Пересечения. О С. Сапожникове и В. Золотухине

Я редко храню переписку, но в архивах сохранились два письма от знаменитого скрипача, педагога, музыковеда, восстановившего по заказу Юрия Григоровича для постановок в Большом театре нотный материал нескольких балетов Шостаковича и произведения Сергея Прокофьева. Скажу честно: в годы нашего общения с ним и его супругой Ириной Прокофьевой я мало представляла «величие замысла» этого человека. Познакомила меня с Сапожниковым и Ириной Прокофьевой моя подруга Светлана Акопян, а она в свою очередь случайно разговорилась с Ириной Сергеевной в магазине «Армения» на Тверском бульваре. Оказалось, что любимая женщина и правая рука Сапожникова по матери армянка. Так, Светлану втащили в этот столичный музыкальный мир, и с «Ассамблеями» она съездила даже на гастроли на север Италии, и, кажется, из Бари или Равенны привезла мне несколько осколков труллей.

Наши встречи проходили перед концертами, которые устраивало их Артистическое общество «Ассамблеи искусств». Ездила я к ним и на «Зимние грёзы» в Клин, и ходила с ними в Большой театр на балеты, и слышала «Шопениану» в зале московской консерватории: её давал русский гениальный пианист Дмитрий Тетерин, который рано ушёл из жизни после череды драматических событий в своей жизни. Ходили мы и во МХАТ на спектакль «Семь жизней В.И. Немировича-Данченко», который поставила супружеская пара Анжелика и Василий Немировичи-Данченко. С внуком великого реформатора русского театра, Василием Михайловичем, музыкантом, композитором, заслуженным деятелем искусств России, заведующим музыкальной частью МХТ им. Чехова Сапожников тоже дружил.

Я слышала от Сапожникова, что отец его Роман Ефимович был известным виолончелистом и педагогом, сводной сестрой – виолончелистка, народная артистка СССР Наталия Гутман. Их сын – виолончелист Дмитрий Прокофьев тогда работал в оркестре «Виртуозы Москвы». В их разговорах с Ириной часто проскакивали какие-то громкие имена из Союза композиторов СССР, самого Тихона Николаевича Хренникова. Когда же Сергей Романович на девяностом году ушёл из жизни несколько лет назад, я прочитала в некрологе ещё о том, что он исполнял скрипичные соло, сопровождая концертные выступления знаменитых танцовщиков Екатерины Максимовой, Владимира Васильева, Натальи Бессмертновой и Михаила Лавровского… Годы спустя мне пришлось сильно пожалеть о том, что я так мало тогда воспринимала то, что он мне говорил, да и записывать надо было многое.

По счастью, Сергей Романович подарил мне две книги: «Единство несовместимых» и «Он - Золотухин! Он – мой друг!» Да ещё с фееричными подписями. На первой он так приложил руку:
«Валерии Олюниной, чудесной, талантливой, бесстрашной с бесконечной благодарностью от автора на добрую память. Сергей Р. Сапожников 25.III. 2010».

На второй «…с любовью и огромной благодарностью за своевременную и неоценимую поддержку. Встречи с Вами – нечаянная радость, здоровья и успехов в 2009 году. 17. I. 2009»

Честно говоря, я до сих пор не понимаю, чем я тогда так пленила Сергея Романовича. В искусстве я разбиралась плохо, писала ещё хуже, возможно, он ценил то, что я умела слушать и быть благодарной. В мою пользу, пожалуй, сыграло и то, что я в Ачинской музыкальной школе хоть и средне освоила фортепиано, зато хорошо выучила музлитературу, что позволяло мне вставить в наш разговор, в котором тон задавало его остроумие и молодая мальчишеская энергия ( а было ему уже семьдесят лет) если не пять копеек, то уж одну шестнадцатую уж точно. Точнее, всё это говорит больше не в мою, а в пользу культурных настроек СССР. Ведь тогда в столицах, в глубинке и на самых окраинах люди проживали в одной культурной парадигме, что позволяло им говорить и творить на одном языке. В мою музыкальную школу на излёте страны приезжал с гастролями сам Святослав Теофилович Рихтер.

