Закат веков

Раскаленным зноем обжигалась кожа, по которой стекали тонкие струйки пота. Духота смешивалась с солнечными лучами, ядовито выдавливая, как пупырчатый слой, людей. Маленький укромный магазинчик на Yellow Street, едва прикрытый парой плиток «шоколада» в виде металлических ставней и легкого Бизе в форме воздушного и подпрыгивающего на редком ветерке козырька-маркиза с оттенком моря.

Люди проходили в такие дни с тяжестью, каждый шаг отдавался подошвой в околицу отертого асфальта. Некоторые яростно снимали шляпы, желая проветрить свою ухоженную лысину или горбинку на шее, появившуюся от скрюченного образа жизни. Другие же, наоборот, раскрывали рты в поисках освежающего летнего ветерка, который заглушался аномальной жарой. По сравнению с улицей, обтекаемой теплом, люди, как четные, черные, смуглые фигуры, продвигались по проталинкам, словно связанные невидимой нитью, удержавшей их от падения в этот трудный час.

И лишь несколько человек, не спешащих домой, останавливались на улочке, заметив витрину совсем крошечного и едва заметного магазина книг и кофе с неприметным названием «История небес».

Снаружи магазин был весьма затемнен, оконные стекла потели из-за разницы температур внутри и снаружи, обжигающий жир летнего неба оставался проживать лишь на улочках, противоречиво, словно не желая пересекать границу, оставаясь внешне в ожидании допуска, но уже поглощая и сжирая попадающих в него незнакомцев.

Маленькая девочка в розовом сарафане, имеющем что-то схожее с шершавым просторным платьем, едва с распустившимися руками, как у бутона, словно матрешка, пробегала расстояние изнутри магазина, продвигаясь прямо к двери, чтобы, подобно дворецкому, открыть магазин для посетителей. Легкий звон колокольчика расцветал на улице при её маленьких, но удивительно шустрых шагах. И казалось, эту маленькую девчушку, которая то изворотливо качалась на двери, то радостно поедала огромный белый леденец, никто и не замечал. Ребенок с двумя пестрыми косичками и широко раскрытыми глазами, работающий на какое-то поразительно странное заведение, резвился как ни в чем не бывало, словно лучи солнца не достигали её маленького и уютного уголка счастья.

Через витрины, обрамленные воздыханиями, не было ничего видно: ни того, чем занималось это небольшое капиталистическое предприятие на ненужном клочке земли, ни того, что на самом деле скрывал магазинчик, оставляя отпечатки в истории человечества. Равнозначно так же, как и никто не знал, чем в целом не только промышляет магазин, но и как выживает на людной желтой улице, располагающейся на склоне, ведущем кубарем или с помощью трамваев прямиком к небольшим, обычно 7-этажным домам у морского брега. Лишь оттуда едва ли, бывало, шел омывающий кожу ветер, но и он был в этот непогожий день редок, словно обходя моря и всю землю, он не забегал в этот городок именно сегодня. Какая поразительная странность!

Бывало, раньше люди по склону скользили, как скользит темно-зеленый трамвай по рельсам, примыкающим и снизу, и сверху разными проводками да колесами.

— И куда же все эти люди вечно спешат? — говорила девочка, на её ресницах свет поблескивал так, словно она уже была частью другого мира, её руку попытался ухватить мужчина с растрепанной прической, идущий рядом, лишь ради нее, для которого она и была всем тем миром. Он не знал, зачем они спускаются пешком по этому пути; но видеть снова её улыбку было ценнее всего в его жизни. — Слышишь, колеса стучат… гром вдали гремит... Близится уже. Совсем скоро… — казалось, девушка разговаривала сама с собой, она знала, что он не может ответить, даже если и очень хочет. В ней чувствовалась религиозная тонкость, хоть храмы она никогда не посещала, но в её душе всегда струился нескончаемый свет, по сравнению с жарой, казалось, она и повелевала всем теплом мира, неподвластным времени. Ее родинка на губах, легкость и какие-то странные разговоры о пришествии некоего Бога всегда звучали двояко для него, но не теперь. Когда он шел за ней, когда он вновь сумел увидеть её. Для нее важнее всего на свете было довести его. До конца. Он шел с ней, несмотря на путь из желтых камней. Он не знал, куда и зачем она его ведет. Но, казалось, он просто наслаждался моментом.

Трамвай шел только в одну сторону, редко возвращаясь обратно, и то по особым билетам. И он, и она знали это. Но продолжали идти вниз пешком, ведь трамвай лишь усиливал бы мгновения их разлуки.

Двое мужчин вошли в магазин, где гости были крайне редки, но все же заходили. Обычно улица словно скатывала всех граждан на пекле вниз, прямо к кораблям «Кинатит 7» и «Адитналта 7», находящимся в порту 666 «Саутгемптон». Туда съезжались люди как селедка в банке, толпились в трамваях, боялись не успеть на рейс в такую жару, и лишь незначительная часть добиралась по склону не то что пешком, а с особой вдохновенной медлительностью и ожиданием чего-то большего, чем прохлада водянистой бездны. Казалось, они и вовсе не желали проделывать столь кропотливый путь вниз, считая это Сизифовой наградой.

