Зелёная тетрадь N3. 3

«Будь моей женой». Эти три слова с той ночи отпечатались не в памяти, а на подкорке, как клеймо. Они не звали к алтарю. Они хлопали дверью камеры.

Мама Регины приехала ненадолго — ровно настолько, чтобы всё «исправить». Она стояла посреди комнаты, медленно поворачивая голову, будто не осматривала, а проводила инвентаризация бедности: задержалась взглядом на выцветших занавесках, на столе, застеленном газетой вместо скатерти, на единственной табуретке. Но дольше всего её взгляд, холодный и острый, как шило, впился в скрипучую раскладушку у стенки. Казалось, она не просто видела железные трубки и протёртый брезент — она видела в них приговор, позор и все свои несбывшиеся надежды на дочь, уложенные в эту жалкую конструкцию.

Её плечи сжались, будто от резкой боли. Когда она заговорила, то не обернулась, глядя в стену, а её шёпот был тихим и при этом таким пронзительным:

— Региночка... — голос сорвался на полуслове, задохнувшись в горле. — Ты в своём уме? — Она наконец повернулась, и её лицо было не сердитым, а искажённым какой-то почти физической болью. — На него посмотри! Он же... вылитый отец твой, только лысый. Сорок ему стукнуло! А тебе двадцать четыре! Он тебе в отцы годится!

Она делала паузы, давая каждой цифре, каждому сравнению вонзиться в мозг дочери. Её пальцы, теребили складки старого пальто.

— Что ты в нём нашла-то? Ну скажи мне, как матери? Глаза? Характер? — Она выдохнула, и её голос стал вдруг хриплым, почти сорванным. — Он же... он же весь какой-то помятый. Весь.

Регина попыталась вставить своё, крошечное, наивное оправдание:
— Он одинокий, мам. И он... хороший.

Слово «хороший» сработало как спусковой крючок. Мария Петровна фыркнула — коротким, сухим, беззвучным смешком, полным такой беспросветной горечи, что стало холодно.
— Хороший! — она повторила это слово, будто пробуя на язык отраву. — Все они хорошие, пока не поженились.

Она шагнула вперёд, схватила дочь за руку — не больно, но с такой  железной хваткой, из которой не вырваться.
— Смотри, не вздумай расписываться, — прошептала она уже прямо в лицо, и её дыхание пахло мятной зубной пастой и безысходностью. — Поехали домой. Скажешь, что передумала. Все передумывают.
И тут она произнесла свою коронную, отточенную годами фразу, ту, которая должна была поставить жирную точку:
— Он прошёл и Крым и Рим... — но голос внезапно подвёл её. Он прервался, захлебнулся. — ...возвращайся домой... — последние слова она выдавила уже сипя, будто её горло сжал резкий, сухой спазм. Она поперхнулась. Поперхнулась не крошкой, а всей тяжестью своего жизненного опыта, всей горечью, которую несла в себе и теперь так отчаянно пыталась передать дочери, как последнее предостережение. Она отвернулась, прикрыв рот ладонью, и её худые плечи дёрнулись один раз в беззвучном, стыдливом кашле. Этот спазм был красноречивее любых слов. Это было признание в собственном поражении.

Было поздно. Регина ждала ребёнка. «Можно, наверное прожить и без любви, — думала она. — Есть же пословица стерпится — слюбится. Народная мудрость. Привыкну к нему, а со временем и полюблю». А в душе тлел костёр первой любви, выжигающий всё у неё внутри.