Брачное агентство

Маша возвращалась домой на электричке. В этот раз ей почему-то совсем не захотелось оставаться у Ангелины на даче, несмотря на то что впереди было воскресенье - его довольно скучно проводить в пыльном летнем городе. Дорогой она собиралась развлечь себя аудиоверсией свежего романа, заодно им же отгородиться от шума входящего и выходящего в вагон народа, но получалось не очень. Головная боль, с которой Маша проснулась рано утром, ужасно злясь, что не удается отоспаться в выходной, к вечеру свою остроту потеряла, но осталась противная, какая-то дребезжащая в правом виске ломота. Вроде вполне терпимо, но от того, что постоянно приходилось терпеть и превозмогать, все вокруг раздражало и виделось в мрачных тонах.
Эта нетрезвая пара зашла в вагон вскоре после Софрино, где-то в районе Зеленоградской: молодой мужчина с пивным животом, рано обрюзгшим лицом и лысоватой макушкой, и его спутница: выдающийся бюст, бедра в оплывах целлюлита и слишком короткое платье, открывающее ноги, которыми было уже поздно хвастаться. Про себя Маша назвала ее Пышкой, а ее спутника – Пивасиком. Было у нее такое развлечение транспортное: давать прозвища наиболее колоритным попутчикам.
Они вошли в вагон, уже ругаясь, и с размаху плюхнулись на сиденье рядом с Машей, хотя лавочка напротив была полностью свободна. Маша расстроилась: с детства ей тяжело давалась излишняя близость посторонних людей, а от этих  еще и разило потом, кислятиной давнишнего тлеющего скандала.
Женщина, отчитывая своего спутника, так размахивала руками, что то и дело толкала Машу. Мужик нервно крутился на месте, бубнил что-то матерное в ответ на упреки спутницы, то и дело сжимал-разжимал поросшие волосами кулаки.
Потерпев немного, Маша решила таки пересесть. Ее демарш не остался незамеченным: оба – и Пышка, и ее Пивасик, – неодобрительно посмотрели на нее, но ссора занимала их больше. Далеко Маше уйти не удалось: в момент, когда она поднялась, вагон дернулся и она, не удержавшись на ногах, плюхнулась на сиденье напротив.
Наушники не спасали: Пышка и Пивасик то и дело брали столь высокие ноты, что забивали звук в наушниках. Маша смирилась с тем, что романом ей в этот раз не насладиться, и переключилась на музыку в смартфоне. Но Пышка своим визгом перекрывала даже известного силой голоса Фредди Меркьюри с его We are the Champions. Немногочисленные по причине позднего времени пассажиры старательно отводили глаза от пульсирующего ссорой места. Маша пробежалась взглядом по вагону: может, удастся избавить себя хотя бы от эстетического раздражения.
Напротив Маши, через ряд сидений, сидел молодой мужчина с очень интересной внешностью. Классические черты лица, делающие мужчину похожим на греческую статую, входили в некоторый диссонанс с налысо бритой головой. «Интересно, зачем он бреет голову? Наверное, прячет раннюю плешь. Кого только не встретишь в подмосковной электричке, даже лысого типа – древнего грека! Похож на молодого Аполлона, только проблемы с волосами сбивают с толку: та же высокая переносица, выразительные глаза и волевой подбородок». Она мысленно попыталась пририсовать незнакомцу кудри. Получалось плохо – отвлекал по-прежнему ломящий висок.
Крупные выразительные глаза незнакомца, несколько глубоковато посаженные, то и дело заинтересованно останавливались на Маше, смущая ее и тем самым добавляя дополнительного раздражения к уже имеющемуся. «Надо было уезжать на маршрутке», – с бессильной злостью подумала Маша. Но маршрутку нужно было бы еще дожидаться, а электричка отходила уже через пять минут, когда она подошла к вокзалу. Ну и плюс гарантированное отсутствие пробок на железной дороге – и Маша выбрала электричку. Кто же мог предположить, что будет так дискомфортно!
Поезд двигался довольно бодро, оставалось, кажется, не более одной-двух остановок до Ярославского вокзала. Но внезапно ссора попутчиков вышла на следующий уровень.
В какой-то момент Пивасик, в раздражении от своей визжащей и размахивающей руками спутницы, достал из рюкзака бутылку пива и попытался ее открыть. Видимо, это окончательно вывело из себя его спутницу, и она кинулась колотить его с удвоенной силой. В пылу схватки парочка не уследила за рюкзаком, и от очередной атаки Пышки он сорвался с коленей хозяина и отлетел в сторону, упав четко Маше на ноги и больно ударив пряжкой по подъему.
От неожиданности она вскочила, инстинктивно отбросив в сторону чужую вещь. Внутри рюкзака что-то хрустнуло, звякнуло, и вокруг лежащей на полу поклажи стало расти темное влажное пятно: судя по запаху, что-то спиртное разбилось и  рвануло наружу. Пивасик отвлекся от склоки и с нескрываемой горечью смотрел на стремительно утекающую жидкость. Пышку это завело еще сильнее: свое ж добро пострадало, чай, деньги за него плочены! Она повернула голову и посмотрела на Машу, которая в ее взгляде прочитала примерный план ближайшего своего времяпрепровождения: втягивания в этот скандал ей не избежать, к бабке не ходи. Маша невольно подобралась, и не зря: Пышка, забыв про своего непутевого спутника, накинулась на нее:
– Че смотришь? Поднимай рюкзак! Щас еще деньги отдашь, ишь, швыряется она чужим добром!
Маша рефлекторно дернулась в сторону упавшей вещи. И тут же осеклась: еще чего не хватало – поднимать! Нога, на которую при падении рюкзака пришелся основной удар, заныла, обещая синяк. Что ж за день-то такой, а?!
Пышка угрожающе подалась корпусом в сторону Маши:
– Че смотришь?! Поднимай, говорю!
Маша не увидела, а, скорее, почувствовала рядом с собой какое-то шевеление: Лысый Грек оказался рядом. 
– Орать прекращаем!
Голос у него приятный, кстати. Греческий или нет – сказать, конечно, трудно. Но подходит к его внешности: хорошо поставленный уверенный баритон с легкими ироничными нотками. Маша заинтересованно посмотрела на своего заступника.
Пивасик очнулся от нечаянного горя и решил, что пора и ему высказаться:
– Ты к-кто такой?
Хорошее начало. По принятому сценарию остается еще закурить спросить. Хотя нет, закурить – это стандартная завязка уличного конфликта. А тут завязка уже случилась. Неужели они сейчас подерутся? Висок ныл, руки предательски дрожали, по спине потек нервный пот – не умеет Маша конфликтовать, что ты будешь делать! Она переводила взгляд с одного мужчины на другого, пытаясь  сориентироваться, как себя дальше вести.
– Вот, отлично, уже хотя бы не орем, – насмешливо прокомментировал Грек.
– А ты чего лезешь? Ты, что ли, за пиво разбитое будешь платить? – сварливым голосом продолжила конфликт Пышка. Правда, градус крика снизила: все-таки красивые мужики, даже чужие, умеют совершенно магически воздействовать на женщин!
– Она мое пиво разбила, слышь, мужик! – обрисовал параметры своего горя Пивасик. – Мы ее вообще не трогали. А она – хрясь рюкзак о пол!
Кстати, Грек-то не видел что и как было, сообразила Маша. Ему же спинка сиденья мешала всю сцену целиком рассмотреть. То есть, он не из справедливости вступился, а просто за женщину решил постоять. Висок согласился с ее рассуждениями, снизив частоту болезненной пульсации. Кажется, есть шанс обойтись без драки.
Грек посмотрел на Машу, чуть приосанился. Повернулся к Пивасику.
– Станция «Москва Третья». Следующая – «Ярославский Вокзал», конечная, – сообщил из вагонного репродуктора равнодушный женский голос.
Грек резким движением взял Пивасика под руку.
– Пойдем выйдем.
– Да нам рано еще, мы до конечной, – возразил чуть севшим от страха голосом нетрезвый любитель пива. Такого напора от незнакомца он не ожидал.
– Давай-давай, пошел на улицу! – не сдавался Грек, уверенно подталкивая Пивасика в сторону выхода из вагона. Пивасик поднял рюкзак и послушно двинулся в указанном направлении, подгоняемый тычками Грека.
Пышка опомнилась и кинулась вслед мужчинам.
– Ты с ума сошел? Ты чего Алика трогаешь? Я сейчас милицию вызову!
– Женщина, милицию вам вызвать не удастся. Ее отменили, – насмешливо, не оборачиваясь, проинформировал Пивасикову заступницу Грек, продолжая конвоировать несчастного пьянчужку к раздвижным дверям вагона. Пышка бежала следом, острые каблуки ее босоножек то и дело предательски подворачивались, не давая их хозяйке развить нужную скорость.
«Господи, он его сейчас бить, что ли, будет?» – Маша совсем растерялась. Как поступить? Выйти с ними, ведь из-за нее конфликт? Да почему из-за нее-то?! Она вообще не виновата, сами рюкзак уронили, следить за своим имуществом надо, а не скандалить в общественном месте. «Не пойду я никуда! И так влетела в это шапито, как в жир ногами, ни сном ни духом того не желая. Продолжают пусть без меня. Грек этот еще… Уголовник, наверное. Вон лысый и уверенный такой. Прямо сразу: «Пойдем!». Ему мало показалось, что это парочка и так его испугалась, он еще и поволок жалкого Пивасика на улицу. Нет, надо оставаться в вагоне, иначе попадешь под раздачу. Пусть сами разбираются, авось справятся. От меня толку мало в драке, а вот неприятностей себе вполне можно нажить!»
Тем временем трио вышло на перрон и остановилось прямо перед окном, рядом с которым сидела Маша. Толстое стекло не позволяло ей услышать, о чем они говорили. Все происходящее, хорошо освещенное пучком света из-под уличного фонаря, выглядело как театральная пантомима. Мужчины стояли друг напротив друга, Грек угрожающее наклонил корпус в сторону Пивасика, тот будто уменьшился в размерах, повернул голову чуть вниз и в бок, засунул руки в карманы. Пышка скакала вокруг мужчин, темпераментно размахивая руками, но на уважительном расстоянии от Грека. Электричка издала резкий гудок, и трио на перроне постепенно уплыло назад.
* * *
Электричка прогудела прощально и скрылась в темноте, вильнув темным хвостом с красным сигнальным огоньком. Илья и пара не слишком трезвых попутчиков остались на перроне в одиночестве: по причине позднего времени электричка была последней в этом направлении, никого больше вокруг не было. Лязгающие звуки поезда растворились в душной летней ночи. Убедившись в своей безопасности, из темных Сокольников по ту сторону дороги закричала какая-то ночная птица.
Илья повернулся к пьяному мужику.
– Ну, чего ты там выступал-то? Чего к девушке приставал?
Видно было, что и мужик, и женщина, его сопровождавшая, изрядно испуганы. Они озирались по сторонам в поисках поддержки и молчали. Вокруг было пустынно, помощи было взяться неоткуда, перрон был совершенно пуст. Какой странный этот лысый! Вроде бы интеллигентик сраный, но так уверенно себя ведет. И лысый опять же… Может, сидел?
Когда молчание уже чересчур затянулось, толстый дебошир севшим от волнения голосом решил побыстрее развязать ситуацию:
– Чего не так-то? Чего ты нас сюда вытащил? Она сама виновата, пиво мне разбила.
– Вы его сами разбили. Весь мозг вынесли, орали всю дорогу. Аккуратнее надо было быть, – назидательно и уверенно сообщил лысый.
У нетрезвой женщины совсем сдали нервы.
– Да ладно тебе!.. Ну, всяко бывает, что ж, мы не люди, что ли?.. Давай до свидания, да?
«Идиотская, конечно, ситуация, – думал Илья. – Чего я завелся, зачем их сюда тащил? Вечно это мое желание на красивую женщину впечатление произвести. Не бить же его теперь, дурака этого пьяного, в самом деле? Надо как-то на тормозах спускать да расходиться. Что это за остановка? – Он посмотрел по сторонам и увидел вывеску «Москва-3». – А, ну тут минут пятнадцать быстрым шагом до «Алексеевской», еще успею на метро, если быстро весь этот цирк свернуть».
– Ну, мы пойдем? – заискивающе глядя на него, спросила нетрезвая спутница бузотера.
– Да валите отсюда уже! И чтобы больше в электричке не скандалили! – решил он педагогически верно закрыть тему.
Баба радостно вцепилась в своего мужчину и поволокла его в сторону лестницы с перрона. Тот едва успевал переставлять ноги и бурчал недовольно: «Поразведутся, бл…, безопасные джедаи!»
* * *
Главной своей бедой Илья всю жизнь почитал собственную яркую, просто-таки бьющую в глаза внешность. Был он высоким, атлетичным от природы, с лицом будто из рекламы дорогой одежды для мужчин. Еще с подросткового возраста, где бы он ни появился, лица всех присутствующих поворачивались к нему. Класса с седьмого Илья уже стал яблоком раздора не только для одноклассниц, но и для девчонок из всей своей параллели. Потом продолжилось и в институте: на него западали не только сокурсницы, но и преподавательницы, из тех, что помоложе.
Обычно мужчины повышенным вниманием к себе очень гордятся. Илья же, наоборот, зачастую тяготился таким положением дел: насколько его любили женщины, настолько же не любили мужики. В школьном возрасте это очень мешало: дружба с другими мальчишками была для него куда важнее популярности у девочек. Поэтому в какой-то момент он взял и побрился налысо, убрал свою красивую шевелюру, надеясь снизить градус гламурности. Женский пол, ему симпатизировавший, сначала расстроился: жаль было терять такую красоту, сглупил парень. Но потом все пришли к выводу, что он теперь очень похож на молодого Марлона Брандо и ему это очень идет. А пацаны поржали, и на отношениях с ними содеянное не сказалось никак.
Илья сначала огорчился, что запланированное не сработало, а потом постепенно привык брить голову, его эта процедура как-то успокаивала. Так что отпусти он теперь волосы, его, наверное, и узнавать бы перестали: неотъемлемая часть имиджа, так сказать.
Учился Илья отлично, в семье сложилась такая традиция: много поколений его предков были образованными людьми, немало добившимися в жизни. Уважительное отношение к учебе, к знаниям, к выбору и освоению профессии так крепко укоренилось в его роду, что появлявшимся детям никто особенно и не внушал, что учиться надо хорошо, к знаниям относиться - серьезно. Эти постулаты были глубоко заложены в семейный фундамент, как бы подразумевались, были чем-то из серии само собой разумеющегося. И, удивительное дело, подобная стратегия срабатывала: дети вырастали разумными, благополучными, легко учились, не выматывая родителям нервы в процессе, сами все, что нужно, сдавали, сами поступали, без всех этих часто встречающихся мук с репетиторами и дополнительными занятиями, срочными поисками знакомств накануне вступительных экзаменов. Не без сбоев, конечно, были и исключения, но определенная тенденция в семействе явно просматривалась.
Была у Ильи, правда, и еще одна особенность: некоторая хвастливость, павлинистость его натуры. Мало просто отличиться - нужно, чтобы за всем наблюдали зрители, свидетели его торжества, хлопали, восхищались. И тут привлекательность тоже работала на него: быть красивым человеком – уже половина успеха. Красивому быть на виду, быть замеченным совсем не сложно, не то что какому-нибудь страшку. Отец гордился сыном, по простоте своей не замечая особенностей сыновней натуры. Мать, особа более сложная и мудрая, все эти нюансы давно подметила и частенько подтрунивала над Ильей, но, уважая трудолюбие сына и его, в общем-то, заслуженные победы, не давила, не гасила в нем желания покрасоваться, не считая это большой бедой.
Профессию Илья себе выбрал востребованную, но не оригинальную: адвокат. Закончил с отличными результатами юрфак знаменитого Московского университета и долго стажировался в одной известной, что у всех на слуху, адвокатской конторе. Но там развернуться в полную силу было трудно. Шел он туда вдохновленный возможностями проявить себя, блеснуть знаниями и талантом. Илья видел себя в мечтах блестящим защитником, несущим помощь и освобождение своим подзащитным, – Робин Гудом, Суперменом и Генри Резником в одном флаконе. Однако действительность в первый же день опрокинула его мечты: Илье вручили огромную стопку бумаг, работа с которыми должна была стать его основным занятием на неопределенно долгий срок. И максимум публичности – развезти по судам исковые заявления, проследив за правильностью их регистрации в канцелярии. А блеск речей и слезы благодарных клиентов – это все сильно потом, как оказалось, и то совсем не факт.
Через год Илья решил расстаться с этой конторой. Для него, общительного, коммуникабельного и жаждущего славы, ковыряние в бумажках было совершенно несносным. Он видел рядом с собой известных адвокатов, многие из которых мелькали с комментариями на телевидении рядом со звездами и популярными политиками. Медийные личности пробегали мимо него по коридорам, размахивая дорогими портфелями и бесконечно разговаривая по последним моделям айфонов, не замечая маленького клерка с восхищенным взглядом. Его же участью по-прежнему оставался стол, заваленный скучными бумажками. Деньгами, кстати, в его карманах тоже не пахло: заработок, несмотря на громкое имя конторы, где он трудился, оставался по-прежнему более чем скромным.
Решив уйти, Илья задумался, как ему дальше быть. Открыть свой личный адвокатский кабинет? Не в его положении. Клиентов у него своих нет, имени, которое могло бы их к нему привлечь, тоже пока нет. Он даже аренду помещения не потянет. И его выбор пал на обычную районную юридическую консультацию. Там дело пошло полегче: появилось больше свободы и самостоятельности, да и деньги стали в кармане водиться. И пусть в его делах не мелькали известные фамилии, журналисты не обрывали ему телефон с желанием получить комментарий, но он верил, что у него еще все впереди. А пока будем набираться опыта.
Илье с детства внушали, что успех приходит к целеустремленным. А он и был таким! Учителя в школе, преподаватели в университете хвалили его острый ум, умение подмечать детали, способности к дедукции и индукции, старательность и работоспособность, непреклонное стремление к победе. Значит, кому и преуспеть, если не ему! Успех задерживается? Да черт с ним, у него хватит терпения его дождаться!
Дома решения Ильи, методы строительства им своей карьеры, воспринимались с пониманием, родители лишних вопросов не задавали. Во-первых, они не были юристами, их сфера деятельности была далека от адвокатуры. Мать была врачом-педиатром, потом – завотделением в районной поликлинике, откуда и ушла на пенсию. Отец, инженер по профессии, всю жизнь проработал на одном и том же предприятии, распределившись туда сразу после окончания вуза. Во-вторых, они привыкли доверять сыну, который даже в сложном пубертатном возрасте особых проблем им не доставлял.
Блестящее будущее все не наступало, но он продолжал верить в него, оно по-прежнему светилось где-то там, далеко, за бытовым туманом, даря надежу и соблазнительно маня. Илья был на хорошем счету в своей консультации, пользовался заслуженным уважением коллег, которые по достоинству ценили его хорошее чувство юмора и порядочность. Правда, другие его особенности, некоторое позерство, непрактичность и эпизодический отрыв от реальности, они тоже замечали, за что он получил кличку Леголас, как только «Властелин колец» обрел свою популярность в России.
Материального успеха Илья тоже пока не достиг. Нет, деньги он, конечно, зарабатывал, на шее у родителей не сидел. Но их было всё же недостаточно, чтобы в условиях такого дорогого мегаполиса, как Москва, начать жить самостоятельно (к чему он, кстати, не слишком-то и рвался, ему и с родителями было совсем неплохо). Ну, и в тратах своих он был очень непрактичен, а это мало способствует накоплению.   
Родители Ильи, комментируя эту сторону его жизни, часто шутили, что внук пошел в бабку, Татьяну Витальевну. Та была женщиной легендарной в плане своих благотворительных наклонностей. После ее смерти наследникам, помимо прочего имущества, досталась специальная тетрадь, куда она рачительно записывала все расходы. Свой ежемесячный доход, состоявший из хорошей пенсии и немалой суммы за сдачу в аренду своей квартиры в районе Тверских улиц, она делила на три части. Треть уходила на ее собственные нехитрые нужды и надобности, включая съем крохотной однушки в спальном районе, остальное расходовалось ею на добрые дела.
В списке ежемесячно ею поддерживаемых и одариваемых была бедная, больная и одинокая бывшая сокурсница Татьяны Витальевны, пара вдов однополчан деда, единственного военного в роду Ильи, какие-то фонды помощи сирым и убогим мира сего, и даже лошадь Пржевальского, обитающая в Московском зоопарке. Илья, любимый внук, на которого легла обязанность заниматься денежными переводами после того, как Татьяна Витальевна слегла, с изумлением спросил как-то бабушку:
– Ба, ну я все понимаю. Но лошадь-то почему?
– Илюша, с ней очень грустная история. Она одинока и брошена, кроме меня, ей некому помочь.
– Если бы я не знал твой острый, можно сказать, даже едкий ум, я бы решил, что ты у меня впала в маразм. Это же уму непостижимо: одинокая лошадь, которой некому больше помочь, кроме пожилой московской пенсионерки!
– Да, так и есть. Ее очень долго поддерживали наследники Пржевальского, потом кто-то из них умер, кто-то – переехал жить в другую страну. В общем, лошадь оказалась никому не нужна. У красивых экзотических животных шансов больше: всякие снежные барсы и белоголовые орланы легко нашли себе спонсоров. А наша обычная лошадь имени Николая Михайловича Пржевальского оказалась никому не нужна. Я просто не могла пройти мимо!
Вот в соответствии примерно с такой же логикой жил и Илья. Лошадь Пржевальского, кстати, он тоже поддерживал – в память о бабушке. Правда, уже не на постоянной основе: упавшее после смерти Татьяны Витальевны знамя подхватила компания, выпускающая шампуни для людей, но почему-то с лошадиным колоритом в названии - не то «Топот копыт», не то «Лошадиная прыть», что-то в этом духе. Но дважды в год, на Татьянин день, очень когда-то почитаемый бабушкой праздник, и в день ее рождения, Илья переводил крупные суммы в Московский зоопарк, на нужды той самой лошади.
После смерти Татьяны Витальевны он мог бы переехать в ее квартиру на Тверской, прекратив аренду, но, посовещавшись с родителями, он решил этого не делать. Во-первых, поступления за съем представляли собой очень существенные суммы, они были надежной финансовой подушкой для его родителей-пенсионеров. Во-вторых, семьи у него не было и в ближайшем будущем не предвиделось, отношения с матерью и отцом были отличными, взваливать на себя бытовые заботы ему совершенно не хотелось – зачем было что-то менять в привычном укладе?
С личной жизнью дела у Ильи обстояли примерно так же, как и с карьерой. Заполняя свою страничку в одной из социальных сетей, в графе «Отношения/Семейный статус» он, подумав, поставил «Все сложно». Хотя сложностей вроде бы особенных и не наблюдалось. Как, собственно, и отношений. Так, бывали увлечения той или иной степени тяжести, не более того. С браком только вот не складывалось (пока не складывалось, как говорил себе Илья). Казалось бы, такому красавцу в бабах можно, как в сору, рыться и самую лучшую себе выбрать после большого конкурса. Но что-то все время шло не так. Хотя, что греха таить: и «рылся», и перебирал, и монахом отнюдь не был. Но осечка следовала за осечкой. Как любят говорить гадалки с последних страниц глянцевых журналов, «венец безбрачия», видимо, мешал.
Первый его серьезный роман случился на последних курсах университета. Угораздило его влюбиться в замужнюю однокурсницу. По молодости лет Илья к ней относился очень серьезно, практически с первой совместной ночи строил планы на брак и семью. Но барышня, на которую он потратил в общей сложности целый год, как оказалось, просто тешила свое самолюбие и дразнила мужа, который нет-нет, да и посматривал налево. С большим запозданием разобравшись в происходящем и своей ролью в нем, Илья с ней порвал, но страдал еще очень долго, даже стихи пытался писать, романтическо-упадочнические, рифмуя, по обыкновению, «любовь» и «кровь», «уйдешь» и «поймешь». Потом, конечно, боль и обида притупились, стихоплетство от него ушло безвозвратно, но к женщинам относиться он стал куда как недоверчивее.
Вторую свою любовь он нашел позже, уже работая адвокатом в консультации – она представляла на процессе интересы «противной стороны». Лилия была старше Ильи на восемь лет, разведена, успешна, эмансипирована и цинична. Замуж за него она совершенно не собиралась, роман с молодым красивым любовником, хорошо воспитанным и образованным мальчиком, льстил ей, добавляя дополнительных баллов к репутации в глазах подруг и коллег. Своего избранника, человека, за которого она согласилась бы пойти замуж, Лилия видела совсем иным: немолодым, успешным, состоятельным и известным. Если с молодостью у Ильи дело обстояло еще так-сяк, это все же проходящий недостаток, то все остальное отсутствовало совершенно очевидно. Так что крах и этих отношений был абсолютно предсказуем.
Постепенно он пришел к выводу, что его неженатый статус, в сущности, не требует от него немедленных изменений. И есть в нем своя прелесть и выгоды, особенно если сравнивать с тем, что Илья видел в домах своих женатых друзей. Пеленки, распашонки, сопли и ветрянка, вынос мусора, ПМС у жены, сложные отношения с тещей, ипотека и кредит на машину – не об этом он мечтал. Конечно, ему хотелось, чтобы и здесь жизнь его сложилась на зависть окружающим, но спешить точно не стоило. И строить свою жизнь по имеющимся перед глазами шаблонам ему не хотелось. Так что романы разной степени тяжести в его жизни случались, а брака не было ни одного. «Не для того мама квіточку ростила, шоб вона жизнь собі занапастила», как говорят украинцы.
Но иногда все-таки заползала к нему в голову и терзала противным червем мысль о том, что с ним что-то не так. Он гнал ее от себя, но мысль то и дело возвращалась и жалила, как привязчивая осенняя муха.
А пока все силы Илья отдавал работе, вечерами занимался капоэйрой – бразильским полутанцем-полуборьбой, которая своей манерностью, нарядностью и оригинальностью очень ему нравилась. Летом к развлечениям добавлялась родительская дача в престижном нынче подмосковном Кратове. Там, на большом участке, доставшемся от прадеда, в окружении огромных старых сосен стоял старый, но вполне крепкий деревянный дом, где на втором мансардном этаже у него с детства была своя комната.
А еще он часто навещал Светлану Александровну – Лилину мать, к которой неожиданно очень привязался, еще во времена романа с ее дочерью, и привязанность, кстати, была вполне взаимной. Эта, по сути, чужая ему женщина чем-то напоминала ему ушедшую из жизни Татьяну Витальевну, только была как-то острее и аристократичнее, что ли, умершей бабушки. Для Светланы Александровны Илья был вроде сына: на фоне эмоционально холодной, отстраненной дочери, он казался заботливым, внимательным и очень теплым собеседником. В общем, весьма гармоничные у них были отношения, проверенные, так сказать, годами.
Но иногда все же накатывало на Илью одиночество. Особенно часто – в людных местах: в метро в час пик или в торговом зале гипермаркета в выходной день. Толпа текла мимо, замечая его не больше, чем колонну или пустой прилавок. Мелькали пары, семьи с детьми, в душе поднималась жалость к себе, одинокому и никому не нужному. Как сказал один современный писатель, «ужасно себя жалко: всех много, а я один». В такие моменты особенно плодотворно думается о смысле жизни, как и о том, что жизнь устроена неправильно и пора в ней что-то менять. Пока еще не поздно. Хотя Илья был уверен, что еще долго не будет поздно: ему нет и сорока, разве это возраст для современного, ведущего здоровый образ жизни, мужчины? Отец, правда, формулировал его возраст как «уже под сорок», но это извечный спор оптимистов и пессимистов: стакан наполовину полон или наполовину пуст?
               Меньше всего, кстати, занимал Илью вопрос продолжения рода. Была у него одна история в прошлом, лет восемь-десять назад…
С Кариной он познакомился, когда вел одно довольно прибыльное дело: защищал интересы бизнесмена, пожилого мужчины. Илье чудом приплыла в руки такая крупная рыба, и он отчаянно старался не облажаться. У подзащитного была молодая жена, Карина. Мужа ее он тогда вполне эффективно отмазал, дали ему меньше меньшего. Но бедолага не выдержал передряг и умер прямо во время последнего заседания суда, не дождавшись окончания чтения приговора, что несколько смазало тогда блестящую победу Ильи.
Ситуация с Кариной сложилась нерядовая, он часто вспоминал тот роман, похожий на американские горки. Детей у нее с покойным мужем не было, сначала тот не хотел – не был уверен, что эта горячая красотка задержится в его жизни надолго. Потом, когда захотел, было уже поздно – стал бесплоден, и, как не бились врачи, не расходовали на него литры самых новейших препаратов, изменить эту ситуацию они оказались не в силах.
Илья и переспал-то с ней всего несколько раз. Карина была не из его песочницы: что делать с такими женщинами помимо постели, он не знал. Ее вкусов и предпочтений он просто не тянул финансово, пойти к богатой вдовушке на содержание ему не позволяла гордость и воспитание. Не приведешь же такую птицу высокого полета в родительскую квартиру. Да она и не подавала никаких признаков того, что имеет на Илью серьезные планы. Карине нужно было просто перевести дух перед поиском следующего «папочки» и сделать это так, чтобы не лишать себя некоторых удовольствий.
Забеременела  Карина внезапно, неожиданно и для себя, и для Ильи. Они, в принципе, предпринимали определенные меры предосторожности. Но то ли произошла какая-то накладка, то ли таковое было им предначертано сверху… В общем, две полоски на тесте и утвердительный вердикт врача – такой вот поворот романа.
Сначала Карина испугалась и хотела избавиться от ребенка. А потом внезапно полюбила этого малька, который завелся у нее внутри и которого ей показали на мониторе УЗИ-аппарата. В ответ на натянутое «Я, конечно, рад и все такое» от Ильи она отреагировала презрительно: «Уж не думаешь ли ты, что мне от тебя что-то нужно? Не смеши. И вообще, забудь. Это мой ребенок». Все, что ему было дозволено, – выступить в роли официального отца в свидетельстве о рождении девочки.
Эта история, пока она не вошла в определенные берега, изрядно потрепала Илье нервы. Он не понимал, как себя вести в сложившейся ситуации.  Родители же про это приключение так и не узнали. Сначала Илья не знал, как подступиться с этим разговором к ним. Потом понял, что промедление пошло ему на пользу. Скажи он матери и отцу, людям очень чадолюбивым, что у них родилась внучка, они захотели бы встретиться с ней, начать общаться. А, значит, пришлось бы как-то и с Кариной выстраивать отношения, которые прервались сразу после того судьбоносного разговора. Нечаянная его любовница сдержала свое слово: ничего от Ильи не требовала, быстро установила значительную дистанцию, сократила общение с ним до минимума. Так что знакомство родителей с внучкой осуществить было практически невозможно без существенных эмоциональных потерь.
Уже потом, после того как Карина родила девочку, Марьяну, и снова вышла замуж – за мужчину еще более пожилого и еще более состоятельного, чем ее первый муж, – она назначила Илье встречу, чтобы, по ее словам, «обсудить накопившиеся вопросы».
Общение с мужьями-бизнесменами не прошло для Карины даром, или, может, она сама была прирожденным бизнесменом и переговорщиком. Условия Илье были предложены четкие и несложные. Он не предъявляет своих прав на ребенка, не лезет в их жизнь. За это она пересылает ему фото- и видеоматериалы о том, как растет ребенок, отвечает на вопросы, если таковые возникнут. Возможно ли общение с ребенком в будущем? Ну если только Маруся, когда вырастет, сама поднимет этот вопрос (кажется, Карина и этот вопрос от Ильи предвидела).
– Короче, не отсвечивай. Не мешай нам жить. Исса нас любит, очень привязался к Марьяне. Его восточный менталитет не приемлет того, чтобы у ребенка было два папы. Он ее по-настоящему полюбил, прямо пылинки с нее сдувает и растит, как у них принято, настоящую принцессу.
– Послушай, я, кажется, все же отец номер один и имею определенные права и преимущества, – попытался надавить Илья.
– Не начинай. Я очень тебе не советую вставать у меня на пути. И ребенка не увидишь, и сам неприятностей огребешь, – с некоторым даже презрением пресекла все споры Карина. – Мы с тобой вроде неплохо расстались. Давай выдержим взятую ноту и останемся, по крайней мере, не врагами.
Она встала, царственным жестом бросила на столик кафе, где они присели поговорить, несколько купюр и ушла. Она всегда умела тихо, но очень обидно щелкнуть его по носу. Знай, мальчик, свое место.
Сначала он бесился и прокручивал в голове планы мести, один коварнее другого. А потом как-то смирился. Ведь, честно сказать, он совершенно не рвался общаться с девочкой, тем более, совершенно не понимал, как именно нужно это делать. Скорее, в нем говорили обида, любопытство, принятые в обществе стереотипы…  А если хорошенько подумать, Карина права. Зачем вторгаться в мир этой девочки? Сейчас у нее понятная семья: мама и папа. Появление еще одного папы может смутить ребенка, поломать его хрупкую вселенную. И не понимать этого и сопротивляться – кажется, жуткий эгоизм. К тому же девочка любима, сыта, ухожена. Эти соображения его успокоили. И жизнь покатилась по прежним, привычным рельсам.
Постепенно ситуация худо-бедно выстроилась. Илью грела мысль, что у него есть продолжение – девочка, так похожая на него. Он с удовольствием любовался присылаемыми Кариной фотографиями: вот Марьяна в Диснейленде, вот на пони в красивом жокейском костюмчике, вот плавает в бассейне где-то на юге, под пальмами. Илья рассматривал фото и чувствовал в душе тепло и умиление. Хвалил себя за разумное решение не настаивать на общении. И забывал обо всем этом до следующей порции фотографий.

