Пальцы

Ей 19, она держит телефон в правой руке, ноги закинуты на меня сломанным шлагбаумом. Я посасываю пальцы ее левой руки и смотрю в стену перед собой; мне хочется одновременно и заплакать, и сжать зубы. На вкус ее пальцы совершенно никакие. Может, она и этой рукой тоже скроллила ленту? Теоретически должны угадываться нотки чего-то типа ацетона из-за ее маникюра, но они не улавливаются — мне отказано даже в горечи. Когда-то пальцам, которые я перепутал с этими, было 18, а моему рту — 17. Им было бы сейчас 25. Помню только, что вкус был, но не его свойства, хотя в голове что-то липкое так и хочет растечься словом «сладость». Обшаркивая языком ее покрытые нефтью ногтевые пластинки, я нахожу на ее безымянном пальце микробугорок, бывший, по-видимому, каплей воздуха. Семь лет тому назад, в такси, моя голова лежала у нее на коленях, правая ее рука гладила мои волосы — сейчас кажется, что телефонов тогда вообще не существовало, а воздух можно было не только нащупать языком.

Убегая от бугорка, я перехожу к самым кончикам коготков, начинаю тереться о них, наращивая интенсивность движений языка, увеличивая нажим, пока это не становится снятием скальпа своих вкусовых сосочков об эти лезвия ногтей. Несколько минут ритмичных фрикций — и язык скользит по торцам все легче и легче. Нет ни сопротивления, ни металлического привкуса во рту. Ее телефон издает звук, сообщающий о низком заряде батареи. Она убирает с меня свои ноги, вытаскивает из моего рта свою руку, вытирает ее о пижамные штаны и уходит в другую комнату.