Путь пешком должен был стоить по такой крутой улице и терпения, и внутренней стойкости, а также силы. И не всем был дан этот путь. Если человек захотел бы пробежать его, он бы прямо кубарем и скатился если не о столб, то прямо в забор гавани, словно нелепое несовершенство. Но некоторым людям уже некуда бежать, разве что от самих себя, что сопровождается вечной победой тени. Двое немцев волочились, казалось, 40 дней, то ли 40 минут по этой улице, один из которых настукивал палкой желтый кирпич, а другой повторял звук с помощью подошвы новых ботинок. Так они и оказались внутри. В магазине царила прохлада, приятное спокойствие и одновременно добродушие. Место сильно контрастировало с костяными стенами десяти домов, через которые им пришлось «переступить». Желтые давящие стены, казалось, на время отступили, давая место холоду и чему-то новому, едва уловимому запаху белых роз и тернового венца.

Немцы стояли и осматривали помещение вдохновенным и напыщенным видом. В комнате, не считая их двоих, было еще 5 человек: хозяйка, которая разложилась на деревянном старинном кресле, обмотанная в два пледа, несмотря на апогей жара снаружи и холодный легкий ветерок внутри помещения; девочка с припухлыми раскрасневшимися щеками бегала, выполняя поручения, как ответственная хозяйка, казалось, ей это доставляло особое детское удовольствие, кое схоже было с использованием детского труда, но в целях игры и развития; еще одна женщина в роскошной перьевой шляпе, казалось, сбежавшая из эпохи дворянства, с особым жаргоном и манерой говорить на умерших языках, которые, казалось, были понятны только ей; а также один мужчина, сидевший пьяненьким в самом углу комнаты, почти незаметные раскрасневшиеся уши его приподнимались во сне, а опухшее лицо, морщины, второй подбородок, выглядывающий сквозь его густую породу, вызывал хоть и отвращение, но и невольное уважение к мужчине, похожему на извозчика, то ли кучера, но явно с русской душой, редкой для времени. Его лицо закрывала полоумная шляпа, черная, он не вставал и не говорил. В салоне уселась старушка, что плелась по улице за молодыми людьми с самого начала, шаркая и шевеля своим подолом. В салоне также находился и мужчина в шляпе, в глупом цилиндре на старый манер, но его, казалось, почти никто и не замечал, он лишь охотно выхлебывал чай кружку за кружкой, словно призрак, с таким вопиющим желанием и потребностью, что его глаза казались дикими.

— А я вам и говорю, замечательная эта страна…!
Говорил немец с характерным акцентом, выражающим восторг, и легким движением пальцев, пока покачивающаяся сзади старуха с «отмоленными», едва бродившими в раскоряку ногами проходила мимо молодцев с теплой улыбкой, коей одаривала тех, кто чувствовал что-то большее, что есть на свете. Казалось, эта женщина несколько неспящих ночей стояла у алтаря или иконки, моля о спасении, содрогаясь в свои припадные лета надвое. Таких людей, набожных и глубоко верующих не столько в Бога, сколько в высшую правду, понимал мало кто, а кто и смел говорить, что разделяет это, и на долю не мог приблизиться к тому настоящему состраданию ко всему миру, что проявляли служительницы златых колоколов.

— Фантастиш, — сказал, припадая на ногу, немец, закурив сигарету, — фантастиш, — повторил его европейский друг с акцентом, усаживаясь вместе за стол. Оба проводили взглядом медленно ковыляющую старуху со странным восхищением и одновременно чуждостью. Они сели и закурили. Девочка, та, что ранее бегала на склоне жизни улицы, недовольно припухшими руками отобрала у немцев сигары, на что они лишь опять выпучили глаза и после строгого ретивого детского взгляда отступили от возражений.

— We are not pigs, — произнес один другому, а тот одобряюще закивал, снимая шляпу и поправляя свой внешний вид с характерной манерностью. Мужчина в цилиндре, который сначала с чрезмерной элегантностью, вызывающей от приторности отвращение, выпивал все запасы чая залпом, подошел к ним и бросил фразу про слепость общества в их век: «Я вам, судари, и говорю! Мон шер ами, унылая пора! Живем, а лица не видим ближнего. В своем инфопузыре сосуществуем, да вечно критикуем, вот же жители поднебесной! Никогда не видывал, чтоб человек в чужую душу с добротой смотрел, да окунался и грехи его взять был бы готов. Слепцы мы, катящиеся на обреченность, и тому нам и поделом! А раньше-то как было… раньше…»
Те переглянулись и с явной фальшивой и широко раскрытой улыбкой выдали: You looking like Pushkin. — стало понятно, что гости вряд ли поняли, что хотел по-настоящему сказать буржуй, поэтому они рассмеялись, во все зубы заулыбались, будто не понимая, что сказали ахинею своему иноязычному другу. Хотя всё в этой стране казалось им странным, так что даже незнакомца они бы смогли воспринять за Гоголя или Достоевского через призму своего желтого замутненного зрения.