* * *
Все-таки как здорово, что именно это помещение было арендовано под агентство. Сомнений перед заключением сделки, помнится, у Марии было много, да и Ангелина как наиболее практичный мозг их совместного предприятия высказывала определенные сомнения. Прежде всего Машу смущала удаленность их будущего офиса от так называемой красной линии, хотя весь этот район, часть старой, рабочей Красной Пресни, – узкие улочки, стекающие к Москве-реке вместе со старыми домами, обычными зданиями пятидесятых–шестидесятых– семидесятых, вовсе не архитектурными шедеврами, – был не так уж и далеко от деловой части города.
Зато расположение дома на гребне горки и верхний, практически мансардный, этаж открывали обитателям и посетителям этого помещения отличный вид на реку и набережные, на расположенные за рекой Фили и Филевский парк, на крыши нижнего яруса домов, делая его чем-то похожим на питерский или парижский. Арендная плата была достаточно высокой для этого места, объективно говоря, да и договор субаренды немного смущал Ангелину как бухгалтера и, вообще, как человека, отвечающего за весь «бренный быт» их маленького предприятия. Но, посовещавшись, решили все же: надо брать. И вот уже несколько лет они здесь. И ни разу не пожалели о принятом решении.
Несмотря на то что сегодня работы было много, перед Машей громоздилась куча папок, документов, на мониторе компьютера было открыто несколько рабочих файлов, работалось как-то не особенно бойко. Вот и сейчас Маша, увидев кошку на крыше соседнего дома, расположенного на нижнем ярусе, залипла на этом зрелище, отложив все дела в сторону.
А посмотреть было на что. Перед Машиными глазами разворачивался не то триллер, не то многосерийная драма с кошкой и птичкой в главных ролях – нечто более интересное, чем гора требующих ее внимания скучных бумаг.
Из покрытой старым металлом крыши торчала большая кирпичная труба прямоугольной формы. Время изрядно потрепало кирпич: в верхнем ряду, на обводке трубы, не было ни одного целого, каждый со щербинкой, выбоинкой, зазубриной. На одном конце трубы сидела молодая, тощая и не слишком обросшая шерстью кошка, на противоположном – огромная ворона, переминающаяся на своих мощных ногах. Длинные, темно-серые, когтистые, они с силой топтали, будто мяли, старый кирпич так, что красная крошка отскакивала далеко в стороны и катилась по наклонной крыше вниз, до самого водостока.
Похоже, кошка была захвачена охотой настолько, что не понимала насколько опасный объект она наметила себе в жертвы. А у вороны сегодня был боевой настрой, тем более, что противник своей запальчивостью и неопытностью просто провоцировал ее развлечься от души.
Одна и та же мизансцена разворачивалась несколько раз перед глазами Маши. Кошка, потоптавшись и прицелившись, делала выпад в сторону вороны. Птица, будто уловив момент нападения, подскакивала, взмахнув черными, как смоль крыльями, и точно в момент наибольшей растянутости худого мускулистого тела, била глупенького кошака огромным клювом в лоб.
Шансов удержаться у кошки не было никаких. Она, зависнув в воздухе на секунду, пыталась зацепиться растопыренными передними лапами за кирпичи, но все-таки в конце концов проваливалась в трубу. И на несколько минут ворона затихала, укутав себя крыльями, как шалью, и нахохлившись. Она, кажется, тоже наслаждалась видом на Москву-реку, только недавно вскрывшуюся от зимнего льда, холодным, еще мартовским воздухом с отчетливой весенней ноткой. Ледоход в этом году ранний, подумалось Марии, обычно не раньше апреля в полную мощь разворачивается, а тут середина марта всего лишь, но старый ноздреватый лед уже несется куда-то вниз по течению.
Проходило несколько минут, из трубы показывалась голова несгибаемой кошки. Ворона лениво слетала с трубы, пересаживалась на обитый металлическим уголком конек крыши, дожидалась, пока противник вытащит свое тело и снова взгромоздит его на край трубы. Каждый раз это отнимало у кошки все большее количество времени: видимо, падения не проходили для нее даром. Но боевой дух – дело такое. «Всрамся, но не сдамся!», как говорила в аналогичных случаях бабушкина соседка тетя Павла.
Дав кошке усесться поудобнее, ворона возвращалась на свой край трубы. И обучение малолетней нахалки начиналось заново. «Надо же, тупая, но упорная, все как у людей», – с некоторым восхищением от боевых качеств кошачьего подростка подумала Маша. На всякий случай, чтобы еще чуть-чуть потянуть время, порассматривала немного весенний пейзаж, с сожалением отметив, что никаких других зрелищ ей сегодня не приготовлено. Видимо, придется все-таки вернуться к ожидающим хозяйского пригляда бумажкам, занявшим все горизонтальные поверхности вокруг.
* * *
Брачное агентство «Счастливая пара» в прошлые выходные отпраздновало свое пятилетнее существование на рынке. Срок жизни компании был ещё так мал, что Маша хорошо и подробно помнила все то, что привело ее вместе с Ангелиной к созданию их любимого детища.
Они познакомились на работе, были коллегами в аналогичной по направлению деятельности фирме под названием «Вместе!», одна часть которой была брачным агентством, а вторая – туристическим. Клиентам это было даже удобно: слева – женился, справа – взял тур в свадебное путешествие. Как в рекламе шампуня про «два в одном». Руководство, желая произвести впечатление, называло этот союз двух маленьких компаний громким и парадным словом «холдинг».
Принадлежало предприятие семейной паре Скворцовых, Резеде и Петру. Инициатором его создания, вернее, слияния, как гласила корпоративная легенда, была как раз Резеда, женщина не только с цветочным именем, но и с внешностью имени под стать: она всегда была одета в рюши, воланы, ткани с крупным цветочным принтом, щедро обсыпанные пайетками и стразами, невзирая на свой избыточный вес и крупные размеры. Как доносила любопытствующим та же легенда, в свои холостые годы она сильно намаялась, настрадалась от одиночества, тем не менее, рук не опускала и активно устраивала свою женскую судьбу. Жизнь вознаграждает упорных: в конце концов она смогла-таки найти Петра, вышла за него замуж и решила посвятить свою дальнейшую жизнь устройству других женских судеб. Типа такой вот обет на современный лад.
Она и сама в подробностях изложила эту историю, подвыпив на каком-то корпоративе, не то в честь Восьмого марта, не то Четвертого ноября, в день народного единства: этот праздник Резеда отчего-то особенно любила, отказываясь верить в коварных польско-литовских интервентов, и утверждая, что это такой специальный день, которого очень не хватает «нашему агрессивному обществу», день, «когда все должны со всеми единяться».
Народ (а в агентстве собралась в основном молодежь) ржал, не спорил и был рад в очередной раз выпить и закусить за счет работодателя.
– Петюнчик мне долго не попадался. Ходил вокруг да около, жил, работал, дорожку мою не пересекал. Ну ничего, судьба придет – за печкой найдет. Нашелся. Влюбился. Женился. И стали мы, как говорится, жить-поживать, добра наживать. А ведь сколько еще баб и мужиков на земле одиноких! Непорядок это, и психологически, и экономически: на ВВП сказывается, мне знакомый экономист говорил. Когда же Дума об этом вопрос всерьез поставит, когда президент озаботится? Ну мы пока будем работать, сокращать поголовье одиночек. На ихнее и наше благо.
Такое вот примерно у нее было видение миссии компании.
Резеда была женщиной с развитым общественным темпераментом, энергичной, политически грамотной. И даже в определенном смысле передовой: по ее собственным рассказам, утро она начинала с контрастного душа и йогической стойки на голове. Маше, как дочери двух врачей, это казалось не безопасной затеей, учитывая вес и возраст Резеды, но она была хорошо воспитана и с советами без спросу не лезла.
А еще у Резеды было совершенно выдающееся, по мнению Маши, качество: невероятная свобода от любых шаблонов и комплексов. Имея впечатляющий вес и формы, она спокойно надевала на себя поперечные полоски и одежду со всяческими воланами – ну просто потому, что такие расцветка и покрой ей нравились. Не изнуряла себя диетами в угоду моде. Спокойно женила на себе мужика почти на десять лет младше себя. В общем, могла все то, что так не давалось всю жизнь Маше: та в душе оставалась робким подростком, зависящим от мнения и оценок окружающих, это в ней с возрастом не менялось.
Петюнчик, в смысле, Петр Яковлевич, муж Резеды, занимался как раз второй, туристической, половиной их семейного бизнеса. Когда они с Резедой встретились, его конторка уже довольно прочно стояла на ногах, хотя и не была особенно большой. Он помог Резеде с открытием ее собственного дела, снял ей  две комнаты на этаже рядом со своим агентством «Вперед Travel» и много участвовал в делах жены, особенно в первые годы брака. Не то чтобы он что-то понимал в брачном деле. Но вот в бухгалтерии, налогах – разбирался отлично.
Маша и Геля работали в брачной части этой компании почти с самого ее открытия, Маша – менеджером, Геля – помощником главбуха. Работой своей они обе были довольны, быстро подружились между собою, несмотря на некоторое несходство характеров и жизненных обстоятельств.
Маша – энергичная, худощавая и спортивная шатенка (КМС по легкой атлетике, но это в далеком прошлом) – была одинока, саркастична и романтична одновременно. Саркастичность ее была, скорее, внешней, слегка наигранной – надо же было как-то маскировать свою неуверенность в себе. Она легко влюблялась, в отношениях с мужчинами была очень пылкой, чувствительной и совсем не самоуверенной – психолог по одному из своих образований, она была тем самым «сапожником без сапог». Несмотря на то, что Маша была очень хороша собой, замуж она так ни разу и не вышла, детьми не обзавелась. Сначала ей казалось неправильным рожать без мужа и, соответственно, отца ребенка, вопреки воцарившейся моде в этой области. А потом, когда они с подругой начали свой собственный бизнес, эта тема вообще как-то замылилась, отступила на задний план: построение собственного бизнеса, сколь угодно малого, история очень занимательная сама по себе, вполне способна заменить личную жизнь.
Романы у нее в прошлом, конечно, были, как и попытки создать семью, – этих, последних, было аж две. Первый раз она прожила с мужчиной два года, но не выдержала густого компота из маниакальной ревности и такого же маниакального, болезненного вранья своего избранника. Единственный шанс ужиться с такими людьми – быть на одной волне, не удивляться, не ахать, не возмущаться, не воспитывать, а играть по их правилам. Осознав это, Маша поняла, что шансов у нее нет: ревнива она была всего лишь в меру, а с враньем у нее с детства не складывалось. Даже способность сыграть то, что требовалось в моменте, у нее отсутствовала, театральными способностями судьба ее тоже обделила, в школьной самодеятельности ничего ответственнее роли «пятой снежинки во втором ряду» ей не доверяли. Так что, помучавшись немного в этом союзе, она в итоге сбежала.
Следующая Машина попытка найти свою вторую половинку была более долгой, они прожили с Сергеем шесть лет. Но в итоге тоже не срослось. Сергей приехал из маленького городка, семья его была очень бедной и многодетной, он в ней считался настоящим героем: единственный из всех получил высшее образование, обосновался в Москве – как тут не гордиться удальцом и удачником? Каждые праздники в их молодой семье положено было проводить у него на родине, там всегда было чем заняться: то сажать картошку, то ее выкапывать, то капусту солить, то сорняки полоть, благо угодья его родни были размером с поля небольшого колхоза.
В Москве надо было жить так: с работы – домой, на всякие глупости типа походов в кино или на концерт либо, тем паче, покупки книг, денег не тратить. Средства (с ударением на «а») надо было копить, чтобы потом купить что-нибудь практичное и нужное, «чтобы не хуже, чем у людей в дому было».  Хорошая, в принципе, стратегия. Хотя кто те самые люди, на которых надлежало равняться, ей было не очень понятно – в ее окружении таких не было. Маша, человек сугубо городской, легкомысленный и ветреный, долго такой малопонятной для нее жизни выдержать не смогла и опять сбежала.
Были потом и другие романы, краткосрочные, но строить с мужчиной семью она уже как-то опасалась, даже на обычное совместное проживание сподвигнуть себя не могла. Мужчины же, наверное, чувствовали эту Машину настороженность, недоверчивость, видели старательные попытки держать дистанцию между ней и им, и около Маши тоже надолго не задерживались, невзирая на всю ее внешнюю привлекательность. Постепенно Маша привыкла к этому своему одиночеству. Иногда только чувствовала некоторое беспокойство: детей хотелось, крепкой семьи, как у ее родителей, семейного уюта и теплого дома. Но маетные шевеления эти случались с ней все реже: с возрастом ее требования к мужчине рядом возрастали, тяга к свиванию гнезда угасала, а привычка к одинокой, только под свои желания заточенной жизни, становилась, наоборот, больше и крепче.
Геля, Ангелина, была совсем другой. Такая… Вся с суффиксом «-оват-»: мягковатая, полноватая, хитроватая. То есть, не мягкая, полная и хитрая, вовсе нет, это совсем другое. А немножко мягкая, чуть с лишним весом и с некоторой хитринкой. Светловолосая, легко ладящая с людьми, расчетливая, она вышла замуж еще в студенческие годы, раз и, похоже, навсегда. К моменту их встречи с Машей у нее был сын Максик. Потом появилась и дочь, но об этом позже.
Маша и Геля были ровесницами, им обеим было по тридцать три, когда они стартовали с собственным агентством. Можно было бы вспомнить про символику возраста, про Христа, но они все-таки девочки, поэтому просто: им было по  тридцать три года. Два года до этого они дружили, ездили вместе на работу, благо жили на одной ветке метро, сплетничали, ходили друг к другу в гости, помогали и поддерживали друг друга, если вдруг случалась такая необходимость. А потом агентство «Вместе!» распалось.
Это случилось зимой, накануне Нового года, в самый канун праздничного корпоратива, к которому готовились все работники компании: даже если посчитать «туристов» вместе с «брачами», как называли друг друга сотрудники двух частей семейного бизнеса, коллектив все равно был небольшим, дружным и погулять умел широко, вкусно и с выдумкой.
С утра, когда дамы двух подразделений уже начали резать гидропонные помидоры и длинные китайские огурцы к новогоднему столу, никто не мог дозвониться Петру Яковлевичу. Резеду так рано в офис никто не ждал: на рабочих празднествах она всегда появлялась не только нарядной, но и со сложными укладками на голове, поэтому все были готовы к тому, что увидят свою начальницу ближе к обеду, но зато при полном параде.
Петр появился в офисе лишь ближе к обеду – растерянный, встрепанный, с тревожным лицом.
– Резеда в больницу попала, – не то проговорил, не то выдохнул он. – Травма шейного отдела.
Ножи замерли над разделочными досками. Выпущенный от растерянности из руки Милы, офис-менеджера, недорезанный огурец упал на пол и покатился с неожиданным для продукта питания грохотом.
– Как же это случилось? – проявила сочувствие Маша. Не то чтобы ей нужна была эта информация, но было видно, что Петру нужно выговориться.
– Да Резеда с утра, как обычно, встала в позу. В смысле, на голову. Захожу в комнату, а она упала. Тумбочку сломала, вся нога разбита, и кровищи ужасть сколько! Я-то сначала думал только нога, а потом смотрю: она ни рукой, ни ногой пошевелить не может, – начал рассказывать Петр. – Ну дальше скорая, госпитализация. Я с ней, конечно, поехал, но потом, когда диагноз уже поставили, ее наверх, в реанимацию, отправили, а меня выставили. Вот я к вам и приехал, предупредить.
Корпоратив, конечно, был отменен. Сотрудники в печали и тревожных разговорах съели все закупленные к празднику продукты и в неурочное время разошлись по домам. В воздухе уже витали грядущие неприятности.
Петр оказался отличным мужем: возился с больной женой не хуже профессиональной сиделки, изучал противопролежневый массаж, искал в интернете нетрадиционные рецепты и чудо-специалистов из экзотических стран, любую беседу сводил к правильному питанию для лежачих больных и обсуждению последних анализов жены. Жаль только, что эти замечательные способности редко сочетаются с ведением успешного бизнеса.
Так что после новогодних каникул Петр собрал оба коллектива и сказал, что проблемы со здоровьем у Резеды надолго и у него в ближайшее время вряд ли будет возможность заниматься делами двух компаний сразу. Больной за это время стало немного лучше, но предстояла долгая реабилитация, которая исключала ее участие в бизнесе. Проинформировав таким образом сотрудников, он снова уехал – не до работы ему сейчас было. Да, собственно, смысла задерживаться и не было, все и так понятно: пора сотрудникам расходиться и искать себе новую работу.
Резеда была хорошей начальницей для своего коллектива: невредная, добрая тетка, зарплату платила вовремя, задачи ставила разумные, сама текучки и обычной, повседневной работы не гнушалась. Так что в коллективе ее любили. Когда она заболела, коллектив скинулся, купил мандаринов и букет цветов и делегировал Машу и Ангелину навестить заболевшую.
Визит в больницу произвел на приятельниц тягостное впечатление. Резеда по-прежнему находилась в палате интенсивной терапии, состояние у нее было взвинченное, мрачное, соответственно, полноценное общение не сложилось. Так что Маша с Ангелиной вежливо посидели немножко около ее кровати, положили на тумбочку мандарины, поставили в обрезанную пластиковую бутылку от минералки цветы и тихонько покинули палату. Рассказ о посещении Резеды, ее состоянии произвел на коллектив предсказуемое впечатление. Народ из обеих контор стал разбегаться еще быстрее.
Маша и Ангелина ушли из «Вместе!» в последнюю очередь. Маша держалась потому, что считала не очень порядочным бросить работодателей в трудную минуту. Она до последнего старалась поддерживать рабочие процессы на плаву, даже тогда, когда перестали платить не только зарплату, но и оплачивать телефонную и интернет-связь в офисе. Ангелина – по куда более прозаической причине: накануне Нового года экспресс-тест показал две полоски, и она сообщила своему мужу Геннадию, что снова беременна.
Но сколько не тяни кота за разные части тела, неизбежного решения все равно не минуешь. И в последние дни февраля они собрались на Машиной кухне. У самой Ангелины на кухне было хотя и сытнее (она хорошо готовила, в отличие от перебивающейся в основном полуфабрикатами Маши), но в то же время куда более шумно: сыну Максику было всего лишь три года, и он был обычный энергичный ребенок. Муж Ангелины, Геннадий, предпочитал вечером смотреть телевизор, нежели играть с сыном. Так что любой серьезный разговор в такой обстановке был очень затруднен.
– Ну что, подруга, – начала разговор Ангелина, нарезая принесенные с собой сыр и колбасу. – Кажется, пришел тот самый час «Ч», когда нужно принимать решение.
– В нашем с тобой случае это, скорее, формальность, – откликнулась Маша. – Какой тут выбор? Петр от силы раз в неделю в конторе появляется, упадок в делах такой, что, считай, холдинг уже похоронен.
– Я тебе больше того скажу, – подсыпала угольку Ангелина. – За аренду уже  два месяца не плачено, не сегодня-завтра выставят нас из офиса с треском. Так что надо вставать и валить оттуда как можно быстрее.
– Жаль их, конечно, – проявила милость к падшему Маша. – Хорошая они пара. Обидно, что так получилось, работать было интересно, коллектив хороший.
– Ты что делать-то дальше думаешь? – закончив с нарезкой закуски, Ангелина присела напротив Маши для продолжения разговора. – Есть что на примете?
– А ты? У тебя какие планы? – невежливо ответила вопросом на вопрос Маша.
– А я что? Я досижу до последнего. Мне декрет надо оформлять, – ответила практичная Ангелина. – Если я сейчас уйду и работу начну искать – кому я нужна, скоро живот виден будет. Так что у меня без выбора, сижу на месте и не дергаюсь. Я ж не москвичка, нам, провинциалкам, десять раз подумать в таких ситуациях надо.
«Любимая Гелина тема», – досадливо поморщилась Маша. При всех отличных душевных качествах подруги, было у нее эта глубоко провинциальная печать – зависть, отношение к окружающим москвичам как получившим что-то хорошее незаслуженно, неважно, кто перед ней и что в его распоряжении. В основном качество это вызывало в окружающих презрение и насмешки, но Маша как-то привязалась к Геле, посмеивалась над этим ее комплексом и ценила Гелины хорошие качества, коими та была отнюдь не обделена.
Прежде чем высказать свою идею, Маша поколебалась, посомневалась: не рано ли такой разговор затевать, но потом все-таки решилась:
– Я тебе предложить хотела… Давай свое агентство откроем.
Ангелина удивленно уставилась на приятельницу.
– Как это?
– Да очень просто, – Маша помнила из всяких прочитанных книг по психологии, что главное – испытывать уверенность в принятом решении самому. Тогда и остальных убеждать будет легче. – Ты бухгалтер, я буду клиентами заниматься. База у меня есть, опыт тоже, работа мне нравится, конкурентов на рынке не особенно много. Отличный шанс обзавестись собственным делом. Сделаем нечто похожее на то, что у нас было при Резеде, с одной поправкой: добавим психологическое консультирование.
– Не поняла, – удивленно склонила голову на бок Геля. – Какое такое консультирование, зачем?
– Понимаешь, Гель, – с удовольствием начала развивать свою мысль Маша, не раз успевшая уже подумать над этим вопросом. – Брачные проблемы людей не ограничиваются поиском пары. Очень много проблем возникает уже потом, когда семья создана и волна первой влюбленности прошла. Сложная притирка характеров, измены, неготовность к компромиссам – там много чего. А я все-таки психолог, пусть и без практики. Будем оказывать народу не только услуги по поиску пары одиночкам, но и помощь в последующей поддержке семьи. Как тебе моя идея?
На лице Ангелины отразились сомнения.
– Идея-то, может, и впрямь удачная, – она постаралась облечь свои сомнения в максимально вежливую форму, чтобы и не отказать Маше, но и не дать прежде времени согласия. Очень уж неожиданным оказалось предложение. – Но потянем ли это дело мы с тобой? Да и деньги где взять? У меня никаких запасов нету.
– Да я все продумала, не волнуйся, – продолжала бодриться Маша. – Первое время будет достаточно работать из дома, с клиентами можно встречаться в кафе. Компьютеры у нас с тобой дома есть, телефоны мобильные – тоже. Для начала, для старта, вполне хватит. А там посмотрим.
Ангелина поколебалась еще немного. А потом решилась:
– А и вправду, давай попробуем, чем черт не шутит!
Вообще, она совершенно не стремилась к тому, чтобы стать самостоятельным бизнесменом и предпринимателем: слишком велики риски, слишком много работать надо. Для себя она выбор давно сделала: ей куда важнее семья и то, что происходит внутри ее мирка, лишних амбиций за его пределами она была лишена. А тут не то гормональные сдвиги на фоне беременности, не то Маша была очень убедительна, но у Гели возник очень острый соблазн согласиться с предложением, стать, что называется, самой себе хозяйкой.
Как показали дальнейшие события, девушки были правы и со своим решением попали прямо в точку.
За пять лет созданное ими агентство выросло не особенно сильно, но все же устояло, выжило и закрепилось на рынке. Как и в самом начале пути, они по-прежнему обходились своими силами и работали вдвоем: желание вырастить из маленького предприятия грандиозный холдинг у них отсутствовало, обе были для таких порывов недостаточно амбициозны. Да и не тот это бизнес все же для грандиозных-то масштабов. Очень кстати для развития нового агентства оказалось и то, что направлений работы было два и оба они дополняли друг друга. Клиентам нравился более широкий спектр услуг, обещание поддержки их брачных начинаний даже после свадьбы. «Типа как пост-продажное обслуживание», – шутила по этому поводу Ангелина.
Иногда их женскую компанию разбавлял мужчина – наемный курьер-сисадмин-«муж на час» Гриша, по кличке «вечный студент». В течение пяти лет его работы на агентство он все время где-то учился, переводясь из вуза в вуз, с факультета на факультет. Каждое его новое место учебы называлось им «окончательным и бесповоротным», но оставалось таковым не более полугода. На насмешки Гели и Маши над ним он отшучивался, что сам себя сглазил: когда-то давно, начиная поиск работы и составляя для этого резюме, он написал в строке «Образование» «Неоконченное высшее». И все, образование обиделось на него и дальше двигаться никак не хотело. Вообще, он был добрый, хороший парень и легко влился в их девичий коллектив.
