Перевёрнутый мир Гоблинов Глава 10

     Глава 10
     Золотой Логос

     Проходит ударный трудовой год. Весна.
     Всё кружится, совершая грациозные движения. Движение — это масса, масса — материя, а материя — сознательная жизнь. Непрерывная, ничем не определяемая река времени незримо мчится из прошлого через настоящее в будущее. Течёт широко, свободно, закручивая воронки и водовороты, между делом омывая крутые бескрайние берега пространства, и каждый раз оставляет нас в текущем моменте реальности. Всё движется, вращается — вот только мой старый велосипед заржавел, и колёса не крутятся.
     Сейчас мы находимся дома, на кухне. Супруга, преисполненная светлой радостью, дрожащими от волнения руками победоносно открывает пищевую коробку с тремя волнистыми линиями и ставит на стол.
     — Скоро, — говорит она, читая информацию на ручном браслете, — в 975-м секторе подземки сдадут просторный обеденный зал на полмиллиона посадочных мест и удобный спальный блок. Индивидуальные ячейки, там есть всё необходимое для полноценной жизни и отдыха. Удобные многоярусные кровати похожи на огромные скорлупки грецкого ореха. Они пронумерованы фосфоресцирующей краской: такую мебель легко отыскать даже в полной темноте. Территория располагает к медитации и созерцанию, приводит в особое психическое состояние, напрямую подключая сознание к глобальной оздоровительной системе Трил. А, каково! — проглотив последний кусочек, она с наслаждением облизывает губы. — Незачем терять столько драгоценного времени, тащиться после смены домой. Ты только представь, уютная ячейка с моим новым именем — «W18–22 L…» уже готова. Жду не дождусь! Скорей бы переехать, пора покинуть это тесное жилище, я уже с трудом втискиваюсь в дверной проём.
     В её мольбе слышится тихий стон и музыка далёких трансмиссий. Где-то на окраине города слышен звон колокола, она концентрируется. Тут же следует внутренний щелчок, словно удар подгоняющего кнута. Вздрогнув, мы замираем, в мокрых глазах уже горит холодный восторг завтрашнего раба. Разрыдавшись от счастья, любимая крепко обнимает меня, спустя секунду отстраняется. Отпуская, я чувствую, что её лопатки стали шире, а упругие позвонки — крепче. В просветлённом сознании появляется короткая последовательность родных знаков.
     — Я тоже знаю личный номер, — произношу тихо с замиранием сердца и слышу собственный голос как бы со стороны — чужой, с придыханием, похожий на ворчание динамика старой рации. — «М12–4 С…» — вот моё цифровое имя.
     — Прекрасно, правда?
     — Безусловно, это и есть благодать, — любимая с блестящими от слёз глазами смотрит на меня и не может нарадоваться.
     Представительно разворачиваясь на 367 градусов, кружится — так, как делала, когда была балериной, — совершает пируэт, и её большое тело исполняет это с неестественной грацией. В зеркале отражается само великолепие. Плечи наливаются буграми мышц, шея исчезает, голова сливается с телом, впалые ноздри жадно ловят воздух, пахнущий озоном и чем-то сладковатым.
     Я криво ухмыляюсь, вспоминая ту дикую, сумасбродную жизнь, когда она была худой, как щепка, а у меня на лице росли безобразные волосы. — Быррр, какое уродство. Жена тяжело танцует, переваливаясь, как морской слон на скользких камнях, вминая последний стул в стену, от чего он распадается на части. Сладостно потягивается, прочные суставы хрустят — будто кто-то ломает сухие ветки.
     — Дорогой, ты не находишь, что люди стали гораздо симпатичнее?
     Я с наслаждением рассматриваю её луноликое лицо. Между редких щетинистых бровей залегают три глубокие морщинки, отчего голова немного напоминает спущенный мяч. Незначительная асимметрия придаёт лицу уникальную индивидуальность своеобразный шарм и пластичную выразительность. Большая волосатая бородавка красуется на припухшей левой щеке. Это не просто чудесно, мясистый нарост дерзко подчёркивает социальный статус. Ободряюще киваю: в нашем современном мире красота измеряется иначе — полезностью, выносливостью, приспособленностью к вечной ночи в подземке. Двигаться вперёд, идти напролом и, даже падая в бездну, танцевать, кружить. В этом вращении — вся жизнь и всё амбициозное изящество.
     Лапушка зажигательно вальсирует, выразительно показывая над головой средний и безымянный пальцы, которые начинают срастаться. Радушно улыбаясь, я с благодарностью к судьбе поднимаю руки, гордо демонстрируя тонкую прозрачную перепонку, растущую в том же месте. В такие сладостные минуты понимаешь, что мир действительно создан ради любви.
     Моя вторая половинка утвердительно кивает, одобряюще улыбается:
     — А то как же, движение к совершенству окрыляет.
     — Да, — радостно соглашаюсь я, — красота правит миром, — чувствуя, как слова тают на языке, становятся липкими, непривычными, и с душевным подъёмом смотрю на обновлённую жену.