В зале во время его концерта царила полная темнота, только на рояле стояла лампа, издали похожая на канделябр, скупо освещавшая средневековое, может, даже какое-то вневременное лицо Рихтера. Но до сих пор вижу, как ложились на клавиши, нет, входили в клавиши, как в живую, теплую субстанцию, его пальцы…

Приезжал и Дмитрий Хворостовский, тогда из Красноярской филармонии, и один из последних учеников Генриха Нейгауза Валерий Петрович Стародубровский с «Картинками с выставки» Мусоргского. Позже он возглавил Академию хорового искусства имени В. С. Попова, ушёл из жизни в 2017 году. Стоит только сегодня восхититься, что мне, средней ученице школы, которую перед академическими концертами мама отпаивала пустырником и сыпала на ладони тальк, и великим музыкантам с мировым именем довелось играть на одном инструменте – рояле «Эстония».
После того, как я написала историю о том, как меня с букетом в белом бязевом платье втолкнули в кабинет Рихтера и он накарябал мне ручкой с закончившимися чернилами автограф, возглавлявший отдел «Искусство» в «Литературной газете» Александр Вислов взял меня внештатным корреспондентом с формулировкой:

«Если у вас так получается хорошо писать о великих, не сделаете ли вы для нас рецензию о выставке Рембрандта?»

***
В архивах я вс`-таки нашла рецензию на книгу Сапожникова, которая привела его в дикий восторг. Опубликовала я её в 2009 году в «Литературной России» под игривым заголовком «Золотухину – другу, актёру и «нихутолозу». Они с Валерием Сергеевичем писали друг другу письма и использовали словца-перевёртыши похлеще: если Золотухин был каким-то Нихутолозом, то Сапожников Вокинжопасом.

Писателем, приравняв к смычку перо, Сергей Романович решил сделаться как раз под влиянием Золотухина, он и мне раскрывал секреты его именно писательской лаборатории. В «Единстве несовместимых» он явил миру галерею портретов русских музыкантов, артистов, рассказав о них в публицистической сюите в трёх книгах. Читатель с подозрением может отнестись к перечню разновеликих и разномастных имён: композиторы – Чайковский, Прокофьев, Шостакович, Свиридов, Щедрин; артисты – Ростропович, Золотухин, Терехова… Как можно найти общий формат для таких несовместимых представителей современного русского искусства? Этот парадокс автор преодолевает: он – «профи» в музыке и энциклопедически оснащён во многих сферах искусства и науки. Его деятельность сочетала концертные выступления и работу в государственном издательстве «Музыка», в секретариате правления Союза композиторов СССР.

***
Не знаю, почему на день рождения Сергея Романовича тогда не пришёл Золотухина, наверное, был на гастролях или съёмках. Сапожников его отмечал в библиотеке имени А.П. Чехова на Тверской (они жили рядом на Большой Дмитровке, где находится моя любимая библиотека искусств РГБИ). Нет, ну вы представляете, собираются там Георгий Юнгвальд-Хилькевич с внучкой, (режиссёра он запросто как закадычного друга со времён съемок ленты «Весна 1929-го» в 1975 году в Одессе называл Хилом), сын режиссёра Романа Кармена Александр. Сапожников был одноклассником Александра. Третьим знаменитым их одноклассником был Николай Платэ. Он к этому времени уже ушёл из жизни, был директором Института нефтехимического синтеза им. А. В. Топчиева и придумал инсулин в таблетках. Троица так и дружила с детства все эти полвека. И нам играл на скрипке тогда ещё очень молодой Никита Борисоглебский, только что победивший в конкурсе Чайковского. А Сергей Романович, которого Хил только по недоразумению не снял в «Д’Артаньяне и трёх мушкетерах» с его усами, как у Атоса, и эксцентричными замашками, как у д’Артаньяна, со смехом рассказывал, как по телефону ставил руку Никите накануне конкурса. Тогда я и познакомилась с окружением Сапожникова. Свой праздник он решил устроить как дивертисмент и о каждом госте нужно было рассказать.

Ну вот, скажем, друг детства Александр Кармен, латиноамериканист, написавший книгу о своем отце. Роман Кармен получил известность за съёмки и репортажи из охваченной гражданской войной Испании. Он запечатлел сдачу в плен генерал-фельдмаршала Паулюса под Сталинградом, а также подписание акта о безоговорочной капитуляции Германии.

И тут он говорит, указывая на меня, вжавшуюся в потёртое кресло, как седло:

- А это Валерия Олюнина! И начинает сыпать все те эпитеты, которые я перечислила выше, заключая, что «так, как пишет она, сегодня уже почти никто».