Постепенно Маша и Геля смогли уйти от формата «хоум-офис», тем более, что не все клиенты нормально реагировали на отсутствие офиса настоящего, «взрослого». Дескать, какая-то шарашкина контора, страшно связываться. Особенно это касалось более или менее состоявшихся людей, с карьерой и неплохими заработками, готовых заплатить за услуги «агентства по делам семьи» (определение, придуманное Машей на самом старте их проекта) чуть дороже, но зато быть уверенными, что тут все «серьезно и солидно». Но, к счастью, дела у девушек пошли хорошо, и уже через полгода они смогли позволить себе арендовать помещение для своей маленькой компании.
Геля по-прежнему почти всегда работала дома, появляясь в офисе не более чем на пару-тройку часов еженедельно. На ней лежала бухгалтерия, договоры и тому подобный «бренный быт» агентства. С этими вопросами вполне можно справляться в режиме онлайн – маме сначала с одним, а потом и с двумя маленькими детьми это было очень удобно. Маша была по-прежнему одинока (если не считать нескольких мимолетных романов), работу свою любила, считала ежедневные походы на службу ко времени дисциплинирующим фактором, и с десяти до девятнадцати ежедневно ее можно было обнаружить в офисе за компьютером. Не всегда, правда, было чем заняться, но для человека, имеющего компьютер с выходом в интернет и умением с ним обращаться, это решаемый вопрос.
Маше очень нравилось ее дело. Во-первых, она с детства была любопытна и любила общаться с людьми, выслушивала их жизненные истории с удовольствием и с ужасом смотрела на знакомых из разряда обычного «офисного планктона», которые весь день проводили на работе, ковыряясь в бумажках. Во-вторых, ощущение причастности к чужому личному счастью, к его обустройству приносило ей огромное удовлетворение, подтверждало внутреннее ощущение важности и нужности своего труда. Ну и, конечно, было очень приятно чувствовать себя хозяйкой, а не подстраиваться под какое-нибудь самодурствующее начальство. Да, за это приходилось иногда расплачиваться нестабильным режимом доходов и проистекающей из этого жизнью по принципу «то пусто, то густо», но Маша была согласна с таким положением дел. Да и, по правде сказать периоды «пустоты» обычно не слишком затягивались. Кроме того, много ли нужно одинокой барышне со своей квартирой в Москве? В данном случае одиночество было Маше на руку.
Вообще говоря, Маша никак не могла определиться с тем, хорошо или нет быть одинокой. Иногда казалось, что хорошо, а иногда – прямо совсем плохо. Приходила в гости к Геле, видела царивший у нее дурдом, устраиваемый двумя маленькими детьми, их усталую и задерганную маму – и шарахалась от такого «счастья», думала о том, как ей повезло, что дома у нее тихо, покойно и чисто. Наступали новогодние праздники – и Маша грустила, осознавая, что вот опять наряжаться для себя самой и для себя же строгать маленькую чашку оливье и отмечать полночь в привычном режиме «телевизор - чокнуться бокалом шампанского с президентом на мерцающем экране – песни и пляски народов мира в голубом огоньке – в час ночи спать, закрывая подушкой уши от шума петард и криков нетрезвых людей на улице».
Пару раз она покупала на праздничные дни туристическую путевку и уезжала из Москвы. Но большого удовольствия ей это не доставило. Во-первых, в праздники за тур куда-нибудь в приличное место приходилось отдавать совершенно несусветные деньги, так что потом на несколько месяцев включался режим жесткой экономии. Во-вторых, уже на второй-третий день отдыха Машу начинали угнетать чужие стены и чужая речь вокруг. Такая вот она была противоречивая. Хотела убежать от скуки - и сразу же начинала скучать, убежав от нее.
Копаясь как-то раз в себе и в своем отношении к имеющемуся у нее одинокому статусу, она вдруг осознала, что то, чего ей остро не хватает, это не собственно муж или дети, а отсутствие предмета заботы, точки приложения накопившихся у нее внутри запасов любви и ласки. Решила покамест «лечить» это известным способом: завести домашнее животное. Правда, на душе от этого решения было немного неприятно: ей совсем не хотелось выглядеть классической старой девой, анекдотический состав семьи которой – она и кошка. Но, с другой стороны, кому какая разница? Очень хочется приходить домой, где тебя ждут и встречают. И вообще, одергивала она себя, нечего так уж обращать внимание на чужое мнение. Кстати, пусть это будет именно кошка, определилась она. С собакой слишком много обязательств.
Не успела Маша задуматься на эту тему, как вопрос решился сам собой. Будто кто-то сверху только и ждал этого ее решения. Как-то утром она открыла дверь, чтобы идти на работу, а на коврике сидел котенок. Было видно, что он совсем малыш: размер, пуговичные глаза, их слегка бессмысленный взгляд сомнений на этот счет не оставляли. Раскрашен он был необычно: трехцветный окрас, черно-рыже-белый – в общем не большая редкость, но краски легли на котодетке очень причудливо: основная часть его тельца была белой, а черные и рыжие волосы были разбросаны маленькими пятнами, как конопушки, по всей спине. Пришлось брать подкидыша в дом, Маша не могла себе представить, как она подвинет кроху ногой и, бросив эту жалкую мелочь в холодном холле, уйдет по своим делам.
Перво-наперво надо было определить пол котенка. С этим дело оказалось чрезвычайно просто. Как только Маша сказала Геле, что вот, дескать, конопатый трехцветный найденыш в доме поселился, как та ее сразу уверенно поправила:
– Поселилась.
– Почему ты так в этом уверена? – изумилась Маша.
– Да потому, что трехцветки – только кошки, котов не бывает, – уверенно пояснила ей Геля.
– Как это? Почему?
– Да кто ж его знает?.. Что-то там с чем-то сцеплено, гены какие-то. Но факт: только кошки!
А вот с именем долго не получалось. Интернет подсказывал много вариантов красивых кошачьих имен, но все они к трехцветке-найденышу как-то не приклеивались, не шли ей. Месяца три она откликалась на Кошу и Кысю, пока в гости к Маше не пришел их курьер Гриша, неплохо разбиравшийся в компьютерах: требовалась его помощь в переустановке «винды» на домашнем компе. Кошка сначала стеснялась, пряталась на кухне и рассматривала Гришу из-за двери то одним, то другим большим и круглым глазом. Потом, оценив Гришину безобидность и равнодушие к мелкому разведчику, осмелела, вышла на середину комнаты, уселась и стала облизываться – предъявила, так сказать, гостю и себя, и свою достойную восхищения чистоплотность.
Гриша, которого Маша не предупредила о своей новой жиличке, аж подскочил на стуле от неожиданности, издав модное нынче восхищенное «вау!» . Кошка этот возглас поняла правильно и продолжила демонстративное самообслуживание с еще большим старанием, лишь взглядами искоса показывая, что восхищение гостя замечено и принято, как должное.
– Как зовут-то недоразумение? – поинтересовался Гриша.
– Нету у кошки имени, а давно пора бы уже. Чего-то отказывает фантазия, – пожаловалась гостю Маша.
Григорий посмотрел на трехцветку еще раз внимательно и сказал:
– Пусть будет Пиксель.
– Пиксель? Почему Пиксель?
– А ты на ее пятна посмотри. Вылитая Пиксель.
Услышал это слово, кошка бросила вылизываться, подошла и грациозным движением, свойственным только кошачьим, одним махом вспрыгнула гостю на колени.
– Смотри-ка, согласна, – восхищенно выдохнула Маша. – Спасибо, Гриш! Здорово получилось. Слушай, а это женское имя? Пиксель – это точно «она», а не «он»?
Гриша посмотрел жалостливо и снисходительно на убогую:
– Машунь, – терпеливо начал он разъяснения. – Я не знаком лично ни с одним пикселем и ни с одной пикселью. И не знаю ни одного человека, такие знакомства водящего. Так что клянусь: от такой клички ни один пиксель не пострадает и не обидится! Называй сколько душе твоей угодно.
У Гели тоже жила кошка Каштанка – рыжая, пушистая и дебелая кототетка размером со среднюю собаку. Вообще говоря, она была породистая – другую бы Геля и не завела. Но куплена была на Птичьем рынке, из соображений экономии. Заводчица кошки обещала Геле, что та подрастет и на ней можно будет круто заработать. Но с возрастом в кошачьей внешности вылезли некие дисквалифицирующие пороки, начались проблемы со здоровьем и мысль о сказочных доходах на котятах пришлось оставить. Геля чертыхнулась, плюнула и стерилизовала Каштанку: жить в ее постоянных воплях и призывах к плотской любви оказалось совершенно невозможно.
Встречаясь в офисе, после обсуждения рабочих вопросов девушки переходили к классической женской болтовне. Гелиными темами традиционно были про детей, про мужа, который «гад такой, с детьми вообще не помогает, но лучше такой, чем, как у некоторых, совсем никакого» (в этот момент Геля осекалась, искоса взглянув на Машу, и торопливо переводила разговор на Каштанку и удачный улов на распродаже в ближайшем к дому ТРЦ). Маша этих неловких реплик и взглядов благородно не замечала, разговоры про распродажу поддерживала и сочувствовала Геле по поводу Геннадия, лишний раз убеждаясь в том, что своя прелесть в одиночестве есть: не надо никого терпеть и смиряться во имя. Сама, как правило, каких-либо тем не поднимала, но Гелины – активно поддерживала.
Вообще, конечно, за такие высказывания можно было бы и обидеться. Но, во-первых, Маша была необидчивым человеком. Во-вторых, Гелю Маша находила в целом хорошим человеком. Добрым, отзывчивым, невредным. Если у Маши случались какие-то неприятности: заболела, что-то произошло в квартире, срочно нужна поддержка – она первая приходила на помощь, при необходимости даже сковыривая с дивана своего «ленивца Генку» и подключая его к помощи подруге, попавшей в беду. Маша это качество в Геле очень ценила и конфликтов старалась избегать. Это же просто слова, их можно мимо ушей пропустить.
Иногда только царапали ее как-то Гелины высказывания. Бестактные реплики, вечное это «Ну, конечно, вам, москвичам, все легко дается», довольно обидная критика Машиных непрактичных поступков и решений, навязчивые советы что и как Маше в себе изменить, чтобы, наконец, «перейти из старых дев в наши стройные ряды», как подруга часто говорила. Но Маша старалась, как говорится, расходиться с такими темами бортами – в каждом из нас, если покопаться, можно много нехорошего нарыть, что ж теперь поделаешь…
* * *
– Расскажите, каким вы видите своего избранника, – Маша заполняла обычную анкету агентства, одновременно выслушивая клиентку – подтянутую женщину лет сорока, хорошо одетую и сидевшую на стуле напротив с прямой спиной и аккуратно скрещенными, как рекомендуют женские журналы, ногами (ногу на ногу не класть – нарушается кровообращение, но и в стороны коленки не растопыривать – неизящно это).
– Видите ли… Как вас зовут? А, Мария. Видите ли, Мария, – разглаживая трикотажную юбку на коленях, начала свой ответ клиентка. – Дело в том, что у меня угасает работа яичников.
– Что, простите? – подняла изумленный взгляд от бумаг Маша. – Что угасает?
– Работа яичников, – терпеливо повторила клиентка. – Мой врач говорит, что мои шансы родить ребенка стремительно убывают.
– Так, я поняла, – заинтересовалась Маша. – Так вы, может, донора спермы ищете? Это не к нам.
– Ну, не прям так уж донора спермы. Я хочу полноценную семью. Ребенка я, разумеется, тоже хочу, но я не хочу быть матерью-одиночкой. Я много работаю, неплохо зарабатываю. Не до семьи мне просто долгое время было. Теперь вот настал момент, когда, я считаю, надо бросить все силы на заключение брака. Я, знаете ли, привыкла все делать продуманно и тщательно, ставя цель и идя к ее достижению. А тут целая семья! К такому делу тем более надо подойти вдумчиво, рассудительно.
Маша отодвинула в сторону клавиатуру, заинтересовавшись рационализмом клиентки.
– Скажите, пожалуйста, как вы себе видите этот процесс? Ну чтобы он был вдумчивым и тщательным, – задала она даме уточняющий вопрос.
– Во-первых, как видите, я не стала идти традиционным путем в поиске кандидата в претенденты на мои руку и сердце, – начала рассказ клиентка. – Ну, знаете, все эти просьбы к подружкам: «Нет ли у твоего мужа одинокого друга? Есть, да? А познакомь меня с ним». Это все не ведет ни к чему хорошему. Пусть поиском жениха занимаются профессионалы. А вас мне рекомендовали именно как профессионалов. Может, помните, год назад вы нашли моей подруге Насте мужа? Ну, такая блондинка? Она, конечно, не блондинка, крашеная, но умеет себя подать правильно.
«Девочки – такие девочки... Интересно, как говорят мои подруги обо мне, как описывают меня посторонним? Все-таки отличная это работа, интересная, нескучная», – размышляла Маша, улыбаясь и параллельно слушая клиентку, поддакивая, дескать, блондинку Настю она, конечно же, помнит «как щас».
– Ну так вот. Дальше я пошла по врачам, узнать точно и достоверно, как обстоят мои дела со здоровьем, в том числе и женским, – продолжала тем временем клиентка. – Должна же я понимать, что собой представляю объективно, как невеста на выданье. И врач мне сказал: «Яичники угасают, Лора, поторопись». И вот я здесь, у вас. Как вы, наверное, поняли, искать мне жениха нужно срочно. Хотелось бы выйти замуж еще в полной кондиции и комплектации.
На эту клиентку ушел примерно час времени. «Какие все-таки рациональные женщины попадаются, с ума сойти! – думала Маша, наводя порядок у себя на рабочем столе после ухода деловой Лоры. – Кстати, интересно, сколько ей?» И она полезла посмотреть еще раз на анкетные данные, которые забивала на компьютере автоматически, не заостряя внимание.
Оп-па! Так она ровесница, ну разве чуть старше, на пару лет всего! Это открытие для Маши стало неприятным, она даже поежилась от него. Выключив компьютер, оставила записку на столе для приходящей уборщицы (новенькая повадилась так тщательно убирать, что все провода из системного блока выдергивала), закрыла офис и решила пройтись пешком до метро – в воздухе уже отчетливо веяло весной, она очень любила это время года.
И по дороге домой, и уже дома, невнимательно смотря какой-то сериал, Маша все не могла отделаться от мыслей о стареющих яичниках. То они виделись ей как ночная панорама большого города, с постепенно гаснущими огнями. То клеткой яиц, постепенно теряющих свою твердость и безвольно повисающими на бортиках из папье-маше. Картина, в любом случае, рисовалась безрадостная.
Телесериал, кстати, тоже был в тему: муж с женой собирались разойтись из-за того, что не могли родить ребенка, а приемного брать не хотели. «Тема деторождения меня сегодня обложила со всех сторон», – подумала Маша, наводя себе кружку чаю и возвращаясь на диван под плед. Пиксель уже угнездилась у подушки, недовольно поглядывая на беспокоящую ее своей возней хозяйку. «Интересно, а как обстоят мои дела с женским здоровьем? Сто лет не была у врача. Все откладываю, откладываю, ведь не беспокоит вроде ничего. А то вот захочу ребенка, а там вдруг бац – и уже все угасло», – продолжала размышления Маша, следя за мельтешением на ТВ-экране.
Надо было бы, конечно, раздеться на ночь, да и постель постелить, но так лень было вставать из-под пледа. Максимум, на что Машу хватило, – щелкнуть пультом и устроиться поудобнее, подсунув себе Пиксель под мышку, как грелку. Кошь возмущенно мявкнула, прихватила хозяйку за руку – не больно, для острастки, но на более активные действия ее тоже не хватило. Засыпая, Маша вспомнила, что у Гели был какой-то знакомый гинеколог, надо бы ее потрясти по поводу этих контактов.
* * *
Вообще, сны у Маши были редкостью. Это еще с подростковых времен повелось. В детстве они снились ей каждую ночь – длинные, с фантастическими сюжетами, ярко раскрашенные, после которых просыпаешься, как после похода в кинотеатр, переполненный эмоциями и впечатлениями. А лет в тринадцать-четырнадцать – как отрезало. Иногда даже обидно становилось: девчонки в школе делятся снами наперебой, а Маше и рассказать нечего. Потом привыкла. Кажется, без них даже высыпаешься лучше. Поэтому если вдруг она видела сон, это практически всегда оказывалось знаком, предвестником чего-то необычного. Во всяком случае, Маша такие редкие сны запоминала, долго потом размышляла над ними, искала намеки и знаки в нагромождении приснившейся чепухи.
Иногда эти знаки удавалось разгадать, иногда – не получалось. Маша один раз даже сонник на развале у метро купила, но он оказался невероятно глупым:  «Змея – трудный символ, это значит, что скоро вам предстоит схватка со злейшим врагом»; «золото снится к упущенной удаче»; «увидеть во сне пожар – к разочарованию в личной жизни». Так что книжка была заброшена на антресоли, а потом, при очередном наведении порядка в квартире, отправилась на помойку вместе с остальным ненужным хламом, хотя Маша очень не любила выкидывать книги – сказывалось родительское воспитание.
Вот и в этот раз сон приснился причудливый и странный: поди разгадай.
Приснилась бабушка, которая умерла много лет назад, Маша только-только институт закончила. Вроде бы сидит Маша на кухне, судя по всему, время действия – утро, так как на ней ее любимая длинная спальная майка, чашка кофе в руках, бутерброд на тарелке рядом – традиционный Машин завтрак. И ощущение, как всегда во сне: то ли сам участвуешь в событиях, то ли со стороны смотришь.
Бабушка заходит к Маше в квартиру, долго, кряхтя, переобувается и ходит по комнате, по коридору. Будто ищет что-то или просто осматривается тщательно. А потом говорит Маше укоризненно: «Марусь, что ж грязь-то у тебя такая! Приберись, да побыстрее. Скоро мужик твой домой придет, а ты баклуши бьешь». Маша осматривается по сторонам: и вправду грязно – весь пол засыпан каким-то мусором, мятыми бумажками, настриженными волосами. Маша бросает кофе, хватает веник, тряпку и начинает убирать. Под ноги попадается расческа. «Баб, не твоя?» – «Моя, конечно. Не мужика же твоего, он ведь у тебя лысый!» Маша поднимает расческу с пола, кладет ее на полку под зеркалом и продолжает уборку. Но мусор почему-то приклеен к полу, и каждую бумажку, клок волос приходится с большим усилием отдирать, чтобы положить в мусорное ведро. Она поворачивается извиниться перед бабушкой, позвать ее к столу, но видит лишь, как за той закрывается входная дверь.
Сразу после этого Маша проснулась в глубоком изумлении. Была суббота, в планах было отоспаться, но то ли сон, то ли биологические часы заставили ее проснуться в привычные восемь утра. Чистя зубы в ванной и потом готовя себе завтрак, Маша размышляла: что бы значил этот сон и кто такой упомянутый бабушкой лысый мужик, о чем это все? В конце концов, плюнула, пробормотала себе под нос: «Приснится же ерунда всякая!» – и пошла в ванную краситься.
На эту субботу у Маши с Гелей было намечено празднование Восьмого марта. Казалось бы, странно праздновать этот праздник в последних числах месяца. Но в положенное для этого время у Гели заболел сначала сын, а потом и дочь, подхватившая от брата инфекцию. В то же время совсем его отменять не хотелось: хороший праздник, годный, подарки там, поздравления, приятные слова мужчины говорят. Так что «женский день» решили просто перенести.
Особых гостей не ожидалось: Маша, Геля с мужем и детьми и обязательный и бессменный Григорий. За пять лет работы все буквально сроднились и, несмотря на разницу интересов и биографий, с удовольствием общались как на работе, так и вне ее. Традиционно Маша отвечала за торт, Григорий – за спиртное, за Гелей было все остальное.
За тортом пришлось ехать далеко, аж на Маросейку, где Маша покупала неизменный «Эстерхази» к празднику. Она сама очень любила это ореховое лакомство и с успехом подсадила на него всех остальных. Везти огромную коробку через весь город на метро очень неудобно, но Маша успокаивала себя соображениями о том, что изредка ради такой вкуснятины можно и пострадать. Тем более, что компания всегда восхищалась вкусом и размерами венгерского деликатеса, а так же Машиным героизмом. Это было достаточным вознаграждением за труды: Маша была очень чувствительна и отзывчива на любое доброе слово в свой адрес.
Наконец, она выгрузилась из маршрутки неподалеку от Ботанического сада, где рядом с одноименным метро находилась квартира Гели. Дом был совсем рядом с остановкой, надо было только перейти через дорогу, ухитрившись оказаться не забрызганной весенней грязью, летящей в разные стороны от проезжающих мимо автомобилей. Наконец, путешествие из точки А в точку В, с заездом в С (за тортом) и Д (за любимым самодельным гранатовым соком на Алексеевский рынок, где им торговала приятная пожилая армянская чета) подошло к концу.
В прихожей на Маше сразу повисли дети Ангелины – восьмилетний Макс и пятилетняя Варвара, ровесница их агентства. Любовь у Маши с детьми была взаимной: они очень радовались визитам Маши, которая впадала, играя с ними, в сущее детство, а Маша очень нежно относилась к этой энергичной парочке – активной, смышленой и коммуникабельной. «Генины гены!», как любил нехитро каламбурить их отец, каждый раз при этом поднимая палец кверху. Почему он так считал – непонятно. На отца, ленивого пузатого мужичка, который десять раз думал, прежде чем встать с дивана, они не были похожи точно. Но вежливая и неконфликтная Маша с таким утверждением не спорила.
Маша раздевалась в коридоре, пытаясь одновременно расстегивать молнию на сапогах и отвечать на град детских вопросов типа: «А в морской бой сегодня играть будем?», «А у меня зуб выпал, и я жду Зубную фею, как вы думаете, что она мне принесет?». Из кухни доносились аппетитное шкворчание жарки чего-то вкусного и бубнеж Гели по телефону. В гостиной, похоже, уже встретились Гена и Гриша – оттуда долетали гитарные переборы и бессмертные строки: «Дождь нам капал на рыла и на дуло нагана…». Почему два молодых человека из обычных московских семей, не сидевшие и не привлекавшиеся, каждый раз, встречаясь, исполняли исключительно блатняк – науке было неизвестно.
Маша поспешила на помощь Геле, дети по дороге рассосались на просторах довольно большой квартиры: мать любила привлечь их к общественно-полезному труду, в виде «поди-подай-принеси», а они, как любые нормальные дети, старались от этого уклониться.
До кухни и последних, завершающих хлопот по раскладыванию праздничных блюд из кастрюль в плошки от красивого сервиза, Геля подвела Машу к столу – похвастаться.
Стол был живописен. Между приборами, парадными тарелками и бокалами были в изобилии разложены искусственные цветы из фольги, фигурные свечи, стоял букет красных гвоздик: Пасха в этом году была ранняя, букет Геля с Геной купить успели, а вот на кладбище не попали, вот и пригодились цветы. Картину дополняли огромные салфетки попугайской расцветки. Гвоздики красными пушистыми подушками были прикреплено нитками к горлышкам бутылок, а искусственные цветы - выложены прямо на тарелки, поверх положенных туда же ярких салфеток. Хук эстету снизу, что называется.
– Ну как? – гордясь своими декораторскими навыками, спросила Геля. – Нравится?
– Да, – в изумлении выдохнула Маша. – Ощущение такое, будто фею прямо нам на стол вырвало.
Геля крякнула от неожиданности.
– Какой же ты, Машка, человек! – обиделась она. – Вроде и похвалила, а вроде и поддела. Не разберешь тебя иногда.
– Ну ладно, я пошутила. Пойдем на кухню, помогу принести, что нужно. Да и будем уже за стол садиться, – примирительно закруглила скользкую тему Маша.  Когда речь шла о ней самой, чувство юмора Геле обычно отказывало.
Наконец, стол был полностью накрыт, Геля объявила дежурное, стартовое «Приборы всем дадены, стаканы у всех н;литы», детям были выданы салфетки, блатняк захлебнулся строчками «Голуби летят над нашей зоной, голубям нигде преграды нет» под строгим взглядом хозяйки. И празднование началось.
        Одна беда была с праздниками у Гели: очень уж вкусно она готовила. Маша, как и другие гости, неизменно переедала и, если погода позволяла, сразу после стола шла на балкон передохнуть и как-то устаканить в себе гору съеденной в гастрономическом угаре пищи. Мужчины курили, некурящие девочки просто дышали холодным по-вечернему воздухом. Дети обещанных игр не дождались: сбежали к дружественной соседке, к двум девочкам-двойняшкам подходящего  возраста.
Маша смотрела вниз, где в темноте и тумане, который совершенно не разгоняли уже зажегшиеся уличные фонари, как глубоководные рыбы, сновали прохожие, и думала о чем-то своем. Геля рассказывала ей какую-то длинную историю, до которых она была страшно охоча, и не обращала внимания на невнимательно слушавшую Машу. Вообще, в такие моменты Геля сильно напоминала Маше героиню романа «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», Сэнди – девушку, которая умела говорить на вдохе и на выдохе и которая, если даже ее перебивали, потом восстанавливала свой рассказ ровно на том слове, где она его прервала. У талантливых писателей персонажи – на все времена, лениво думалось Маше.
– Гель, а у тебя гинеколог знакомый есть? – вспомнила о своем насущном вопросе Маша.
– Что-то случилось? – озабоченно спросила Ангелина.
– Да нет. Просто надо же иногда проверяться, вот я и решила, что пора, – не стала раньше времени вдаваться в подробности Маша. – Так есть или нет?
– Есть, конечно. Вообще, у любой нормальной женщины такой врач должен быть, – назидательно заметила Геля. – В понедельник напомни, я ее наберу, предупрежу о тебе.