     Шагнув в будущее, человечество встало на следующую ступень развития — это большая ответственность. Необходимо искренне стараться изменить отношение к окружающему сообществу и ещё строже спрашивать с себя. Мы не марионетки, у нас есть неограниченная свобода выбора. Можно заниматься чем угодно: работать на любом уровне, осваивать желанные профессии, пользоваться любым видам транспорта. Собираешься на Луну, на Марс, в далёкий космос — пожалуйста. Живи, где хочется, и наслаждайся плодами общего труда. Судьба предоставляет нам редкую возможность стать теми, кем хотим быть.
     — Заметь, дорогой, инопланетные друзья уверяют, что земная женщина может иметь до 56 детей, и это не предел. Ты знаешь, — пылко, с нескрываемым вдохновением шипит она, глядя прямо в мои глаза, — я им полностью верю. У соседки в метро из блока «Р 064 S» уже 12-ть мальчиков и 6-ть девочек, какая радость в семье. Рожает сразу по три-четыре ребёнка.
     — Сегодня после обеда мне делали ультразвуковую диагностику, — хозяюшка загадочно подмигивает и многозначительно тыкает указательным пальцем в округлый живот. Её глаза, неестественно чёрные, словно два бездонных колодца, скрывающие важный семейный секрет, блестят от восторга. Она трясётся, как в предродовом экстазе, какой бывает только у насекомых перед линькой. — Знаешь, система показала: там семь детей, семь тружеников-мальчишек.
     — Что? Семь? — переспрашиваю я, часто моргая, и ноги мои отрываются от пола. Невольно сажусь на стол, потом торопливо встаю. Сердце стучит, будто отбойный молот, раскрашивая окружающее пространство красно-белыми искорками.
     — Правда! — машинально восторгаюсь я, ещё не понимая, что происходит, а через мгновение, осознав услышанное, торжествую, но не могу сделать шаг навстречу — стою подобно застывшей скульптуре. От потрясающей новости мозг радостно взрывается.
     Сквозь мутные слёзы я вожделенно смотрю на любимую заинтригованным взглядом. Как она хороша: на губах и тройном подбородке играют световыми бликами прилипшие крошки засохшей пищи. Это так мило, непосредственно, как у малого дитя. Внутренний толчок сдвигает с места; я, зачарованный, иду навстречу. Резким движением хватаю её за плечи — грубо, будто в первый раз. Самоуверенно поворачиваю, страстно пододвигаю вплотную к себе. Висящие на поясах инструменты сталкиваются и призывно звенят металлом, словно волшебные колокольчики. Кажется, нет ничего прекраснее этого ласкающего слух звука.
     Чёрный куб, угадав настроение, включает триумфальный марш. Приятно покачиваясь под бодрящий ритм трудовых будней, радостно движемся по комнате, исполняя самозабвенное танго любви. Сначала я с наслаждением слизываю остатки пищи с маслянистого подбородка, потом целую губы и впалый нос. В ответ она делает то же самое, её прерывистый выдох напоминает сигнал дальней связи.
     Обнявшись крепко-крепко, мы прижимаемся. Я думаю, что придёт время, и наш язык раздвоится — тогда будет очень удобно облизывать сразу оба глаза. Поистине, совершенству нет предела.
     Прекратив танцевать, садимся на диван. Она нежно поглаживает объёмный живот, я перебрасываю из руки в руку плазменный анализатор вулканической породы — игрушку, заменяющую книги.
     — Это счастье. Ты согласна со мной, «W18–22 L…»? — спрашиваю я, с волнением и внутренним трепетом произнося её новое имя.
     — Безусловно, «М12–4 С…»! Вспомни, ещё год назад мы обращались друг к другу бессмысленными буквенными словосочетаниями (фамилиями, именами…).
     Поль,
     Маша,
     Линда,
     Вера…
     Одним и тем же именем могли называть мужчину и женщину:
     Женя,
     Саша,
     Джордано,
     Валя…
     — Это в высшей степени безнравственно, так нелепо и по-земному неточно, — возмущаюсь я, вставляя в чехол анализатор.
     Привычно подтягиваю поясной ремень с инструментами и снимаю каску. На макушке, где располагается почётный отличительный знак — великий символ единения, — теперь впечатаны наши новые имена, отражающие не только характер, индивидуальность, род деятельности, но и иерархический ранг. Цифры приятно звучат на слух!
     — Не знаю, как у тебя, — признаётся супруга, смущённо опуская блуждающий взгляд на сапоги, — но у меня последнее время возникали проблемы с произношением старых имён. А сейчас совсем другое дело: цифровые коды сами скользят с языка. Как такое можно придумать? Точно, красиво, с неизъяснимой педантичностью к деталям.
     Томно закрыв глаза, с надеждой представляем глубины земли, 975-й сектор, просторные обеденные залы оборудованные ленточным конвейером с беспрерывной подачей пищи. Мысленно воображаем спальную зону, горящие фосфором кровати. Мы уже не люди. Мы становимся воплощением мечты, непостижимой тайной, которую никто и никогда не сможет разгадать. Это подобно звёздной поэзии бесконечной Вселенной, где наш персональный код вписан как золотой Логос — «мысль», «слово», «понятие», «причина», «следствие», «число» — в природу Вечности, всегда идущей самостоятельно, не сбавляя ход.