины насыпит на лист лопуха, мёда из термоса в кружки нальёт. Потап ест, довольно урчит. Вечером Иван суп грибной сварил.
Ивану не с кем поговорить он и жалуется медведю.
— Ты знаешь, Потап, наш царь — жадный, как Кощей. Пообещал четверть клада, а сам, поди, все себе заберёт, стрельцов строить летний дворец отправил, а врёт, что в поход. Ничего, мы с тобой и без клада проживём.
Потап кивает, соглашается.
На третий день вышли они к сундуку. Сундук был похож гроб. Иван так и сяк пытался его открыть. Крышка дубовая, очень тяжёлая. Медведь размахнулся и со всей дури стукнул двумя лапами по ней. Крышка отлетела, а там пусто. Только записка костяным пером:
«Ха-ха. Это я, Кощей. Не умер я. Просто скучно мне жить вечно. Решил пошутить. Клад ищите, а смех — вот он, внутри. Иван — молодец. Потапу — малины побольше. Царю привет.»
Иван прочитал, Потап заглянул через плечо (хоть и не умеет читать, но всё понял).
— Ну что, Потап, — сказал Иван, — назад пойдём. Царю сказку рассказывать.
Подошли они к избушке на курьих ножка. Баба Яга сидела на крыльце, перебирала мухоморы. Увидела Ивана — и лицо перекосило. А за ним — медведя.
— Живой?! — заорала она. — Да ещё и с Потапом?!
— Живой, — сказал Иван. — Пустой сундук. Кощей пошутил.
Протянул записку. Яга прочитала — и расплылась в щербатой, злорадной улыбке.
— Ах, он старый пердун! — захохотала она. — И царя обманул, и тебя, и газету! А я-то думала — правда помер. Ну, молодец, Кощей! А ты, Потап, чего к нему привязался?
- Да прикормил я его – сказал Ивана.
— Ну-ну, — хмыкнула Яга, — хозяин — барин. Идите уже, не мешайте мухоморы сушить.
Царь сидел на троне, как раз стройку летнего дворца обсуждал с боярами. Увидел Ивана — удивился. Увидел медведя — испугался.
— Живой? — спросил царь.
— Живой, — сказал Иван и положил на стол записку Кощея.
Царь прочитал, побагровел, потом покраснел, потом зелёным стал.
— Как?! — закричал он. — Пустой?!
— Пустой, — вздохнул Иван. — Шутка, батюшка. Кощею жить наскучило. Вот он и хулиганит. А Комсомолка, видать, тоже в сговоре.
Царь помолчал, пожевал ус, потом вдруг рассмеялся.
— Ну, Кощей, ну ёлки-палки! — сказал он теми же словами, что и Баба Яга. — Разыграл монарха!
Царь хотел на Ивана ещё более грозно поорать, но передумал — медведь в избе.
Он встал с трона, хлопнул Ивана по плечу.
— Ладно, Иван. — Клада нет — награды нет. Но за труды держи.
Порылся в кармане, вытащил медный пятак.
— Спасибо, батюшка, — сказал Иван. — Щедро.
Поклонился и вышел. Потап — за ним.
Иван не пошёл домой. Пошёл в кабак на краю деревни.
Положил пятак на стойку.
— Шинкарь, две кружки медовухи.
— А зачем две? — спросил шинкарь.
— Одну мне, другую другу моему, Потапу.
Потап зашёл следом, сел на пол, взял кружку в лапы и выпил. Шинкарь обомлел, стрельцы рты разинули.
Иван достал балалайку, она с ним всегда была, хоть за океан, хоть в лес. Ударил по струнам и запел частушку:
Кощей в газету написал,
Что в гробу всю ночь лежал.
Мы ходили проверять
Нам не надо нагло врать.
Потап встал на задние лапы и пошёл плясать. Медведь пляшет, такого в кабаке ещё не видали. Народ сбежался, стрельцы бросили карты, шинкарь забыл про выручку.
Иван вторую частушку:
Яга грибы в печи пекла,
Кощея в гости завлекла.
Соль в кармане позабыла —
Беднягу до утра крутило.
Потап кружится, лапы в стороны, когти блестят. Народ хохочет, кидает пятаки.
А третья частушка — про гризли:
В США гризли живут,
Улыбаются и ждут:
Кто пойдёт — того сожрут,
Наедятся и заснут.
Кабак пляшет. Пятаки звенят. Иван с Потапом стали главными людьми того вечера. Наутро о них напечатали в «Комсомольской правде». Статья называлась: «Иван и Потап — скоморохи, каких свет не видывал. Пляшущий медведь и его балалайка».
Через неделю приехали журналисты из The Sunday Times. Те самые, которые сказки индейца печатали.
— Мister Иван, — говорят, — у вас весёлый медведь. У нас в Америке таких нет. Гризли только улыбаются и жрут. Давайте контракт заключим. Гастроли. Деньги. Слава.
Переводчик перевёл. Иван посмотрел на Потапа. Потап отрицательно мотнул головой.
— Спасибо, — сказал Иван. — У вас гризли весёлые. Сами с ними и выступайте. А мой Потап, он друг, а не цирковой артист. И малину он любит русскую, а не американскую. Без ГМО.
Журналисты уехали ни с чем.
Финал.
С тех пор Иван с Потапом ходят по деревням. Иван на балалайке играет, Потап пляшет. Пятаки собирают, на малину, мёд и грибной суп им хватает.
Царь летний дворец не достроил, стрельцы требуют зарплату, а казна пустая (клад-то Кощей не нашли). Но это другая сказка.
А эта заканчивается так:
«Не клад красит человека, а друг. И не улыбка делает медведя весёлым, а горсть малины.
Две улыбки. Сказка со смыслом
© Copyright: Александр Ляхов, 2026
Свидетельство о публикации №226050600009
Свидетельство о публикации №226050600009
Рецензии