* * *

Геля, в отличие от Маши, коренной москвичкой не была. Она родилась в Воронежской области, в маленьком городке – областном центре Коробчевск, отстоявшем от столицы Центрального Черноземья почти на три сотни километров и расположенном на самом краю области, на границе с Украиной. Мама ее была фельдшером в ветлечебнице (не то чтобы она сильно любила животных – хотелось пойти в человеческую медицину, но не срослось), отец работал в районном отделении газовой службы. По местным меркам, Горные (такая у них была фамилия) являлись почти элитой: люди с хорошими заработками, с образованием. Так что Ангелина росла в достатке, посещала местную музыкальную школу и практически все доступные в местном ДК кружки. Девочка она была активная, энергичная, и просто шляться по улицам родители ей не разрешали, да она и сама не стремилась. С детства у Гели была мечта окончить школу и уехать в большой город. В Воронеж, например, о котором много рассказывали родители, а еще лучше – в Москву, предел мечтаний многих подростков из провинциальных городков.
Правда, понимания, как именно ей попасть в столицу, не было. С Воронежем было проще: все-таки город поменьше, да и поближе, доступнее. Поэтому мечта о Москве лежала в ее голове в дальнем ящике. Иногда Геля доставала ее оттуда, любовалась, давала себе клятву не упустить шанса, если таковой вдруг представится, и прятала ее до поры до времени обратно.
После школы, которую она закончила почти с медалью (русский язык только не поддался ее стараниям), Геля уехала поступать в столицу Черноземья. Целью был экономфак местного университета, но туда попасть не удалось: слишком уж большой был конкурс на бюджетные места, а на оплату коммерческого отделения у ее родителей денег не было. Но возвращаться в родной Коробчевск Геля не хотела ни при каких условиях, поэтому документы были поданы сразу в несколько вузов Воронежа. Поступить удалось на аналогичный факультет местного строительного института. Не университет, конечно, но тоже очень неплохо.
Первая ступенька в намеченном плане была достигнута. Гелю это весьма взбодрило, и она решила, что теперь-то уж мечту о Москве можно попробовать осуществить. И случай не замедлил представиться: тот, кто сильно хочет, шансы на исполнение желаний получает всегда. Мама в таких ситуациях говорила Геле: «Вода дырочку найдет». Важно только не упустить этот шанс, опознать его в текучке ежедневных событий. А уж жизненной цепкости и пронырливости Геле было не занимать.
Поначалу шанс не очень был похож именно на шанс – так, рядовое обстоятельство. Летом после четвертого курса Геля устроилась поработать на турбазу в одном из курортных городков Краснодарского края: прекрасная возможность и денег немного заработать, и на юге бесплатно отдохнуть. Сначала Гелю взяли туда на кухню, официанткой-раздатчицей, но когда местная бухгалтерша сломала ногу (трагическое сочетание ночного купания, пляжа с крупными камнями, большого веса и некоторого количества отличной крымской массандры), то представился случай и по профессии поработать немного.
Геннадий приехал в этот южный городок отдыхать, родители дали ему денег на курорт после неплохо сданной сессии в московском вузе. Но парень он был азартный и все деньги в первую же неделю проиграл в местном казино. Вопрос о том, возвращаться домой с покаянием и извинениями или попробовать как-то выкрутиться на месте, встал перед Геннадием в полный рост. Загвоздка заключалась в том, что делать он руками ничего не умел: в институте Гена учился на менеджера – загадочная профессия, в которой востребованные в обычной человеческой жизни навыки отсутствуют. Физической силой, для того чтобы пойти что-нибудь разгружать или, наоборот, загружать, он тоже не обладал. Ну, то есть план выжить без родительских денег находился под серьезной угрозой.
Но и в его истории был шанс, который Геннадий не упустил. С самого момента своего приезда на отдых он снял комнату у армянина Степана, местного микро-олигарха в области регионального туризма – ему принадлежали все маршрутки, возившие отдыхающих по экскурсиям «водопады-шмодопады, дельфинариум, ботанический сад – налетай-покупай, дешево и безопасно!»  Когда Гена вечером в беседке, увитой виноградом, куда хозяева всякий раз  приглашали его на ужин («Ай, какой худой мальчик, разве в Москве умеют кормить?! И куда только смотрят родители!»), поплакался Степану на случившуюся с ним коллизию, ему был предложен отличный выход: ходить вечерами по центральной набережной с мегафоном и зазывать народ к Рите, племяннице Степана, торговавшей экскурсионными турами тут же, рядом, с маленького прилавка. За это ему предоставлялось ежедневное обильное питание (кров был оплачен вперед, при заселении) и даже немного денег. Геннадий с радостью согласился.
Геля с Геной познакомились в кафе, после работы. Там кормили дешево, невкусно, зато была большая площадка, где можно было потанцевать и даже попеть под караоке «Девочка моя синеглазая» или «А тучи, как люди».
– Ты местная? – немного свысока, помня о своем столичном происхождении, спросил Гена.
– Нет, я из Воронежа, – Геля рассудила, что Коробчевск ее кавалер все равно не знает, а Воронеж – все-таки большой город, недалеко от Москвы.
– И чего ты там, в Воронеже, делаешь?
– Учусь на экономиста, в университете, – врать так врать, раз уж взялась, решила Геля. – Между прочим, Воронежский университет – в десятке лучших в стране, чтоб ты знал.
Геле казалось, что слава Воронежского университета отбрасывает некоторое количество сияния и на нее. На нового кавалера ведь очень важно сразу произвести правильное впечатление.
В этот вечер они пели до хрипоты, танцевали так, что Геля сломала каблук любимых босоножек, выпили на двоих две бутылки вина, третью взяли с собой на ночной пляж, куда перекочевали из закрывшегося по причине позднего времени кафе. Закончилась эта ночь понятно чем: Геля потеряла девственность. Девственности было немножечко жаль, Геля совсем иначе представляла себе первую ночь с мужчиной. Да и первого своего мужчину она видела иным, по крайней мере, с чистым нижним бельем (мама сильно избаловала Гену, и, оказавшись один, он не слишком заботился о своей чистоплотности). Но после того, как Гена, в районе второй половины третьей бутылки вина, рассказал, что он москвич и живет с родителями в большой квартире в районе Перово, где у него своя комната («Раньше с бабушкой комнату делил, но в прошлом году бабушка умерла»), последние сомнения с колебаниями Гелю оставили.
Они встречались еще несколько раз до отъезда – то в съемной комнате Гены, куда он приводил ее через сад, чтобы хозяева не увидели, то на пляже, под навесом с лежаками (после первого секса на камнях Геля категорически отказывалась предаваться утехам в естественной среде). Один раз даже в экскурсионной маршрутке Степана, которую тот легкомысленно забыл закрыть на ночь.
Расставание потом отмечали в том же кафе, где познакомились. Геннадию пора было возвращаться домой, в Москву, у Гели поездка предстояла еще через неделю. Перекусив, они собрались потанцевать, и Гена попросил Ангелину спрятать его бумажник и паспорт к ней в сумочку: в кармане пиджака от одинокой курортной жизни без маминого присмотра образовалась большая дырка и Гена боялся остаться без денег и документов. В какой-то момент Геля отлучилась в туалет попудрить носик, ее разобрало любопытство, и она достала паспорт кавалера, решив проверить, правду ли он ей рассказывал о себе. Оказалось, правду: Ребров Геннадий Артурович, г. Москва, ул. Красных Конструкторов, д. 33, кв. 166, москвич и не женат. Геля на всякий случай переписала адрес себе в блокнот.
Поэтому, когда по возвращении домой через некоторое время выяснилось, что Геля беременна, ей было что сказать родителям на традиционный вопрос «И кто этот подлец?». 
По такому случаю был собран семейный совет.
– Ну, и что ты теперь думаешь делать? – хмуро поинтересовался у дочери отец. Его раздирали сомнения: с одной стороны, ему хотелось высечь дочь до красной задницы, с другой – она же беременная, ей отрицательные эмоции испытывать нельзя. А скандалить так, чтобы обойтись без отрицательных эмоций, Иван Николаевич не умел.
– Наверное, замуж буду выходить, – с напускной беспечностью ответила отцу Геля.
Ивана Николаевича перспектива прикрыть срам дочери замужеством очень успокоила, но не сдаваться же сразу.
– Что значит «наверное»? Раздумываешь над ролью матери-одиночки, что ли? – повесил угрозу в воздухе Иван Николаевич. – Род наш позорить? Да нас в Коробчевске каждая собака!..
Что делает в Коробчевске каждая собака с представителями рода Ивана Николаевича осталось за скобками: из-за спины Гели жена Ивана Николаевича, мать беспутной дочери, показала мужу довольно крупный для женщины кулак – международно принятый знак, намекающий на возможные неприятности и выражающий настоятельную просьбу к говорящему попридержать язык. Пора было уже считаться с тем, как бы транслировала мужу Антонина Леонидовна, что дочь носит под сердцем их внука или внучку.