— И это те, кто заслуживают спасения? — с любопытством и старческой мудростью тихо и не голословно произнесла старушка, протянув руку к стойке, осматривая книгу на ней. Непонятно было, что все эти люди делали в едином помещении, но что-то их притягивало и удерживало от того, чтобы уйти и скатиться вниз, прямиком к прохладе обманчивого берега.

— Даже дьявол имеет значение, — ответила женщина средних лет на другом языке, но последнее слово имело два разных смысла в переводе: значение и достоинство, что создавало два диаметрально противоположных смысла, от чего на нее резко обернулись присутствующие. Здесь не было границ, языков, все прекрасно понимали друг друга, как люди, которые были приравнены к общей единице и встретились в едином пространстве, выбравшие дорогу, а не быстрый ход, словно протянули руки к жизни даже при внутреннем упадке.

После переглядывания немцев с очередным восхищением: «Фантастиш», с мягкостью, резко зазвенел колокольчик магазина, и в помещение ворвался мужчина, растерянный, с большими глазами, которые устремились на людей, он был удивлен и озадачен, казалось, он был единицей, которая была лишней в этой гармонии, все уже сидели на своих местах, свободных стульев в магазине не осталось, как будто всё помещение было рассчитано лишь на 7 лиц.

— Я опоздал?

— Как к жизни можно опоздать, внучок, садись, — сказала добродушно бабушка, вставая и попросив девочку о еще одном стуле, она хотела было возражать, но настояние доброй русской души и просьба за другого заставило её сходить к каморке и притащить табуретку. Мужчина, вбежавший последним, всё повторял сквозь сбитое дыхание: «Спасибо… вовек не забуду». И в этих его словах, почти захлебывающихся, было что-то такое обнаженное, что на мгновение в магазине стало совсем тихо. Даже девочка перестала бегать и стояла, приоткрыв рот с налипшей на губе крошкой леденца. Немцы замерли с поднятыми чашками. Как будто разглядели в нем нечто большее. Девушки, что отвела его сюда, уже как не бывало. Казалось, она растворилась в жаре, отворив на последней секунде последнюю дверь. Он вдыхал холодный воздух, казалось, он забыл, забыл что-то очень важное, но не мог понять что. Его глаза были такими живыми, а голос настоящим, что он показался попросту странным.

И в этой тишине вдруг отчетливо, с жуткой бытовой ясностью, скрипнуло кресло хозяйки. Она переменила позу, высвободив из-под пледов худую, со вздутыми венами руку. Движение было медленным, усталым, как у человека, который слишком долго ждал и наконец дождался.

В руке у неё не было ничего. Просто жест — протянутый в сторону опоздавшего, словно она собиралась принять от него невидимую ношу. Но тот, ещё секунду назад рассыпавшийся в благодарностях, вдруг осекся. Лицо его дрогнуло. Он увидел эту руку, перстень на её ладони и узнал её.

Никто в магазине не понимал, что произошло. Немцы переглянулись, опять чуть было не выдали своё «фантастиш», но осадили себя. Дама в перьевой шляпе прищурилась. Девочка подошла ближе и, задрав голову, вглядывалась в лицо мужчины, словно пыталась там что-то прочесть.

А он стоял и смотрел на руку хозяйки, и губы его дрожали. Он не плакал. Скорее — вспоминал. И, вспомнив, медленно, как во сне, провёл ладонью по собственной шее, по той самой горбинке вечной трудной жизни, наполненной страданиями и усердиями, казалось, всего человечества, на этот магазин.

А потом девочка вдруг спросила звонко и совсем не по-детски:

— А ты точно живой?

И от этого вопроса пахнуло таким холодом, какой не мог бы родиться ни в одном источнике, ни в единой льдышке на земле. Это был холод последней черты, перед которой человек остается совсем, совершенно один. Он не ответил.

Но руку хозяйки взял. Взял осторожно, как берут край надежды, в которую уже не смеют верить, но хотят — из последних сил. И магазин качнулся. Качнулся не в пространстве — а где-то там, где мачты «Кинатита 7» уже отдают швартовы. Порт 666 жил своей жизнью, а здесь, наверху, на Жёлтой улице, для одного человека только что закончилась или началась вечность.

И никто — ни старушка, ни немцы, ни пьяненький с опухшим лицом — так и не понял, что именно случилось. Потому что милость всегда выглядит чужой и почти неприличной. Как чужая смерть за соседним столиком. Как воскресение, которое не гремит фанфарами, а случается в молчании чьей-то протянутой руки.

Колокольчик на двери тихо звякнул — но то был не новый посетитель. Мужчина с бородой, скрюченный в углу комнаты, ушел, словно уступая место восьмому. Новому человеку.

Ветер, наконец, просочился с моря, как показалось. Зачем, почему, никто и не осознал, что поистине значил этот вечер для каждого, но в общих глазах читалось понимание того, что до этого было скрыто за ширмой самого естества человека. За его природой и жизнью. Однозначно было то, что случилось «таинство жизни», аккорд, который играет лишь в безмолвии вечности и в протянутой руке незнакомца.