***
Зная, что я на своём творческом перепутье, ведь ушла из Литературного института, со мной встретился как-то дома на Большой Дмитровке. Это были майские дни какого-то года, потому что накануне на репетицию Парада на Красную площадь именно по этой улице шла военная техника. Он красиво сервировал стол и начал:

-Слушай, тебе надо обязательно прочитать книгу Золотухина. Она очень интересно написана, и Валера в этой книге применил кинематографическую оптику. То есть ты понимаешь, да, что с этими линзами увеличения-удаления-уменьшения можно использовать и в литературе. Он долго не мог придумать название, и тогда Нина Шацкая подсказала.

Кстати, в книге про Золотухина Сапожников в очерке «Антиподы» использовал, как его ученик, технику письма, применённую им в повести «Дребезги». Это – «игра полунамёками, прерванные на полуслове мысли, перекидки их и иные гримасы литературно-публицистического импрессионизма».

Но суть не в трюках, а в особом, лирическом настрое этой книги, в которой предмет разговора между Сапожниковым и Золотухиным и стиль их общения приглашают читателя унестись мыслями ввысь, в сферы высокого искусства. Здесь на фоне весьма острого разговора о природе чиновничьих запретов на песни знаменитого барда есть место и разговору о Высоцком. В другом очерке несколькими штрихами, эскизно, но ярко очерчен вельможный облик Сергея Михалкова, к которому Золотухин и Сапожников отправились показать сделанную ими музыкальную басню. В главе «Пушкиномания и гадание на Пушкине» автор преподносит изумлённому читателю «неоспоримые доказательства» о том, что трагические страницы истории России, произошедшие в советский период, предсказаны в поэме Пушкина «Руслан и Людмила». В другом месте так же «неоспоримо» доказывается принадлежность рода Золотухиных к Байрону и Лермонтову. Главное, что волнует автора книги, это превращение Золотухина-артиста в Золотухина-режиссёра, что вселяло в Сапожникова надежду поставить на сцене давно придуманный и сделанный им и Золотухиным мюзикл на стихи Николая Гумилёва.

***
Это были 2010-годы, когда в Москву приезжал Тонино Гуэрра вместе с Лорой. В «Доме Нащокина» он открыл «Радугу Тонино Гуэрра»: картины, рисунки, керамика 90-летнего маэстро, созданные им за последние два-три года: летающие рыбы и фокусник, спираль улитки соседствует с пирамидами, бутыли с заключенными внутри бабочками - с птицами, напоминающими русские глиняные игрушки. Томные женщины в голубых шляпах держат на поводках то летающих рыб, то легкокрылых бабочек…

В МУАРЕ тогда работала и выставка его мозаики.

И, в-третьих, в театре на Таганке Юрий Любимов поставил спектакль по его поэме «Мёд» о видениях прошлого, где лейтмотивом звучала неистребимая любовь к миру: «мёд жизни на острие ножа». Одну из главных ролей и играл Валерий Золотухин в широкополой крестьянской шляпе. И он был уже совсем иным, без этого своего бумабарашества и алтайской разухабистости, напротив, в нём самом, Золотухине, было что-то надломанное, изжитое… Тонино, Лора и Любимов на премьере сидели в первом ряду. Впрочем, спектакль был хорош. Но, повторяю, было в нём что-то прощальное, ностальгическое…

За несколько месяцев до этого спектакля я была в Экспоцентре на туристической ярмарке, в которой принимал участие и Алтайский край. А я в то время была московским пресс-секретарем губернатора Александра Карлина. К нему часто в представительство в Толмачёвский переулок приходили писатели, актёры. Заходил и Валентин Распутин с Валерием Ганичевым, Александр Михайлов…Александр Богданович сам лично курировал книгоиздание и в его эпоху выходили многотомники русской литературы. С вдохновением он сам живо интересовался, как продвигается в крае подготовка к Шушинским дням на Алтае.

На одной ярмарке я увидела сидящего на стенде Валерия Золотухина. Он смотрел на потоки людей, проходящих мимо кедровых бочек для бани, витрин с лекарствами «Эвалар», банками с мёдом. Ему было неуютно здесь, в тесноте павильона, ведь он привык к широкому русскому пространству, большому метру… Его, как и героя «Человека с аккордеоном», до сих пор «рвали на части», теперь вот в промо-целях. Но к нему никто не подходил, словно чувствуя его внутреннее отчуждение. Я подошла к нему и что-то сказала незначительное, одобрительное. Он откликнулся, улыбнулся, и я не стала вовлекать его в разговор о его друге Сергее Романовиче.