Потом они поужинали более или менее мирно и за чаем решили: знакомиться с будущими сватами в столицу командируются Геля и Антонина Леонидовна, Иван Николаевич остается на месте, – дом сторожить. Как и почти все в Коробчевске, Горные держали скотину: телочку, пару отличных свинок-уржумок, два десятка кур. Замужество замужеством, а скотину просто так не бросишь, надо кому-то и пожертвовать собой.
В дорогу своим девочкам Иван Николаевич собрал сальца домашнего, два десятка яичек (не магазинные, домашние, каждое с кулак!), пару бутылок отличного, первостатейного коробчевского самогона, слава о котором ходила нереальная по всей области. Хотел еще масла положить подсолнечного, местного, ручного отжима, духовитого (непривычного человека с ног валит!), но тут взбунтовалась Геля
Она с самого начала настаивала не позориться с деревенскими дарами (мама с папой не знали, что Геля представилась жениху не только жительницей большого города, но и дочерью музыканта и журналистки – с салом и яичками это монтировалось слабовато), предлагала взять в подарок будущей столичной родне что-то поприличнее: чеканку местного мастера Зеленова «Пушкин и Дельвиг в лицее» (на которой Александр Сергеевич и Антон Антонович были похожи как родные братья), сувенирные глиняные колокольчики с надписью «Привет из Коробчевска» или на худой конец пуховые вязаные подследники производства местных мастериц. Но была поднята на смех родителями, отстранена от сборов и вынуждена смириться с их выбором подарков.
Всю дорогу на верхней полке (мать хотела положить ее на нижней, но дочь категорически отказалась) Геля грызла ногти на нервной почве и пыталась составить сценарий встречи таким образом, чтобы затея дала правильный результат и в то же время мать не раскусила ее секрет: никакой ей Гена не жених. Он даже адрес ей свой перед расставанием не дал и, судя по некоторым признакам, не собирался с ней еще раз встречаться, хотя Геля всячески намекала на возможность дальнейшего поддержания отношений. Они провели последнюю ночь вместе, Геля пришла провожать его на вокзал, но поезд, оказывается, ушел на час раньше времени, названного Геннадием. Там, в туалете, она видела вложенные в паспорт билеты в Москву, но вчитываться в цифры не стала, не думала, что может понадобиться, – вот и погорела на этом. Она пыталась позвонить на оставленный им номер мобильного, но в нем не хватало одной цифры. В сочетании с неправильным временем отхода поезда это довольно недвусмысленно наводило на определенные выводы.
Ситуация была неприятная, можно даже сказать, оскорбительная, но Геля давно научилась договариваться сама с собой. Она списала эти обстоятельства на Генину забывчивость и предотъездную спешку. Может, не случись беременности, она бы и забыла об этом своем приморском приключении. Но теперь дело было другое. Геля восприняла все случившееся как шанс, выигрышный лотерейный билет, благодаря которому Москва из чего-то эфемерного, нереального могла стать ее городом, пустить ее к себе под бок, а уж она-то, Ангелина, не растеряется!
Дорога оказалась очень тяжелой. Гелю посетил ранний токсикоз, ее всю дорогу мучили запахи: туалета в плацкартном вагоне, который вез их с матерью до Павелецкого вокзала, носков соседа по купе, яиц и курицы, которые мать достала из сумки, не успел поезд тронуться, резких духов проводницы. Москва оглушила их шумом, толкотней в метро и гигантскими размерами улиц. Поэтому к улице Красных Конструкторов и тридцать третьему дому по этой улице они добрались совершенно измученными.
У двери сто шестьдесят шестой квартиры Геля быстренько собралась с духом, пока мать жала на дверной звонок. «Надо бы взять ситуацию в свои руки, иначе не избежать позора», – промелькнуло у нее в голове.
Дверь открыл мужчина в майке-«алкоголичке» с застиранным олимпийским мишкой на аккуратном, клинышком, животе и трениках с вытянутыми коленями – всероссийский домашний костюм мужчины средних лет. В руке у него был бутерброд с колбасой. Открыв дверь, он вопросительно уставился на незнакомок.
– Что ж ты, сват, так легкомысленно дверь открываешь, – начала в лоб знакомство Антонина Леонидовна. – В наше время осторожнее надо быть, мало ли, вдруг мошенники какие или вообще – воры.
Мужик обалдело молчал, забыв не только откусывать от бутерброда, но и дожевать уже откушенное.
– Пройти-то можно или как? – продолжая наступление, перешла к следующему этапу атаки Антонина.
Мужчина попытался заговорить, совершенно забыв о хлебе с колбасой во рту. Крошки полетели изо рта, голос, прошедший через непрожеванный бутерброд, напоминал звериное рычание. Быстро дожевав и проглотив, он попробовал еще раз:
– А вы, собственно, кто?
Коробчевский десант, не встретив существенного отпора, вдвинулся в коридор.
– Сват, так есть, как ты, нельзя: много воздуха с пищей в желудок попадает, вредно очень, – решила сразу проявить себя полезным и образованным человеком Антонина. – Обязательно запивать надо. И тщательно пережевывать.
– Я не сват, меня Артуром зовут, – решил внести ясность мужчина.
– Ух ты, редкое имечко! Знавала я одного Артура. Пастухом у нас в колхозе был, при ферме. Мы его звали «Артур – восемь дур», в смысле кроме него на ферме еще восемь доярок работало, – ударилась в воспоминания о былом Антонина Леонидовна. – Потом перестройка, ускорение, туда-сюда – короче, совхоз так ускорился, что развалился. А Артур куда-то на заработки подался, уехал и с концами.
Артур Борисович неожиданно для себя начал икать: то ли вправду от сухомятки воздуху наглотался, то ли впечатлился историей про тезку-пастуха.
Антонина и тут не растерялась. У них, в Коробчевске, был действенный метод для остановки икоты – испугать  икающего. Она было хотела начать сразу пугать будущего свата, но застеснялась: кто их, москвичей, знает, поймет ли правильно? Решила сначала предупредить:
– Не бойся. Я тебя сейчас пугать буду. Икота враз пройдет, – пообещала она Артуру. – Я фельдшер, я точно знаю, как надо.
Набрала воздуху в грудь и резко, с выпадом вперед на правую ногу, гавкнула на страдальца.
Артур хоть и был мужчиной не робкого десятка, но струхнул. Попятился назад, в комнату. Икота, кстати, прошла: коробчевский фирменный метод прекрасно работал и в столице. Тем не менее, он решил призвать на помощь жену.
– Свет, а Свет! – позвал он. – Иди сюда, к нам тут, это… Из поликлиники пришли.
И с чувством выполненного долга вернулся в комнату, к телевизору, где его ждал остывающий чай: остатки бутерброда и впрямь стоило запить.
У Светы на кухне что-то аппетитно шипело и булькало, поэтому с ответом на призыв мужа она немного запоздала. Когда «сватья» появилась в коридоре, Антонина Леонидовна и Геля уже разделись, разулись и стояли, прижавшись друг к другу от волнения и протягивая вперед привезенные дары.
– Что это такое? – обалдело поинтересовалась хозяйка. – Вы кто?
– Это сало и яйца, – послушно откликнулась Геля.
– Это самогонка – наша, на весь Коробчевск наилучшая, – не упустила случаем погордиться Антонина.
– Мы ничего не покупаем. Картошки вот если только ведро, а то идти в магазин неохота, – приняла гостей за торговцев вразнос Светлана. – Картошка есть у вас?
– Картошка дома, – не поняла вопроса Антонина. – У вас тут с картошкой, что ли, плохо?
«Вообще, москвичи – шизики, – размышляла Геля. – Как эта моя будущая свекровь себе представляет, путешествие с картошкой на своих двоих – это ж руки себе оборвать!»
– Женщина, я вам русским языком говорю: картошку куплю – остальное мне не нужно, – постаралась завершить странный диалог хозяйка квартиры. – Уходим быстренько, у меня котлеты горят. Артур, выйди, помоги, они какие-то странные!
Геля решила, что пора ей вступить в переговорный процесс.
– Мама! – вскрикнула она с неожиданной слезой в голосе. – Вот мы и приехали.
Артур, снова подтянувшийся в коридор поглазеть на интересные события в коридоре, восхищенно ахнул:
– Прям как в «Жди меня!» Светка, когда ж ты успела-то? Мы ж со школы знакомы.
Геля и Светлана Эдуардовна молча боролись между собой: Геля пыталась обнять будущую свекровь – Светлана, видя, что руки незнакомки тянутся к ее шее, отчаянно отбивалась. Артур Борисович стоял, смотрел завороженно, в налаживание контактов между женщинами не вмешивался – не мужское это дело.
На шум из дальней комнаты вышел Гена. Увидев Гелю, обалдел. Но вежливость проявил:
– О, привет! Какими судьбами?
Все замерли. Генина реплика ситуацию несколько изменила. Антонина, которая было бросилась спасать дочь, увидев будущего зятя, стала рассматривать его. Артур и Светлана переводили взгляд с сына на гостей и обратно. У Светланы в глазах забрезжила грусть: как мама взрослого сына и умная женщина, она первая начала соображать, что случилось, складывая в голове Генино приветствие и выкрик «Мама!» от этой девицы. Артур был уже без бутерброда (вторую половину успел положить в рот), но опять с полным ртом: не до жевания тут, когда такие события.
Все в конце концов разрешилось ко всеобщему удовлетворению, хотя удовольствия от беседы никто не получил. Как порядочные люди, Светлана и Артур готовы были принять Гелю в семью, раз так получилось. Да и Геннадий под испепеляющим взглядом матери признал интрижку и был готов жениться. Антонина радовалась, что знакомство прошло без скандала. Смущало только то, что любви особой между ее дочерью и Геной не наблюдалось. «Стерпится – слюбится», – утешила она себя дежурным тезисом и перестала думать на эту тему.
Гелю терзали разноречивые чувства. С одной стороны, Москва – мечта на глазах превращалась в реальность. С другой – не так она себе представляла свое замужество, вовсе не так…
Свадьбу откладывать не стали. Погуляли скромно, человек тридцать, в столовой радиолампового завода, где трудился свежеиспеченный свекор. А вот с ребеночком в этот раз не получилось: через три месяца после свадьбы Геля попала в больницу с кровотечением, беременность сохранить не удалось. Но дело уже было сделано, не разводиться же теперь из-за этого, столько в свадьбу денег вбухано было! Тем более, что за это время много событий произошло: умерла бабушка, мать Артура, оставив в наследство трехкомнатную квартиру в районе Ботанического сада, и молодых уже успели переселить туда, чтобы не делить одну кухню на двух хозяек. А ребеночка они потом родили, даже двух.

* * *

Визит Маши к врачу состоялся буквально через несколько дней после запоздалого празднования Международного женского дня у Гели. Но облегчения он вовсе не принес: гинеколог отправила Машу собирать кучу анализов, отсрочив вынесение диагноза. На обследование ушел почти месяц. Маша, обычно довольно легкомысленная в заботах о своем здоровье, теперь ходила в лабораторию и к врачам как на работу, прилежно выполняя все указания и рекомендации: писала в баночку, какала в коробочку, послушно подставляла руки под иголки.  По ходу сдачи первых анализов возникала необходимость сделать дополнительные, потом еще и еще, так что Маше стало казаться: всё это, все эти КТ, МРТ, другие новые для нее слова и медицинские манипуляции, не кончится никогда.
В последний рабочий день апреля, накануне майских праздников, эпопея с анализами наконец окончилась. Вечером, после работы, Маша зашла к врачу, чтобы получить финальный вердикт и с чистой совестью пойти домой и собираться на отдых: Геля с Геной и детьми еще вчера уехали на дачу готовиться к традиционным майским шашлыкам, которые ежегодно открывали теплый сезон для всей компании. Договорились, что Гриша заедет за Машей на следующий день с утра, и они вместе отправятся наслаждаться первыми теплыми деньками.
В этот ее визит к врачу все как-то сразу пошло не так. Сначала Маша попала в очередь у кабинета гинеколога: желающих убедиться в своем женском здоровье в этот пятничный вечер было необычно много. Потом опять пришлось долго ждать в коридоре неизвестно чего. Доктор внимательно рассматривала собранные Машины анализы, то и дело возвращаясь к тем или иным собранным в общую кучу бумажкам, потом, извинившись, куда-то вышла и вернулась минут через десять с коллегой-мужчиной. Машу попросили лечь в кресло для осмотра, что очень ее расстроило: она не любила и стеснялась гинекологов-мужчин. Но врач, Маргарита Борисовна, настояла на своем, объяснив необходимость дополнительного осмотра строгой врачебной необходимостью.
Напряжение в воздухе нарастало. Маша изрядно струхнула, видя, как врачи долго осматривают ее, переглядываются, негромко обсуждая ситуацию  рваными, одним им понятными предложениями с массой специальных терминов.
Когда ей разрешили слезть с кресла и попросили опять подождать в коридоре, Маша послушно оделась и вышла. Достала телефон, хотела побродить по соцсетям, но привычный интернет-серфинг так и не смог отвлечь ее от напряженного ожидания развязки. К тому же руки были потные, подрагивали и она то и дело промахивалась при пользовании сенсорным экраном. В конце концов плюнула, решила спрятать телефон и просто посидеть, подождать, пока вызовут.
В этот момент ей позвонила Геля, которая знала о ее сегодняшнем визите в клинику и волновалась за подругу.
– Ну, чего там? – нетерпеливо перешла сразу к делу она. – Что там тебе Маргарита сказала?
– Да ничего пока не сказала. Тянут чего-то, шушукаются. Обещали позвать. Сижу вот под дверью, трясусь, – коротко ввела подругу в курс дела Маша.
– Да не трясись ты раньше времени, все будет хорошо, – постаралась успокоить Машу Геля. – Давай я тебя отвлеку. Прикинь, мне сегодня Петр звонил.
– Какой Петр? – не сразу поняла о ком речь Маша.
– Ну Петр Яковлевич, муж Резеды.
– Да ты что? – удивилась Маша. – Вот не ожидала! Что ему нужно?
– Резеде работу ищет.
– Она поправилась, что ли?
– Ну не совсем, как он говорит. Ноги не слушаются. А все остальное нормально уже вроде. Но ногами, он сказал, еще заниматься и заниматься.
– И чего ты ему сказала? – заинтересовалась Маша.
– Конкретного ничего пока. Обещала с тобой поговорить.
– Надо будет набрать ее после праздников, поболтать. Хорошая она баба. Может, и придумаем чего для нее, – задумчиво сказала Маша. – Я давно хотела человека дополнительного. Не в офис, на удаленке как раз. Для поиска новых клиентов, продвижения нашего агентства в соцсетях. Вот если бы она согласилась…
Из приоткрывшейся двери выглянула Маргарита Борисовна и пригласила Машу в кабинет.
– Все, Гель, не могу больше, – торопливо закончила разговор Маша. – Потом наберу, как от врача выйду. Пока!

Через пятнадцать минут Маша вышла из кабинета врача другим человеком. Есть такое заношенное, банальное выражение: «Жизнь разделилась на до и после». Вот ровно так и произошло с Машиной жизнью, после того как она узнала, что в районе самых важных женских органов у нее найдена опухоль, происхождение которой непонятно, но она в любом случае требует срочного оперативного вмешательства. Надо ее как можно быстрее удалять и исследовать. Ибо медицинская статистика по таким опухолям свидетельствует не в Машину пользу. И дети, в смысле обзаведение ими, ей пока противопоказаны – потому что изменение гормонального статуса может привести к росту опухоли или к рецидиву после ее удаления.
Это был удар. Не то чтобы Маша хотела детей – прямо вот сейчас ей и не от кого было их заводить. Но она была очень напугана: и опухолью, и возможной своей женской неполноценностью. Опухолью, конечно, больше. Она панически боялась всяких медицинских манипуляций, а уж перспектива того, что ее разрежут и кусок из нее достанут, вообще повергала ее в панику. Умом Маша понимала, что кусок этот лишний и может натворить больших бед, если она не предпримет срочных мер. Но от ужаса перед всеми этими новостями и предстоящим лечением с неочевидным исходом это совершенно не избавляло.
Ни на какую дачу Маша на следующий день не поехала. Сказалась больной, не открыла дверь заехавшему за ней Григорию, что-то вяло бормотала в ответ на расспросы Гели, чем изрядно ту напугала. Геля хотела было уже бросить своих на даче и срочно приехать к ней – Маша отказалась: ее так парализовал страх, что даже пятиминутный разговор по телефону представлялся ей большой проблемой, а тут целая встреча! Ей хотелось молчать, лежать и не понуждать себя ни на что, даже если это просто открыть глаза. Казалось бы, на фоне таких волнений должна была нагрянуть бессонница, но все оказалось ровным счетом наоборот: Маша легла и проспала с небольшими перерывами почти двое суток подряд.
Встала она по-прежнему напуганной, но хотя бы отдохнувшей, без учащенного сердцебиения где-то в районе горла и трясущихся, как у бывалого алкоголика, рук. Изрядную и единственную радость ей, пожалуй, сейчас доставляло только то, что на дворе были майские праздники и не было необходимости поднимать себя за шкирку из кровати и тащить в офис. Маша пользовалась этой возможностью вовсю: ела приблизительно раз день, и то какую-то сухомятку, ходила в ночной рубашке, нечесаная, неумытая, целыми днями валялась с Пикселью под мышкой перед телевизором. И думала, думала, думала… Если не спала.
Понятно, что сначала мысли ее начинались и заканчивались двумя нехитрыми «как»: как же так могло произойти и как теперь быть? Но тут разогнаться возможности не было: до появления результатов гистологического исследования по итогам операции особенной фактуры для рассуждений не было – чистый страх, да и только. Поэтому мысли, предоставленные сами себе, мчали ее дальше, к любимому во все времена вопросу о смысле жизни. Вот так вот и не меньше.
В Машином исполнении вопрос этот касался в первую очередь работы. Личная жизнь у нее давно уже отсутствовала, хобби особенных не наблюдалось.  Получается, если по каким-то делам о ней и стоит судить, так именно по рабочим.
Маше всегда казалось, что у нее лучшая работа из всех, что могут быть, работа мечты. Во-первых, она по душе. Во-вторых, отсутствуют обязаловка и начальники. И пусть она, работа эта, не приносит ей особых доходов, зато дает возможность испытать большое удовлетворение и желание с утра идти быстрее в офис, к новым делам, людям и задачам. В-третьих, ей очень повезло: она дарит радость людям, борется с человеческим одиночеством, помогает созданию новых семей. Так что работа не только приятная, но и очень полезная. Приходя к такому выводу, Маша ощущала прилив бодрости и сил, будто этот вывод имел значение в её ситуации.
С другой стороны, кто их знает, эти пары? Маша соединяет их, а что происходит дальше? Может, через месяц-другой они разбегаются в разные стороны, проклиная агентство «Счастливая пара» вообще и Машу в частности, а также тот день и час, когда они повстречались. И вся польза от её труда – она ложная и дутая, обычное такое зарабатывание денег: я вас свела, деньги получила, а дальше хоть трава не расти. И выходит, что толку от стольких лет ее жизни и работы – примерно ноль, если не минус.
Мысли мешались в голове. Настроение постоянно менялось: то Маша радовалась и бодрилась, что Вселенная, Господь Бог и иные высшие силы не могут не присмотреть за таким важным и полезным человеком, как она, несущим столько добра людям. То, наоборот, падала духом, ощущая себя паразитом и лишним человеком, зря коптящим небо и путающимся у мироздания под ногами.
По телевизору шел какой-то фильм, судя по деталям происходящего на экране – кинокомедия. У Маши не было сил следить за сюжетом. Но ТВ она не выключала: в тишине квартиры ей казалось, что вот-вот на нее упадет потолок, следом сложатся стены. И вопрос опухоли тогда решится сам собой, о ее зло- или доброкачественности узнают только в морге.
Она лежала, грызла пошлые семечки (о, мама, видела бы ты этот подбородок в шелухе и забитые мелкими черными крошками межзубные промежутки!) и пыталась разговорить мироздание. «Дорогое мрзд! – вежливо и немного заискивающе обращалась к нему Маша. – Тварь ли я дрожащая, как говорил классик, или право имею? В смысле, право жить. Достойна ли? Или это начало конца?» Маше стало грустно. «Следующий мой мужик должен быть сварщик, – собирая мусор с кровати, подумала она. – Связь с мозгом явно нарушена. Надо перепаять соединение».
На память ей невольно пришла история с отцом, ушедшим из жизни пару лет назад. Раковая опухоль в желудке была, по словам врачей, выявлена слишком поздно. Отца до поры до времени ничего не беспокоило. А потом так быстро покатилось все – как с горки: диагноз – операция – пара курсов химиотерапии – сильные боли и уколы наркотических обезболивающих – смерть. Она хорошо помнила, как мучился во время химии отец. В самом начале, еще после операции, когда злокачественный характер опухоли был только что подтвержден, он отказывался от лечения. Говорил, что хочет дожить сколько Богом отпущено и не мучить себя химиями и операциями. На активном лечении настояла мать: она очень любила мужа и старалась сделать все возможное, чтобы он выжил. Не помогло.
Теперь, кажется, Маша больше понимала отца, хотя, несомненно, это очень тяжелый выбор, между «провести отпущенные месяцы в покое» и «провести отпущенные месяцы в больничной суете и мучениях от тяжелого лечения», когда конец все равно один. Интересно, сожалела ли мать о своем решении, о том, что надавила на отца и заставила начать-таки лечение? Жаль, что ее теперь не спросишь: угасла в течение шести месяцев после ухода мужа. Никаких особенных болячек врачи у нее не нашли, просто заснула и не проснулась, во сне остановилось сердце, на которое она никогда не жаловалась. Маша знала истинную причину происшедшего: мать не смогла жить без отца. Они всегда были вместе, как два попугайчика-неразлучника, и жизнь ее стала невыносимо пустой и бессмысленной после его ухода.
Теперь, получается, и Маша может встать перед аналогичным выбором. Только решать вопрос о том сдаться или бороться она будет для самой себя.

Наконец, майские каникулы были позади, пора было выходить на работу. Маша была даже рада тому, что есть какая-то нужда вытащить себя из болота депрессии, как Мюнхгаузен, так ее замучили мысли о болезни и предстоящей операции. Стоял жаркий, почти летний май, напоминавший о том, что он вообще-то весенний месяц, лишь прохладными вечерами, приходившими на смену жарким дням.
Пару недель Маша еще придумывала причины не идти в клинику. Потом взяла себя в руки, да и Геля на нее насела: решила начать с онколога, для предварительной консультации. Правда, никакой особой ясности визит этот в ее ситуацию не внес. Анализы на онкомаркеры, во множестве сданные ею, ничего ясного не показали, запутав картину еще больше. Врач лишь подтвердил необходимость операции, которая всё и разрешит, все сомнения, все Машины перспективы.
Маша тянула время, ужасно боясь момента, когда фантазия иссякнет и причин больше выдумать не удастся. Ей казалось, что как только она ляжет под нож хирурга, то сразу станет беззащитной и беспомощной, будто сорвется с горы, и хода назад уже не будет. И никто ее не спасет. У нее отрежут полживота, и встанет она с операционного стола не совсем женщиной. Или даже совсем не женщиной, а неведомой зверушкой. Интересно, на место вырезанного ничего не вставляют, никакого муляжа? Это же прямо дырка у нее внутри будет, она в интернете смотрела. Особенно если и другие внутренние органы уже задеты болезнью.
Машу пугала вот это вот абсолютная неспособность повлиять на то, что с ней будут делать и чем в итоге дело закончится, необходимость отдать себя во власть чужих, незнакомых людей. Сейчас, пока окончательное решение не было принято, пока она не сказала своего финального «да» и день операции еще не назначен, есть иллюзия того, что она, Маша, – хозяйка положения, всей своей жизни, как она скажет, так и будет, а не эта чертова опухоль, нависшая над ней мрачной тучей и ставшая новой хозяйкой ее тела. Она искала в сети фильмы про страшные болезни с хеппи-эндом, примеривала ситуации и поведение героинь на себя. В общем, колдовала, медитировала, копалась в себе – все что угодно, лишь бы потянуть время.
Геля жестко высмеивала ее детские мысли, упрекала в легкомыслии, подсовывала различные статьи на тему опасности затягивания времени,  с примерами удачных исходов: опухоль оказалась доброкачественной и у пациента началась счастливая долгая жизнь. А Маша все равно трусила, переводила разговор на другие темы и всячески увиливала от конкретики дат и планов. 
В конце концов Геля, собственная совесть и интернет добили ее, и она назначила себе дату визита к врачу. Она нарисовала красный крестик на календаре – 14 июня, ни шагу назад! А тринадцатого июня ей позвонил журналист, и жизнь ее потекла совсем в другую сторону.

* * *

Семья Подгорных была, как говорится, сто лет в обед знакома с родителями Гели, с Горными. Они даже состояли пусть в дальнем, но все же родстве друг с другом. По местной легенде, наверху большого холма, в старой части Коробчевска, «на горе», жили Горные, а внизу, у подножья, в новой части города, – Подгорные. Так было и с этими двумя семьями: Горные жили в старом доме, перестроенном из дедовского пятистенка, на самой маковке горы, а Подгорные отделились от родителей, получив после свадьбы от совхоза участок внизу, у дороги, прямо за их усадьбой поворачивающей резко вверх.
Тоня Горная и Вера Подгорная дружили с детства. Их прадеды были родными братьями – для Коробчевска, почти деревни, близкое родство. Так что и они, и их родители регулярно встречались на самых важных местных мероприятиях типа свадеб, дней рождений и поминок, садились рядом и общались как свои.
Мужа Георгия Вера привезла из города, куда после школы, как и Тоня, поехала учиться на медсестру. Жорик, как его сразу стали называть в Коробчевске, оказался очень рукастым парнем: механик, инженер, что называется, от бога. Его с удовольствием взяли на работу в местную МТС – станцию по обслуживанию сельхозтехники. В конце восьмидесятых, когда все совхозно-колхозное начало постепенно приходить в упадок, а кооперативное движение, наоборот, развиваться, Жорик открыл свою мастерскую, где ремонтировалось все – от машин до электрических утюгов. И молодые быстро встали на ноги в финансовом смысле. Родив второго ребенка, Вера ушла с работы, а из декрета и возвращаться обратно не стала: Георгий достаточно зарабатывал, чтобы обеспечить семью и обойтись без ее небольшой зарплаты. А если добавить к списку его достоинств еще и тот факт, что он был непьющим, то по местным меркам семья их была практически недосягаемым идеалом.
           При регистрации их брака Вера взяла, конечно, Жорину фамилию, какую-то, правда, неблагозвучную: не то Геев, не то Вшивцев. Но ее, фамилию эту, никто не помнил, и по ней ни Жору, ни Веру никто не называл, только в официальных документах она и фигурировала. Их обоих называли Подгорными, и в глаза, и за глаза. Да Жорик и не спорил, ему нравилось: благозвучно – Георгий Подгорный!
Подгорными пара была до самой середины девяностых. А потом вдруг начало происходить неожиданное. Сначала Вера с Георгием появились в местном загсе и подали заявление на смену фамилии, уже через пару месяцев став Фейхельбаумами. А через некоторое время Тамара, жена местного начальника милиции, проговорилась теткам в местной парикмахерской, что ее Толик был в городе на совещании и привез оттуда сногсшибательную новость: Фейхельбаумы подали заявление на выезд.
Тетки от любопытства высунули головы в бигудях из-под колпаков сушилок с профилем металлической ракеты на корпусе:
– Это куда ж они?
– Куда-куда, – потянула время Тамара, наслаждаясь ролью звезды на сцене. – В Израиловку свою.
Тетки ахнули хором.
– За границу? В командировку просятся? – первой глуповато нарушила тишину жена заведующего колхозным рынком.
Тамара презрительно фыркнула:
– Бери выше: в э-ми-гра-ци-я!
– Навсегда? – изумленно выдохнула аудитория.
– А то как же! Что им тут делать, когда у них теперь такие возможности, – заверила всех Тамара. Вообще, другой информации, кроме, собственно, факта подачи Фейхельбаумами документов на отъезд, муж ей не предоставил. Но этого было слишком мало для нормального женского разговора и удержания всеобщего внимания. Поэтому она смело фантазировала, наслаждаясь производимым эффектом.

Тетки посудачили еще немного, дружно осудив Фейхельбаумов за предательство родины в пользу израильской военщины, и сошлись во мнении, что муж-еврей – это, оказывается, очень неплохой вариант. Антисемитов в Коробчевске не водилось, но было в Георгии что-то такое, непонятное для местных, чужое, странноватое: сначала думали, что городское, а оно вона как оказалось – не городское, а еврейское! А любого иного, в самом широком смысле этого слова, в деревне не любят. Ну, а теперь тем более отношение общественности резко переменилось: Георгий вдруг оказался как бы человеком с выигрышным лотерейным билетом, в отличие от всех остальных, способных эмигрировать максимум в Магадан, и то при соблюдении определенных условий. Времена, так сказать, менялись, а с ними менялась и шкала ценностей.
На самом деле все было куда проще, но знали об этом только близкие друзья собравшейся в эмиграцию семьи.
Широко известен тот факт, что поскреби любого русского – и что-нибудь да наскребешь: еврея, татарина, мордву какую или, может, вообще немца или даже француза, пригретого русской крестьянкой во время отступления войск Наполеона из Москвы через деревню Большие Батманы. Главное – уметь скрести. А учиться этому в те времена стали многие: жизнь вдруг пошла трудная, несытая и с непонятными перспективами, хотелось покинуть вдруг ставшую мачехой родину. Далее понятно: как известно, эмиграция через родство – самый простой вариант.
Больше всех о своих тогда, в 90-е, заботились Израиль и Германия: эти два потока большого бывшесоветского исхода были самыми полноводными. Да и что касается документальной стороны вопроса, именно с этими странами дело обстояло проще всего. Вере скрести свое генеалогическое древо смысла не было: весь ее род испокон веку жил здесь, в этих местах, в Коробчевске и окрестностях, на виду у общества. С Георгием было несколько проще, его род был плодовитым, в семьях зачастую рождалось не менее четырех детей и разъезжались они по разным городам и весям, женясь или выходя замуж за всяких иноземцев, даже не предполагая тогда, какую перспективу они таким образом дарят своему будущему потомству.
После тщательных поисков внутри генеалогических разветвлений рода было найдено три перспективных предка: японец Акихира Ногихата, чилиец Карлос Камарадос и еврейка Сара Фейхельбаум. Японца отвергли после первого же посещения японского посольства в Москве. Сотрудники были вежливы, предоставили всю необходимую информацию, но как-то так четко дали понять молодой чете Подгорных, что не стоит и затевать попытки репатриироваться. Чили они отвергли сами: во-первых, зачем они убили Виктора Хару? Во-вторых, она (или Чили – все-таки «оно»?) входит в десятку тех стран, которые чаще всего страдают от землетрясений. Это им сказал их сын Матвей, а Матвей рос настоящим вундеркиндом. Оставалась только Сара, на нее была вся надежда. И Сара не подвела.
С отъездом у Подгорных-Фейхельбаумов сильно затянулось. То мать Верина умерла, и от тоски запил отец. То у Георгия нехорошее случилось с младшим братом, нужна была помощь, не уедешь ведь и не бросишь – родная кровь. В общем, по факту уехали они не так давно, когда Геля уже вышла замуж и переехала в Москву и уже даже жила с мужем Геной в своей отдельной квартире у Ботанического сада. Подгорным нужно было на несколько дней остановиться в столице, Вера обратилась за помощью к подруге Антонине, а та позвонила в Москву, попросила дочь приютить Веру с Георгием и двумя детьми по-родственному – так и была обеспечена эта встреча.
Детьми младших Фейхельбаумов можно было назвать с большой натяжкой: сыну Матвею, их старшему ребенку, было уже восемнадцать лет, дочери Стефании – тринадцать. Сын учился на экономическом в университете, куда Геля так и не смогла поступить, в Израиле собирался продолжать обучение в Технионе, девочка была еще школьницей. Языка они все почти не знали: в Коробчевске ивритом заниматься было негде, а в Воронеж за этим не наездишься – не ближний свет. Так что планировали заниматься погружением в язык уже на новой Родине, благо возможностей для представителей новой алии была масса.
Вся взрослая часть семейства суетилась, бегала по Москве с документами, пытаясь успеть и столицу посмотреть (кто знает, когда еще доведется и доведется ли?), и дела свои как следует обустроить. Наконец, уехали, а то Геля уже нервничать начала, так раздражался с каждым днем Геннадий от образовавшейся вдруг дома коммуналки.
Постепенно весь негатив забылся. Вера с Георгием оказались людьми благодарными и, как только устроились, стали звать всех к себе в гости: жили они в пригороде Хайфы, на Средиземном море, и слали очень соблазнительные фото вместе с приглашениями. Антонина Леонидовна с Иваном Николаевичем так и не выбрались пока к ним, а вот Геля с Геной съездили, с маленьким Максиком вместе. Им очень понравилась израильская жизнь, шумоватые и экзальтированные израильтяне, обилие русских вокруг, климат, вкусная и необычная еда, их большая комната под крышей, на которую навесом улеглась старая олива, плодов которой никто не собирал, да и вообще никто к ней не относился как к плодоносящей единице, так что дерево разрослось до огромных размеров, веером давая обильную тень.
По возрасту Геля и Гена оказались между двух поколений репатриантов: младше Веры с Георгием, но старше их детей. Девочка, Стефания, младшенькая, балованная, была совсем ребенком. Высокая, модельной внешности тростиночка, с вьющимися крупными локонами светло-пшеничного цвета и смугло-золотистой кожей. Хороша – глаз не отвести! Геля очень ревновала своего Гену к ней, видела, какими он на нее смотрит глазами, когда девочка в комнату входит. Стефания говорила по-русски уже с легким акцентом, иногда нет-нет да и заменяя русские слова, из редко употребляемых, ивритом. Молчалива, улыбчива, добродушна – кому-то очень повезет с женой.
Парень, Матвей, был очень необычным. Красавец не хуже сестры, он был еще и чрезвычайно умен. Родители им очень гордились. Учился Матвей на отлично, он вообще всегда и все знания усваивал быстро и накрепко – такой вот гений учебы. Преподаватели пели ему дифирамбы и обещали самое что ни на есть светлое будущее. Девушки млели. Товарищи завидовали. Словом, парень с выигрышным лотерейным билетом в кармане. Никто только не замечал некоторой авантюрности его склада, тяги к каким-то комбинациям из серии «на грани». А те, кто замечал, гнали от себя эти мысли, как ничем не подкрепленные. О людях плохо думать нехорошо, тем более о таких красивых людях.
Первая финансовая авантюра была осуществлена Матвеем еще в России. Дело было в конце декабря, перед новогодними праздниками. Родительский комитет, возглавляемый Сидоркиной, мамой одноклассника Мити Сидоркина, собрал довольно внушительную сумму по меркам Коробчевска для новогодних подарков детям (лимонад, конфеты, печенья, танцы под магнитофон под внимательным надзором пары ответственных мам и классухи), а также для покупки презентов учителям. Но потратить эти деньги не успели: их нашел запивший по случаю предстоящих праздников Сидоркин-старший и немедленно потратил на свои собственные увеселения. В воздухе запахло скандалом и катастрофой.
Матвей узнал об этом случайно: задержался в школе дольше обычного и в раздевалку пришел тогда, когда его одноклассники уже ушли по домам. В углу, забившись между стеной и шкафом, сидел Митька Сидоркин и беззвучно плакал. Матвей остолбенел: это Сидоркин-то, хулиган из хулиганов, гроза младшеклашек и проклятие учителей! Он осторожно приблизился к однокласснику:
– Мить, а Мить! Ты чего это?
Сидоркин поднял на него красные заплаканные глаза:
– Пошел вон, пока не прибил!
– Да ладно, Мить. Случилось-то что? Помощь нужна?
Хлюпая соплями и давясь текущими слезами, Митя все-таки выдавил из себя, что именно случилось.
– Я понял. Мить, а плачешь-то чего?
– Стыдно. Скоро все узнают, что у меня отец – алкаш. И денег у мамки нету.  Откуда сумму возвращать-то?
Матвей немало подивился объяснению. По его скромному мнению, про запои Сидоркина-старшего знал не только их класс, но и весь Коробчевск. Вот откуда деньги брать им, чтобы вернуть, – тут да, тут проблема. Но, как оказалось, не для его светлой головы.
– Мить, я тебе предлагаю сделку.
– Какую еще сделку?
– Ты клянешься, что не тронешь меня и Светку Капустину? И будешь нас защищать, если кто-нибудь из старших пацанов наедет?
Светка Капустина тоже была одноклассницей Мити и Матвея. Самая красивая девочка школы, похожая на волшебную фею, как ее изображают в детских книжках.
– А вы мне что?
– А я тебе через три дня верну деньги.
– Не трындишь? Забожишься, что вернешь?
– Да не вопрос, пожалуйста!
Утвердив сделку и закрепив ее крепким мужским рукопожатием, они вышли из школы вместе. Митя не очень поверил странному предложению Матвея, поэтому в школу на всякий случай эти дни не ходил, прикинулся больным.
Ровно через три дня Матвей отдал Мите оговоренную сумму. И Сидоркин даже не подозревал, что в кармане у Матвея лежала еще одна – почти такая же.
– Слышь, ты где деньги то взял?
– Не твое дело. Твое дело – соблюдать теперь наши договоренности. Я свою часть выполнил.
В принципе, дело было сделано, и Митю ничего не удерживало от того, чтобы дать Матвею в глаз, восстанавливая временно нарушенный порядок вещей. Но Сидоркин воздержался: деньги, принесенные ему Матвеем, внушили ему большое уважение к однокласснику. Сам он задачи такого уровня решать не умел. Так что волшебник рядом мог ему пригодиться – на это его тугой соображалки сельского хулигана хватало.
– Ну все-таки, где ты деньги-то взял? – решил еще раз полюбопытствовать Сидоркин. Очень уж было интересно.
– Да ладно, расскажу. Все равно этот способ использовать больше одного раза нельзя, не проканает. Я провел лотерею в школе. Вот эти все деньги – это мне народ сам нес, сам в руки отдавал.
Сидоркин обалдело замотал головой из стороны в стороны.
– Какую лотерею? Зачем лотерею?
– Эх ты, темнота! – Матвей снисходительно похлопал по плечу ставшего совсем негрозным Митю. – Другому бы и намека хватило, чтобы понять в чем дело, а ты и с подсказкой не дотягиваешь. Ладно, слушай, объясню в подробностях.
Схема оказалась действительно достаточно простой. Матвей пришел к Капустиной и предложил ей опеку Сидоркина от всех наездов и напастей в обмен за маленькую услугу: возможно, надо будет поцеловать одного мальчика из школы. Не по-взрослому, в щечку, но на виду у всех. Он, Матвей, проводит лотерею, платную. Главный приз в это лотерее – поцелуй. Если выигрывает мальчик – его целует Капустина. Если девочка – ее целует сам Матвей. Остальные могут посмотреть на выдачу главного приза. За три дня билеты лотереи, сделанные из порезанной на кусочки ученической тетрадки и с печатью «Коробчеевский фельдшерский пункт № 1», украденной у матери (можно было и без печати, но не так солидно будет выглядеть), разошлись полностью. Участвовала вся школа, почти без исключения.
Матвей сначала не хотел продавать билеты ученикам начальной школы – ну их, малышню! Потом решил, что их деньги не пахнут и отсекать сразу почти сто человек от участия (а значит, пропорционально уменьшать заработок!) он не готов. Махнул рукой – и мелочевка послушно выстроилась к нему в очередь, зажав деньги в потных ладошках.
Удивительным образом никто из взрослых не вмешался: стоимость билета была достаточно небольшой, так что дети при покупке билета обходились своими средствами. Кто-то из родителей, правда, вяло поинтересовался, что это вдруг за движуха и что за лотерея, ничего из объяснений не понял и пошел дальше, решив, что это какие-то новомодные детские новогодние развлечения. Этим дело и кончилось. В результате за пару дней собралась сумма, достаточная для того, чтобы восстановить пропитое Сидоркиным-старшим и пополнить домашнюю копилку Матвея. А выигрышный лотерейный билет чудесным образом достался самому Матвею, его признанная красавица Капустина и поцеловала при всем честном народе перед началом школьной новогодней дискотеки.
Эта прекрасная история много дала Матвею. Не денег, нет: вырученное в свою пользу в ходе лотереи он сразу же и потратил, когда они с классом на каникулы поехали в Воронеж в цирк – гулял на все! Скорее, это были опыт и уверенность в своих силах. Следующие его авантюры были не только сложнее, но и куда доходнее.

Возвращаясь к поездке Гели и Гены в Израиль, надо отметить, что в стране молодым, в общем, понравилось все, ну или почти все. Такого отдыха, комфортного, познавательного, у них в жизни никогда не было. Вера и Георгий старались из всех сил и принимали своих российских гостей по самому высшему разряду - и из благодарности, и по причине ностальгии. Геля с Геной были в восторге: не только отлично отдохнули, и но и денег изрядно сэкономили, потратились только на билеты туда-обратно, на экскурсии и сувениры. Вот бы всегда так отдыхать!
Перед отъездом гостей домой Вера обратилась к Геле с просьбой: у дочери, Стефании, наклевывался в России модельный контракт на пару месяцев. Принимающая сторона собиралась оплатить девушке проживание, но родителям было бы спокойнее, если бы она пожила у родственников. Геля, разумеется, согласилась, имея в виду перспективу укрепления связей. Хотя и не без нервов, помня Генкины масляные глаза, то и дело цепляющиеся за девочку. Но как тут откажешь, особенно после такого гостевания!

* * *

Журналист позвонил с утра – в самое неудачное время. По принятой народной классификации Маша была совой, причем ярко выраженной. С утра долго раскачивалась, нагревалась медленно, как старый ламповый телевизор. Забывала слова, туго проворачивала в голове мысли, казалось, собеседник даже слышал шум с трудом вращающихся внутренних шестеренок. В детстве в соседней квартире жил дядя Рома, химик на пенсии. Ушел с работы и немножечко сошел с ума. Неопасно, в бытовом смысле он был вполне вменяем. Только каждую весну и осень он усаживался писать научную статью на тему «Скрип и скрежет молекул об углы кристаллической решетки». И теперь каждое утро, если требовалось рано встать, Маша точно знала: скрип и скрежет измученных молекул у нее внутри есть!
Журналист чего-то хотел от Маши, как будто интервью. Это пугало: где Маша, а где – интервью? Наверное, он тоже сумасшедший немного. Маша решила немножко схитрить: сказала, что прямо сейчас спешит, и назначила ему встречу в обед в кафе около метро «Улица 1905 года» – пообедает, и заодно они поговорят. Во-первых, к полудню она соображает куда лучше, во-вторых, лично говорить – это не по телефону, разберется уж как-нибудь, что именно ему нужно и нормальный ли он вообще. Ну, и в-третьих, до обеда еще долго – у всех есть шанс опомниться и передумать.
Время до обеда пролетело быстро. Маша успела ответить на десяток писем, деловых и не очень, обновить рекламу в соцсетях и даже провести одну поддерживающую консультацию – со старой клиенткой, с регулярностью бухгалтерской отчетности, раз в квартал, намеревающейся развестись с мужем. Добираясь на маршрутке до метро, Маша гадала, зачем она могла потребоваться журналисту: человек она неизвестный, агентство у нее небольшое, какое интервью, о чем? Версии рождались самые фантастические, но было очень любопытно.
Журналист немного опоздал. Это было даже кстати: Маша никак не могла определиться с выбором обеденных блюд. Стояла довольно жаркая погода, есть хотелось, но как-то не очень уверенно. Маша колебалась с заказом: съешь слишком мало – через пару часов опять будешь голодная и придется бросать работу, слоняться по местным магазинчикам в поисках каких-нибудь вредоносных для талии плюшек. Съешь много – начнет клонить в сон, а на вторую половину дня у них с Гелей была назначена встреча в офисе, надо было посмотреть бюджет агентства, прикинуть, как распределить предстоящие обязательные платежи, а это важный вопрос, требующий от нее максимальной сосредоточенности и вовлеченности. Наконец она остановила свой выбор на легком, но сытном супе с куриными фрикадельками, овощах гриль и свежевыжатом морковном соке с небольшим количеством сливок. Ну и кофе, конечно: Маша была настоящей кофеманкой, в сортах разбиралась не очень, но ко вкусу этого напитка была очень придирчива).
Не успела она передать заказ официантке, как к ее столику подошел журналист.
Это был совсем юный мальчик, стильно одетый, стройный до худобы, с лицом классического ребенка из хорошей семьи.
– Здравствуйте! Мария?
– Да. Здравствуйте.
– Я Виталий. Журналист. Звонил вам сегодня с утра.
– Я поняла. Садитесь, пожалуйста. Может, пообедаете со мною?
– Нет-нет, – отказался он, устраиваясь за столом поудобнее, и, повернувшись в сторону официантки, сделал заказ: – Один капучино, пожалуйста, – потом улыбнулся Маше и сказал дружелюбно: – Мне кажется, у нас с вами утром не очень получилась беседа. Давайте попробуем начать сначала.
– Давайте, – сказала Маша. Поколебалась, стоит ли извиняться, оправдываться, но сочла за лучшее промолчать.
Виталий был достаточно боек и вполне мог обойтись без Машиной поддержки в разговоре.
В течение следующих десяти минут Маша узнала следующее:
– Виталий – начинающий журналист, но с прицелом на великое будущее и непременную Пулитцеровскую премию;
– для одного из гламурных журналов он обещал развернутый материал (а если получится, и серию материалов) на тему, как нынче знакомятся между собой мужчины и женщины, в том числе и про брачные агентства;
– он позвонил в парочку относительно крупных агентств, но там ему отказали, узнав, что упоминаний названия фирмы в тексте не будет;
– на первой же странице «Яндекс-Поиск» выдал ему сайт «Счастливая пара» в том числе (о Григорий, великий и могучий, спасибо тебе за идею проплатить интернет-рекламу и правильную выдачу в поиске!).
Ну дальше понятно. Маша, хоть и не из крупного агентства, но тоже не лыком шита. Чуть-чуть поторговалась с Виталием, договорились, что в тексте статьи будет ее фото и фамилия с именем – уже неплохо. И разговор начался.
Очень быстро Маша увлеклась рассказом. Начав довольно робко рассказывать об отрасли вообще и своем агентстве в частности, она постепенно раскрепостилась, вдохновилась, и рассказ её понесся – не остановить. Щеки румянились, забытый кофе остывал в чашке, Виталий зачарованно смотрел на нее. Сначала он пытался делать какие-то пометки себе в блокнот по ходу рассказа. Потом плюнул, положился на диктофон, лежавший на скатерти еще с начала беседы, и, подперев щеку рукою, слушал Машу.
Говорила она обо всем, что считала важным и относящимся к делу, очень стараясь удержать себя в рамках и не скатиться ко всяким пусть и симпатичным, но мелким деталям. О том, как трудно людям в большом городе найти друг друга, особенно когда тебе за тридцать и все твое окружение уже замужем или женато. О том, что консервативные общественные рамки налагают негласный запрет на инициативу женщины в знакомстве с мужчиной. А мужчине, к примеру, женщина, может, и нравится, но он, как назло, застенчив и не очень ловок в общении. О том, как тяжело жить одинокой женщине. О том, как меняется женский взгляд, после того как она полюбила. О том, что на самом деле одиноких людей вовсе не мало – их очень много, просто об этом не принято широко говорить и отличить их по внешнему виду почти невозможно. О том, как важна помощь психолога в семейных конфликтах и как много вреда может нанести обсуждение внутрисемейных проблем не со специалистом, а с подружками или родственниками. Рассказывала, объясняла, приводила примеры…
Наконец она выдохлась и замолчала.
Виталий еще немного помолчал, с восхищением рассматривая Машу. Потом очнулся и спросил:
– Скажите, Маша, а вы как-то поддерживаете отношения с теми, кто познакомился и стал парой благодаря вам?
– Практически нет, – вздохнула Маша. – Мы оказываем услуги. Услуга оказана – человек уходит, сказав спасибо. Дальше, если не приключается каких-то сложностей и проблем, их жизнь разворачивается уже в совсем других декорациях. В смысле, если они потом, после создания семьи, не обращаются ко мне за психологическим консультированием.
– А вам никогда не было интересно, что происходит потом? Женятся эти люди, расходятся, у них появляются дети, да мало ли что? Мне кажется, это очень занимательно.
– Знаете, Виталий, вы ведь прямо в точку попали, – Маша заволновалась. – Именно об этом я последнее время много размышляю. Ведь мало ли что потом? Вдруг это вообще несчастная любовь и люди потом проклинают и меня, и агентство, и тот день и час, когда они познакомились? Или там не знаю, вообще: он оказался ревнивцем и зарубил ее топором на кухне за невинную СМС от коллеги-мужчины? Или она его поматросила и бросила, закрутив роман с его лучшим другом, а он остался навсегда угрюмцем с разбитым сердцем? Мне и самой хотелось бы хоть одним глазком увидеть продолжение.
Журналист помолчал, явно что-то прикидывая в уме.
– Маш, у меня к вам будет совершенно авантюрное предложение: давайте напишем совместно серию материалов на эту тему.
Маша остолбенела.
– Я? Писать серию материалов? Простите, но я не журналист. Я не умею, в конце концов.
Виталий понимающе улыбался.
– Вы не поняли. Мы с вами выступим соавторами. За вами – фактура, я сведу это все в текст, обработаю. Разумеется, авторство у нас с вами будет общим. Я уверен, что такую серию с руками оторвут женские журналы!
– Какая такая фактура? – продолжала недоумевать Маша. – Что именно вы имеете в виду?
– Смотрите: вы поднимаете контакты своих бывших клиентов – пар, которых вы когда-то познакомили. Созваниваетесь и просите о встрече. Общаетесь, узнавая, что произошло с ними после того, как ваше агентство выполнило свои обязательства. Пробуете получить разрешение на то, чтобы опубликовать их истории. В идеале, конечно, с реальными данными и фотографиями. Ну, если будут настаивать, можно без реальных данных и с обработанным фото, где их нельзя будет узнать, или там фото со спины и подпись «Петя К. и Дуся Р.», наверняка такое уже видели. Но первое, с реальными лицами и именами, куда лучше, думаю, вы и сами это понимаете. Передаете эти материалы мне, я все довожу до ума и делаю полноценную серию репортажей. Пусть хотя бы три-четыре таких истории. Это уже что-то. Как вам, а?
На спор с журналистом ушло примерно минут двадцать, Маша даже волноваться стала, что опоздает на встречу с Гелей, хорошо, что у подруги есть ключи от офиса. Машина позиция была вполне понятна: каждый должен заниматься своим делом, «беда, коль пироги начнет печи сапожник», как прозорливо предупреждал человечество дедушка Крылов. Но Виталий не сдавался: ведь никто же не ждет от Маши непосредственного написания статей, за ней только истории, а это вполне посильное дело. В итоге расстались на том, что Маша обещала подумать: журналист оказался такой настойчивый, что она решила ускользнуть от него поскорее и дальше отказывать уже на расстоянии, это все же попроще будет.
Когда Маша вернулась в офис, Геля уже была на месте, устроилась с комфортно: высокий «гостевой» стакан принесенного с собою грейпфрутового сока, туда немного льда из маленького офисного холодильника, свернулась удобно на диване с журналом. Ее компьютер был включен, оттуда тихо доносилась какая-то модная попса, которую Геля слушала с большой охотой. Была она уже по-летнему нарядной и загорелой, правда подмосковным загаром, полученным у свекрови на даче, не в Таиланде, но, во-первых, на загаре этого не написано, а, во-вторых, наш еще и крепче держится по сравнению с «привозным».
Маша не вошла – просто ворвалась в офис, не растеряв по дороге возбуждения от поступившего ей предложения. Сумбурно, перескакивая с пятого на десятое, пересказала разговор Геле, то и дело вставляя «Нет, ну ты представляешь?!», «Подумать только!», «Вообрази себе».
– Вообрази себе, вообрази себе… Да вполне я себе все воображаю, – Геле в какой-то момент показалось, что Маша считает ее приземленной клушей, не способной на полеты воображения, и даже чуть-чуть обиделась. Она вообще бурно реагировала на любые намеки, что ей чего-то не хватает или она какая-то не такая. – Вполне я себе все вообразила! Кстати, вот интересно, ты заметила, что он предложил тебе ровно то самое, о чем ты так долго думаешь?
Маша споткнулась об угол завернувшегося ковролина («Убью Григория, сто раз уже просила закрепить! – мелькнула у нее в голове кровожадная мысль) и с изумлением уставилась на Гелю.
– Чего-о? – изумленно протянула она. – Я мечтала? Когда это я мечтала в журналистику податься?
– Да не в журналистику податься ты мечтала. Ты хотела узнать, что с нашими парочками потом происходит. Ну помнишь, когда мы с тобой твою болезнь обсуждали, про смысл жизни и нашей работы разговаривали. Ты еще говорила, что у тебя есть предчувствие, что тебе эта информация очень нужна и поможет непременно. Вот он, шанс, небеса тебя услышали, – пояснила Геля, оторвавшись от листания журнала.
А ведь и правда, получается, что все так и есть. Действительно, ведь Маше так хотелось заглянуть в жизнь за пределами их агентства. Понять, не напрасны ли были её труды, не подводило ли ее все эти годы профессиональное чутье при подборе пар. Как же она забыла-то про это, а? Все равно, как-то страшно все-таки связываться с этим журналистом, совсем непонятная история эта задумка его с серией статей...
С другой стороны, большое ему спасибо, Виталию этому, что он появился в ее жизни. Теперь получается, что она не глупость и блажь какую-то затеяла, а будет действовать по строгой производственной необходимости, по причине данных ею обязательств. Так будет куда солиднее. Важный медийный проект, без нее он просто не состоится.
Да и, собственно, чем она рискует, соглашаясь на предложение журналиста? Да ничем! Даже если из этого плана ничего не выйдет. Маше ведь и самой интересно, что там и как с этими парочками. Просто теперь вот помимо мистического «я чувствую», «мне кажется», «что-то мне подсказывает» есть еще и совершенно реальный повод заняться темой. «Правда, сегодня тринадцатое, а на пятнадцатое я себе наметила визит к врачу, – опомнилась она. – Надо это все как-то обдумать получше и принять решение».
К утру решение созрело. Маша позвонила Виталию и сказала, что согласна. На вопрос про сроки ответила, что обещает ему за месяц набрать историй людей, встретившихся благодаря её брачному агентству, штуки три, не меньше. Виталий был очень рад, обещал всяческую поддержку и предлагал свою помощь в любое время суток. Что же касается ее проблем со здоровьем, Маша перенесла визит в клинику ровно на месяц. Ничего непоправимого, она была уверена, за месяц с ее здоровьем не произойдет. И вообще, Маша себе загадала: если подобранные ею пары будут счастливы, если она не ошиблась, то и с ней все будет хорошо. Еще неизвестно, как именно хорошо: опухоль окажется врачебной ошибкой или не ошибкой, все же опухолью, но совершенно доброкачественной. Отрежут ее быстро и навсегда, и будет у нее совершенно другая жизнь. Ну, либо наоборот: Маша – дура и непрофессионалка, пары совсем не пары, она влезла в чужую жизнь, примерила на себя роль Купидона и не справилась. Тогда что уж, болезнь ей поделом, за грехи и ошибки послана, совсем бесполезный она человек.
Она попыталась поделиться своими соображениями с Гелей, но наткнулась на ее полное непонимание. Та долго ругала Машу за детские попытки придумать любые отговорки, лишь бы не ходить к врачу. За то, что она неправильно себя настраивает и так делать нельзя. Просила прекратить плодить детские фантазии, заняться своим здоровьем: она не Господь Бог все-таки, решать, кто кому пара, а кто кому – нет. В конце концов, причины для неуспеха у пар могут быть совсем неожиданными, а не только несовместимость или неправильный подбор партнеров. А человек должен давать себе право на ошибку и не пытаться оплатить совершенно непомерный счет собственной жизнью, поставленной на кон. Но Маша уже все для себя решила.
Она пыталась обсудить эту тему и с Гришей, не рассказывая ему, правда, про операцию, а упирая особенно на то, что ее волнует степень собственной профессиональной состоятельности, но этот вариант оказался еще более провальным. Григорий долго и внимательно слушал, глаза его все больше округлялись от изумления, но он не перебивал – он вообще славился какими-то нереальными, воловьими выдержкой и терпением. Дослушав Машу, помотал головой, как бычок, когда его мухи одолевают, и сказал:
– Маш, ты чего-то не то удумала. Какая тебе разница, что там с ними, с теми парами? Они к тебе зачем приходили, за что деньги платили? Чтобы ты мужикам баб нашла, а бабам – мужиков. Ты задачу выполнила? Выполнила. Ты ж им не в мешке партнеров этих подсовывала, как моя бабка говорила, бачилы очи, шо купувалы. Они знакомились, нравились друг другу. А дальше все, не твоя зона ответственности, это уже их жизнь, отдельная от тебя. Каких-то кружавчиков ты тут наворотила – и себе голову забиваешь, и мне заодно. Плюнь на эти глупости, занимайся собой и своими делами.
Правда, когда услышал, что затеянное Машей исследование – это часть журналистского проекта, критиковать ее перестал. Удивился, крякнул, сказал, что все равно, конечно, не понимает смысла, но, раз журналисту надо, почему бы не помочь. Да и агентству реклама очень нужна.
Короче, никакого взаимопонимания и помощи, одна критика той или иной степени жесткости – что ты будешь делать?.. Но Маша всегда была девушкой трудной, могла думать и колебаться месяцами, но, если уж решила, – кремень, с дороги не свернешь. И она решила двигаться намеченным путем, пусть даже и без поддержки коллег. А там жизнь покажет, кто был прав, а кто – не очень.

С утра, придя в офис, Маша, засучив рукава, без колебаний взялась воплощать задуманное.
Сначала требовалось определиться с основными параметрами задачи. Во-первых, география поисков. Подумав, решила, что забираться слишком уж далеко в поисках ответов на свои вопросы она не будет: неудобно это сейчас для Машиного бюджета, все же надо помнить об операции. Ну и вообще, нельзя сейчас надолго агентство без присмотра бросать, не тот момент. По возможности надо будет постараться ограничиться Москвой: большинство клиентов у агентства было именно из местных, столичных жителей. Открыв на компьютере Google карты и поразмышляв над ними немного, она решила немного расширить географию проекта и включить в него Подмосковье, хотя бы ближнее. И с чувством удовлетворения Маша поставила галочку напротив этого пункта списка дел на сегодня.
Теперь следовало отсортировать анкеты так, чтобы они совпадали с выбранной географией. Конечно, за это время пары могли уехать за пределы не только Московского региона, но и даже России. Но это уже будет уточняться по мере обзвона. И вскоре три такие пары нашлись. Кажется, три – это нормальная выборка, вполне себе достоверная. Больше Маша просто не потянет за обозначенный срок. Да и обещала она журналисту 3 достоверные истории. Так что трех – за глаза!
Во второй половине дня, пытаясь работать (обзвон пар был намечен на вечер, днем, наверное, все на работе, не до болтовни по телефону людям), она подумала, что все-таки стоит подстраховаться и найти себе кого-то, кто сможет присмотреть за делами агентства в ее отсутствие: мало ли как дело пойдет с поисками и опросами пар, вдруг придется задержаться, или много времени на обработку интервью понадобится. Но вот кого? Гриша и Геля отпадают, они совсем не для этой работы. Тогда кто же?.. И тут Маша вспомнила Гелин рассказ про то, что Петр ищет Резеде надомную работу. Не откладывая дела в долгий ящик, она набрала Петра и договорилась с ним о встрече на вечер. Он должен будет подхватить ее у метро и отвезти к ним домой, помнится ей, что Резеда была по-прежнему прикована к постели.

* * *

Интересных дел Илье давно не попадалось. В такие моменты он успокаивал себя тем, что это нормально: интересных дел у адвоката, как и интересных людей в жизни, не может быть много. Иначе они будут уже самыми что ни на есть обычными, а не интересными.
Вот и сейчас дело, которое он вел, никак нельзя было назвать захватывающим. Может, только сам клиент был довольно необычным персонажем: коммерсант средней руки, он вошел в бизнес прямо с тюремной скамьи, поместившись аккурат между отсидками. Статьи, по которым он сидел, были солидные, приличные по меркам уголовного сообщества: бандитизм, покушение на убийство. Сейчас же Роберт «попался» как-то совсем глупо: соседка обвиняла его в краже у нее с балкона нескольких комплектов постельного белья, которые она вывесила на просушку. Как ни смешно звучало обвинение, против Роберта имелись доказательства. Во-первых, как раз в то время, когда у гражданки Мухиной пропало белье, другая соседка видела Роберта курящим на балконе. Заметить это ей было нетрудно: два балкона друг от друга отделяла лишь ажурная стенка из металла. Во-вторых, через полчаса еще одна соседка заметила, что Роберт грузил большие пакеты в багажник своего «гелендвагена». На ее вопрос, что это такое, он ответил: «Да вот мать попросила белье на дачу привезти». Ну и, в-третьих, его репутация, судимости работали против него.
Над этим делом ржал весь местный райотдел полиции: Роберт по кличке Робокоп, в прошлом известный и грозный уголовник, а теперь владелец нескольких коммерческих бань, обвинялся в краже тряпок у соседки – это ж «Камеди Клаб» отдыхает! Сам Роберт скрипел зубами и с трудом удерживался от того, чтобы не выкрасть соседку чтобы успокоить ее пыл в темном лесу под какой-нибудь елью или березкой. Что он только ни делал, чтобы избежать позора: угрожал, уговаривал, убеждал, в конце концов предлагал гражданке Мухиной денег в сумме, на которую она могла на всю оставшуюся жизнь обеспечить себя не только постельным, но и нижним бельем уровня не ниже Agent Provocateur. Но нет, гражданка Мухина стояла насмерть. Как сказала Роберту в начале всей этой истории: «Сдохну, а посажу тебя, бандита!», так и держала данное слово, демонстрируя завидные последовательность, крепость духа и гражданское мужество. «Удивительный случай, – думал Илья. – Обычно природа мудра и глупость в природе уравновешивается недееспособностью, леностью. А тут редкий случай сверхдеятельного дурака, вернее, дуры».
В общем, в какой-то момент Роберт осознал, что пора нанимать адвоката, иначе и вправду есть все шансы сесть за решетку по совершенно унизительной для него статье. И на зоне пацаны его зачморят за подобное. Илью ему посоветовали знакомые: он не раз их выручал, показал себя человеком честным, профессиональным, дотошным и вполне надежным. Этих рекомендаций Роберту было вполне достаточно для принятия решения.
Находясь рядом, Илья и Роберт являли собой довольно забавный диссонанс: высокий, стройный, с аристократичной внешностью Илья, вылитый древний грек, только лысый, – и невысокий, кряжистый, похожий на сицилийского мафиози, Роберт, с головой, по которой Ломброзо плачет. Любому стороннему наблюдателю было издалека видно, где тут положительный герой, а где – отрицательный. Правда, на людях они редко показывались вместе, если только в суде или на допросе у следователя, а так все их встречи проистекали в тиши адвокатского кабинета. В остальное время Робокоп скучал в своем загородном коттедже (у него от столкновения с гражданкой Мухиной случилось что-то вроде депрессии, если ею страдают такие несложно устроенные люди). Правда, последний раз они встречались дома у Роберта, на его подмосковной даче. Робокоп был готов оплачивать выезды Ильи к себе, лишь бы не встречаться лишний раз со злобной истицей.
Илья возвращался на электричке от клиента в Москву и разгадывал кроссворд. «Та-ак, «пространство в центральной части клетки, заполненное клеточным соком». О, вакуоль, точно! Блин, надо же, знаменательный момент:  первый раз за много-много лет с момента окончания школы, когда пригодилось это знание! – он хмыкнул. – Хотя ладно, чего уж, некоторые знания так и вообще не пригодились ни разу, вакуоли еще повезло».
Был понедельник, в электричке, идущей из области в Москву, было мало народу. Он сидел с комфортом, слушал музыку в айфоне, читал там же скачанную книгу, разгадывал кроссворды или смотрел в окно, наблюдал за продавцами магических ручек с исчезающими чернилами, консервных ножей какой-то очень хитрой конструкции и недорогих мужских носков «Вечность» череповецкой чулочно-носочной фабрики. Носки ему были нужны, но вечно он жить не собирался. Да и вообще, покупки в железнодорожном транспорте несколько претили его внутреннему снобу, который в такие моменты просыпался и поднимал настороженно голову. Купил он у разносчиков только журнал с кроссвордами, но это было еще по дороге туда, в Петуховку (еще один, кстати, пункт насмешек братвы над Робертом, который выводил его из себя, так что он мог и в глаз насмешнику засветить, но что поделать – дом в Петуховке был приданым его жены). По дороге к клиенту он готовился к встрече, просматривал кое-какие бумаги по делу, взятые им с собой, и не очень замечал происходящего вокруг него. А вот по дороге назад уже можно было и расслабиться.
Да бог с ним, с Робокопом. По поводу дела Илья был спокоен: нет у них ничего против Роберта, кроме показаний соседок, из которых, в общем, ничего особенного не следовало. Это ведь не преступление – курить на балконе или ехать к маме на дачу, даже если и с бельем. Хотя сейчас такие гонения на курильщиков, что скоро, наверное, и сигарета в руках будет вполне себе преступление. Вон уже в подъездах курить запретили, на улице тоже, еще немного, и будет как в Америке, где насладиться табаком можно только в редких резервациях. Там обитатели самой свободной в мире страны раньше держали индейцев, на смену которым пришли курильщики. Хотя то, что в подъездах курить теперь нельзя, – это хорошо. Илья сам не то чтобы курил – покуривал иногда, так что старался понимать обе стороны: и курильщиков, и борцов с ними.
От размышлений его отвлек аккордеонист.
Вот чем хороша наша отечественная действительность, так это уникальностью, неповторимостью. Например, поди объясни зарубежному какому человеку, откуда в электричке аккордеонист: не филармония, чай. Не играют у них, в зарубежье, в железнодорожном транспорте на музыкальных инструментах. То ли дело у нас! И споют, и сыграют, и носки «Вечность» тебе вдогонку продадут, которые проживут в лучшем случае до первой стирки. А будешь внимательно прислушиваться – так еще и кучу полезной информации почерпнешь из окружающих тебя в вагоне разговоров. О том, например, чем удобрять клубнику, или про лечение геморроя: «Сын в интернете прочитал, надо лечить только свежеснесенным яйцом, выздоравливаешь на раз! Но только свежеснесенным, тепленьким еще! Где взять? Нет, про это в передаче не показывали. Да если сильно от геморроя мучаешься – можешь и свою курицу завести, правда, Рит? Геморрой вылечишь – курицу в суп, двойная польза, гы-ы-ы-ы…».
Аккордеонист исполнял нон-стоп народные хиты – про дядю Ваню с вишней, самовар с Машей и московского озорного гуляку – до самого Ярославского вокзала. Так и сошел Илья на перрон под выкрики про «задрипанную лошадь» и «галстук кобелю на шею». Мучительно болела голова. «Что же это за обильный животный мир развел Есенин наш, Сергей Александрович в своих стихах! Как-то раньше не замечалось за ним», – шел и размышлял Илья.
Сойдя на перрон, он снова вспомнил ту ночную историю в электричке, напуганную им нетрезвую пару и приятную девушку, очень похожую на мультяшного олененка Бэмби. Его, конечно, резануло то, что она осталась в вагоне, не сошла за ним – а ведь он, спасая ее, рисковал собой! Пусть, как выяснилось, буйная парочка оказалась не опаснее тараканов, но это же он потом уже понял, когда они вышли из вагона. Она вообще об этом не знала и плюнула на него, не сошла вместе с ним, чтобы поддержать. Правду говорил принц Гамлет, в смысле, Шекспир: «О, женщины, вам имя – вероломство!» Идут века, а женская натура не меняется.
Тут Илья, кстати, и про Карину вспомнил. Тоже изрядно вероломная женщина оказалась. Звонила тут недавно, требовала, чтобы он официально от отцовства отказался. Исса ее так проникся Марьяной, что захотел девочку удочерить. Интересно, Карине самой не смешно? Он и так на все ее условия пошел, вполне удовлетворялся нечастыми письмами и фотоотчетами, а она все продолжает давить! Теперь, непонятно почему, решила вообще лишить его дочери. Пусть они и не были знакомы, он видел Марьяну один раз, еще в младенчестве, но все равно ему было неприятно: была у него дочь, а теперь вдруг р-раз – и не будет.
Чашка кофе в правильном месте, с зерном правильной обжарки (Илья ничего не понимал в сортах, но жизни своей без кофе не мыслил), всего лишь чашечка – и голова встала на место, боль прошла. Слава богу, а то впереди еще половина рабочего дня, а ощущения в организме – будто сутки отработал. «Все же лучше в следующий раз у отца машину взять и съездить, утомительная штука – электричка, – думал Илья. – А в машине, даже если в пробку попадешь, наушники воткнул и слушай музыку там или роман…». У него для такого случая давно и пара нацбестов была припасена. Хотя, конечно, своя экзотика в железнодорожных путешествиях есть, врать не будем. Носки, опять же, и Есенин… «Буду ездить через раз, раз на авто, другой – на электричке», – решил Илья, допил кофе и отправился к метро: пора было возвращаться в офис. Сегодня ему обязательно нужно было вернуться вовремя: он обещал родителям свозить кота в ветклинику.

* * *

Петр с Резедой жили где-то в районе Битцевского парка. Маша хотела было добраться сама, но Петр предложил ее подвезти, и она не отказалась. Пока ждала его в назначенном месте, пошел дождь, какой-то совсем не летний, скорее осенний: мрачный, нудный и холодный. Настроение испортилось: зря она все-таки не взяла с собой куртку. Погода в столице такая, что расслабляться не стоит, но она вышла с утра из дома с маленькой сумочкой-клатчем, куртка бы туда никак не влезла, а пакет в руках испортил бы образ романтической горожанки. Да еще и пришла она к оговоренному месту раньше времени, сама виновата.
Пока Маша стояла в ожидании и мокла, идея с привлечением Резеды к работе в агентстве уже перестала казаться ей такой удачной. Но не отказываться же теперь от встречи! «Короче, очередной испорченный вечер, вместо того чтобы в обнимку с Пикселью поваляться у телевизора», – подумалось ей.
Наконец, машина Петра притормозила у тротуара. В салоне было тепло, Петр был любезен и явно рад встрече, настроение стало понемногу улучшаться. «Может, все и срастется, зря я занудничаю и корю себя за поспешное решение?.. Посмотрим, в общем», – решила Маша, отвлеклась от грустных мыслей и тихонечко сняла, потерев нога об ногу, промокшие насквозь туфли: ехать было далеко, пусть ноги хоть немного высохнут и отдохнут от мокрой обуви.
– Петр, пока едем, расскажите, как у вас дела, как Резеда?
– Ох, Маша, не знаю, что вам и ответить. Хорошо, с одной стороны. В самый тяжелый момент, сразу после травмы, прогнозы врачей были очень пессимистичными. Резеда была практически полностью парализована, только глазами вращала туда-сюда. Я старался не думать о худшем, но поневоле мысли всякие были. А теперь уже куда лучше, проблемы только с ногами – она так и не может ходить. Но мы боремся, не сдаемся!
– Какой вы молодец!
– Да чего ж я молодец, – улыбнулся Петр, ловко встраиваясь в поток машин на третьем транспортном кольце. – Можно подумать, у меня был выбор.
– Да выбор-то всегда есть, – удивилась Маша. – Не все такие стойкие, некоторые сдаются, убегают.
– Куда же мне бежать из своего дома и от своей жены? – недоуменно отреагировал Петр. – На кого мне было ее бросать? Доктор сказал, что при таких травмах главное – уход. Можно вытянуть человека с того света, а потом просто угробить отсутствием должной заботы. Тут столько хлопот было, что некогда задумываться. К тому же, Резеда – очень редкий человек. Я и среди мужиков-то таких мало встречал, а тут – женщина. Сила духа у нее – всем на зависть. Не сдается, борется. Нервничает, конечно… Но что поделать, можно ее понять.
«Хороший он все-таки мужик, – думала Маша, – верный, любящий, преданный. Даже странно: Резеда – обычная тетка, не слишком умная, шумная, с закидонами, а такого мужика себе оторвала!»
– Можно сказать, что она из-за меня пострадала: ей же хотелось мне нравиться, за фигуру боролась. Кто же знал, что вот так случится? Да я уж и привык, кажется. Сейчас вот только тяжело, – продолжал, тем временем рассказ Петр.
– Плохо она себя чувствует? – поддержала беседу Маша.
– Да нет, с самочувствием-то как раз все более или менее нормально. Просто тяжело ей, срывается то и дело, нервы ни к черту, мнительная стала, ревнивая…
«Ей тяжело, да ведь и ему нелегко», – думала Маша. Она не знала, как поддерживать дальше эту беседу. Задавать вопросы? А вдруг Петр сочтет это  неуместным любопытством? Не задавать – тоже нехорошо, может показаться ему равнодушной. Она решила помолчать. Если есть потребность выговориться, он сам все расскажет, без ее помощи.
А Петру особой помощи и не требовалось. Чувствовалось, что накопилось у него, накипело, так что он рассказывал все сам, без наводящих Машиных вопросов – только успевай слушать. О том, что, несмотря на все предпринимаемые меры – физиотерапию, массаж и массажистов один другого известнее и дороже, лечение в санаториях, - прогресса с ногами у Резеды почти не было. Максимум, чего удалось добиться, – в ногах появилась некоторая чувствительность. Но ходить и даже вставать на ноги она по-прежнему не могла. Врачи успокаивали их, говорили, что Резеда не девочка, поэтому процессы восстановления в организме быстро идти не могут. Надо набраться терпения и работать, работать. Обещать, что она снова пойдет, им никто не обещал, но осторожные оптимистичные прогнозы все-таки делались, и это вдохновляла и Петра, и Резеду.
Характер Резеды после болезни очень изменился. Для мужа это оказалось неприятной неожиданностью, хотя врачи его об этом неоднократно предупреждали. Некогда оптимистичная женщина, невероятно целеустремленная и решительная, она очень изменилась: частые смены настроения, обиды, внезапная агрессия. В моменты отчаяния Резеда проклинала болезнь и свою судьбу, придиралась к Петру, совершенно изводя его своими упреками. Появилась и ревность, что, в общем, можно было понять: здоровый, полноценный мужик – при ней, почти инвалидке, а он ведь почти на десять лет младше ее! Она пыталась за собой следить, скачивала из интернета какие-то диеты, упражнения, но, не видя быстрого и заметного результата, срывалась, накидывалась на сладкое, неизменно поправляющее ей настроение, и все начиналось сначала.
Петр тянул выпавший на его долю воз с честью и достоинством тягловой лошади, которая каждое утро впрягается в работу, не задается мучительными вопросами о смысле жизни, а берет и пашет. Он так просто рассказывал об этом Маше, ловко виляя в вечернем густом автомобильном потоке, просто – о сложном, о своем ежедневном тихом подвиге: полный рабочий день небольшого предпринимателя, со всеми обычными трудностями и дерготней, со стремлением не упустить ни одной возможности, которые попадаются на пути, чтобы заработать и приподняться немножко. А вечером – больная капризничающая жена. Именно эта простота, отсутствие в его рассказе жалобных интонаций и вызывали у Маши особенно щемящее сочувствие.
Расходы семьи увеличились, а доходы упали. От бизнеса Резеды пришлось отказаться: Петр едва смог спасти свое дело, в метаниях между больницей и офисом с трудом удерживая небольшое туристическое агентство на плаву. За вторым предприятием уследить тогда не было никакой возможности. Когда с Резедой приключилась эта травма, брачное агентство «Вместе!» только-только вышло свела между собой доходы и расходы. Так что наемного менеджера они себе позволить в тот момент не могли и закрытие компании стало единственным выходом.
Кроме того, Петру пришлось нанять сиделку с медицинским образованием. Резеду выписали из больницы после окончания курса лечения еще довольно беспомощной. Он целыми днями на работе, а жене требовались не только элементарный бытовой уход и забота, но и целый ряд медицинских услуг: массаж, инъекции, противопролежневая обработка. Так в доме появилась Фатима, приезжая из Ташкента, врач с довольно большим стажем, взявшая на себя сначала помощь Резеде, а потом и большую часть нагрузки по дому. Жила она вместе с ними, благо детей у супругов не было, а комнат было достаточно.  Милая, тихая женщина оказалась для семьи Петра и Резеды настоящим кладом, именно благодаря ей и ее незаметной, не выставляемой напоказ, но такой необходимой помощи Петр воспрянул духом и поверил в то, что все еще будет у них хорошо, хоть немного смог расправить плечи.
Фатима постепенно стала практически членом семьи, и Петр, и Резеда относились к ней не как к наемному персоналу, а как к родственнице. Тем более, что родственники Резеды как раз и не особенно стремились им помогать. Петр был родом из маленького городка на Дальнем Востоке, само по себе не ближний свет. Да и из близких у него осталась только старшая сестра, немолодая и уже не очень здоровая женщина, которая с мужем, отставным военным, жила где-то далеко от Москвы.
Резеда, московская татарка, была членом большого и разветвленного клана, полного всяких теток, двоюродных и троюродных братьев и сестер, прочих деверей и шуринов, степень родства с которыми Петр и не надеялся уловить. В первое время, сразу после случившегося, вся это толпа родни крутилась в больнице вокруг слегшей Резеды. Потом, как это часто бывает, поток визитеров стал редеть, пересыхать, как горная речка в засушливое лето, и постепенно иссяк совсем. У Петра по этому поводу не было претензий: большой город, свои дела и заботы, у каждого своя жизнь – что тут попишешь? Резеда же, может, из-за болезни, а может, и по своей обычной не слишком большой терпимости, усугубила эту ситуацию чередой громких ссор и скандалов с претензиями, иногда совершенно несусветными, в адрес родных. После этого отношения испортились окончательно и родственные визиты прекратились.
Машина пробиралась к Битце так долго, что Маша, заслушавшаяся Петра, совсем уже потеряла счет времени. Ее способность к сопереживанию, к умению проникнуться чужими проблемами и болью, была настолько выраженной, что подчас доставляла ей большие проблемы, надолго эмоционально выбивая ее из колеи. Геля часто говорила, что Маше надо бежать от таких рассказов и поберечь себя. Кстати, уже после обнаружения злополучной болезни у подруги, на высказала предположение, что причина болезни -  Машино восприятие чужих проблемы как своих, а так нельзя. Но как тут убережешься? Не вставать же и не убегать, когда собеседник так откровенен и ему необходимо выговориться…
Вот и сейчас она пропускала через себя все то, что рассказывал ей Петр, ахала, ужасалась и задавалась вопросом: а смогла бы она, Маша, все это достойно перенести и не сломаться, не смалодушничать…
– Последние недели, кажется, Резеде лучше намного, – говорил Петр,  пока они искали парковку во дворе. – Нет, с ногами-то все по-прежнему – как не ходила, так и не ходит. Максимум, что может, – пошевелить пальцами ног, особенно сразу после массажа, не более того. Но скандалит и цепляется ко мне вроде уже меньше. А может, это я желаемое за действительное выдаю?.. Уж и не знаю. Я-то, грешным делом, с трудом выдерживаю: тоже срываюсь, кричу на нее, ругаюсь… Потом похожу, успокоюсь – и так стыдно становится, так жалко ее!.. Что поделаешь? Болезнь. Подуюсь, побухчу да и прихожу мириться. Иногда думаю: может, зря? Она, мне кажется, уже привыкла: что ни делает, а я все равно прощу и приду, обниму, поцелую, помиримся... Что тут попишешь? Жалко мне ее. Я иногда во сне вижу, что это не она – я сам обезножел, к постели прикован. Просыпаюсь в холодном поту от ужаса. А она живет в этом каждый день, ежечасно. Такого и врагу не пожелаешь. Ну, пошли, Резеда сейчас очень обрадуется, у нас в последнее время гости – редкость. А она, вы же знаете, общительная очень!
В квартире их уже ждали. На столе стояли еще теплые, прикрытые чистой салфеткой, тарелки с домашней самсой – с мясом и картошкой, пах на всю кухню бергамотом свежезаваренный чай, поблескивали фольгой под яркой кухонной лампой конфеты. Фатима принесла Маше тапочки, налила чаю и ушла к себе, оставив их с Резедой разговаривать. Петр тоже, наскоро перекусив, куда-то ушел.
Дела они обсудили довольно быстро. Маша уже давно и активно работала в интернете, продвигая агентство и находя там клиентуру. Да и вся клиентская база была компьютеризирована, хранилась таким образом, что Григорий, с которым Маша заранее все обсудила, обещал дать Резеде доступ ко всем материалам онлайн. А после того как Маша пообещала Резеде быть все время на связи и подхватить дела, если что, та совсем успокоилась относительно дальнейшей совместной деятельности.
После всех деловых разговоров в воздухе повисла неловкая пауза. Вроде бы, с одной стороны, говорить было уже не о чем, но, с другой, не уйдешь же вот так, через полчаса после прихода? Неловко…
– Маша, расскажи мне о вас с Гелей, об агентстве, как у вас дела. Какая вообще там сейчас жизнь, на большой земле? – постаралась шуткой смягчить ситуацию Резеда.
Маша робко начала рассказ. Вопросы были такие общие, что непонятно, о чем именно нужно рассказывать в первую очередь, но, подбадриваемая искренним интересом Резеды, увлеклась, шутила, вспоминала разные забавные истории из жизни агентства, показывала их в лицах. Потом, застеснявшись своего монолога, спохватилась и спросила Резеду:
– А ты как? Расскажи о себе.
– Да как?.. Тяжело, Маш, ты же видишь. Перспективы встать на ноги непонятные. Слава богу, есть Фатима и возможность оплачивать ее услуги, иначе и мне бы хана, и хозяйству домашнему. Петр держится, молодец! Но я вижу, как ему тяжело. Мы не так с ним много прожили, когда это все случилось. Представь, каково это: долго не жениться, искать себе пару, потом найти и вот так попасть. Он же моложе меня почти на десять лет, совсем молодой мужик. А я – прикованная к кровати бездетная бабка с невнятными перспективами. Он терпит, молчит, возится со мной. Плачу вот, злюсь и не нахожу в себе сил выгнать его.
Маша была несказанно изумлена таким поворотом разговора.
– Выгнать? За что?
– Да не за что, Маш, а почему. Потому что неправильно все это. У него нет детей, а он мечтает о них. Еще до болезни мы говорили, что попробуем ЭКО-процедуру, не получится – возьмем ребенка из детдома, а может, даже и двух. А теперь что? Про ЭКО можно забыть, как и про усыновление. Мне такой детей никто не даст, да и не потяну я детей: сама от Фатимы и Петра завишу целиком и полностью, словно ребенок у них, какие тут еще приемные дети? Ты не представляешь, каково это: жить и знать, что с тобой живут из жалости, что ты заедаешь жизнь другого человека.
– Заедаешь? Что значит «заедаешь»? – Маша продолжала изумляться ходу мыслей Резеды.
– Да то и значит…. У него из-за меня своей жизни нет и, скорее всего, уже не будет. Не будет нормальной семьи, детей, секса, в конце концов. Я ж не чувствую ничего толком, так, притворяюсь под ним. А он все понимает и деликатно, в свою очередь, притворяется, что все нормально. И так может быть всю оставшуюся жизнь, врачи никаких обещаний не дают. Представь только, что все, что молодому, энергичному, симпатичному и здоровому мужику уготовано, – это жизнь в дома инвалидов с инвалидкой же. Я уже и с собой хотела покончить. Но как это сделать? Таблетки все у Фатимы, она мне их выдает по мере надобности, их с Петром сразу врачи предупредили, чтобы были настороже. В окно выброситься? Так у нас четвертый этаж, во-первых, могу не убиться, а просто еще сильнее покалечиться. Во-вторых, для того чтобы что-то с собой сделать, надо элементарно встать на ноги, иначе как в окно бросаться то? А я и этого как следует не могу. Лежу вот тут – колода колодой, ем себя поедом, вот и все.
Не думай, что я с ума сошла на почве этой травмы, я нормальная. Иногда вот думаю: помру, пусть Петя на Фатиме женится, что ли. Она хорошая, добрая, хозяйственная, да и по возрасту подходит. Восточные женщины здоровые, до старости рожают. Может, успела бы ему родить кого. Да и заботливая она,  добрая, неглупая, в хорошие бы руки я мужика отдала. Заговорила как-то с ним на эту тему, он аж заорал на меня, руками замахал, заругался… А на утро вижу: рассматривает ее другими глазами, думает, как будто примеривается. Запали ему мои слова в голову.
– Резеда, но он же любит тебя, а ты заставляешь его страдать. Ты извини, но, по-моему, ты неправа. Ему и так тяжело, ему поддержка нужна и уж хотя бы покой, а ты ему такую нервотрепку устраиваешь. И получается, что ему ни дома отдохнуть-расслабиться, ни на работе – там пахать надо, а не расслабляться. Не жалко тебе мужика?
– Маш, так я любя и жалея все это говорю. Просто он порядочный очень, меня не бросает именно из-за того, что непорядочно и неблагородно в трудный момент человека в беде оставлять. Лучше бы он подумал, каково это – каждый день жить с мужчиной, делить с ним стол и кров, ложиться с ним в постель и понимать, что делает это он из жалости. И ждать-ждать-ждать, на сколько еще его жалости и терпения хватит. Даже собаке хвост сразу режут, а не частями, а тут… Ох, Маш, извини ради бога, забила тебе голову своими страданиями и переживаниями. Давай сейчас лучше Фатиму позову, пусть тебе чаю свежего поставит.
Машу охватил настоящий ужас от рассказа Резеды. От ее мыслей и настроения, от поворота этой истории, который и в голову Маше не приходил. Первым ее порывом было продолжить возражать и доказывать Резеде, что она неправа, что надо верить и бороться, и когда-нибудь все обязательно получится. Но она молчала, понимая, что ее доводы вряд ли встретят понимание. Да и вообще, вдруг фальшиво это прозвучит, поверит ли ей Резеда? Не стоит и начинать… Все, чем она может помочь, – это дать женщине работу, помочь почувствовать себя полноценной, полезной и необходимой, отвлечь от терзания себя упреками в ненужности. Об остальном лучше молчать.
Петр хотел отвезти гостью домой, но Маша настояла, чтобы он довез ее только до метро, а дальше она сама доберется. Дождь уже прекратился, вечерний воздух был свежим и влажным, в блестящем асфальте отражались яркие фонари, туфли, пока она была в гостях, практически высохли. Маша, доехав до своей станции, решила пройтись до дома пешком. Впечатлений за сегодняшний вечер она получила столько, что ей требовалось это как-то переварить, уместить внутри, разложить мысленно по полочкам.
«Интересно, Петр и Резеда – они счастливая пара? – думала она, аккуратно обходя лужи, чтобы снова не вымочить ноги. – Понятное дело, что их самих спрашивать об этом смысла нет. Каждый из них, скорее, будет говорить о своих ощущениях, причем и ощущения эти будут сильно зависеть от текущего настроения и самочувствия, внешних обстоятельств, короче. А кто знает, как оно на самом-то деле? И как определить это счастье, в чем мерить? И есть ли то чувство, что держит их вместе, настоящая любовь, ну или хотя бы вообще – любовь ли это?» Дом был все ближе, а ответ так и не находился.
Она продолжала думать об этом и дома, на автомате заряжая стиральную машинку, насыпая Пиксели корм в миску и меняя ей лоток, наводя себе чаю с мятой, после которого так легко спалось. Уже засыпая, на грани сна, она подумала о том, как же будет разбираться с этими сложными материями в намеченных ею «поисках смысла жизни» (так она с некоторых пор стала называть свои планы по поиску пар), не поспешила ли она с этим решением – с попыткой разобраться в себе и своей жизни с помощью чужих историй и судеб. Хотя, может, там все-таки будет полегче? Не у всех же, в конце концов, серьезные травмы, хозяйственная Фатима и Петр, оказавшийся внезапно в непростом положении. Она же, Маша, психолог, разберется как-нибудь.
Перед сном она еще раз заглянула в список дел на сегодняшний день и ругнулась на себя: который раз уже забываю Пиксель в ветклинику сносить, все прививки уже давно просрочены. Сейчас вот придется лечь в больницу, и как долго потом у нее не будет времени на кошку – бог весть! Так что все, срочно надо идти и больше не откладывать!

* * *

Итоги поисков пар для опроса были таковы: среди тех, кто согласился побеседовать с Машей, было две пары из Москвы и одна – из Московской области. Начать решено было, естественно, с тех, кто поближе, в городе. Первая встреча была назначена уже на ближайший вечер. Готовясь к ней, Маша сидела в офисе с ручкой и листком бумаги, пытаясь спланировать предстоящий разговор.
В конце концов план вырисовался следующий: она опрашивает по очереди мужа и жену, так, чтобы они не слышали слов друг друга, для чистоты эксперимента. Потом уже сводит все воедино и пытается обобщить. Надо только сразу направить беседу в правильное русло, чтобы опрашиваемый говорил четко по теме, не распылялся. Пока получалось довольно складно, Маше уже прямо не терпелось начать. И, конечно же, диктофон, это обязательно!
В обед без предупреждения пришла Геля.
– Чего это ты? – удивилась Маша. – Случилось что?
– Да сил нет уже! Утром с Генкой полаялась: думала, он на работу уйдет – меня попустит. А не попускает, я себя еще больше накручиваю. Тут свекровь зашла, я на нее детей скинула, решила, доеду до офиса, поболтаем с тобой, а то разорвет меня от злости.
– Что случилось? – проявила участие Маша. На самом деле, ответ был известен заранее: список Генкиных грехов был давно составлен, и мужик был верен себе – держался внутри него, не оригинальничал. В этом списке главной проблемой значилась необоримая лень, которую было не пробить ни просьбами, ни упреками, ни скандалами.
– Да достал – сил нет! Каждый вечер одно и то же! Приходит домой – и шасть за компьютер, в стрелялки свои резаться, или к телику ложится. А я как белка в колесе: и убери, и приготовь, и с Максиком уроки, и с Варькой на подготовку сбегай. При этом тоже ведь работаю. Сколько раз уже ругались из-за этого, сколько раз он мне обещал, что все изменится! А толку – с гулькин хрен!
Маша вздохнула: это надолго. Надо набраться терпения, Геле хочется выговориться.
– Ну а сейчас-то чего? Весь набор Генин давно известен, я уж думала, что ты привыкла, столько лет уже.
– Маш, когда-то даже самое большое терпение приходит к концу. Вот у меня, я считаю, беспримерно большое терпение. И сейчас оно подошло к концу. Последний раз неделю назад с ним из-за всего этого скандалили, он клялся-божился, что все изменится. Хватило его на один день. Пришел в понедельник домой, я ему Варьку сунула: «Идите, погуляйте, пока мы с Максом уроки сделаем, заодно в магазин сходите, вот список». Скривился весь, но делать нечего, пошли они гулять и по магазинам. Пришел нормальный, веселый даже. Варька – она ж классная: как начнет болтать, так не остановишь, кому хочешь настроение поправит. А во вторник снова-здорово. Ну не скотина ли?!
– Гель, мы с тобой много раз говорили по этому поводу. Я тебя объясняла как психолог: кардинальные изменения во взрослом человеке практически невозможны. Бывают исключения, как правило вызываемые какими-то серьезными психотравмирующими событиями: страшная болезнь, попадание в авто- или авиакатастрофу и тому подобное. И то многим таких ситуаций ненадолго хватает. А ты хотела Гену на кухне пропесочить, и он оп-па – изменился до неузнаваемости.
Геля сидела на клиентском диване, обхватив круглые коленки, и смотрела на Машу снизу вверх.
– Ну и что ты предлагаешь?
– Да все то же самое, Гель, – вздохнула Маша, призывая на помощь всю свою терпимость и любовь к подруге. – Либо принимай его таким, какой он есть, сама как-то подстраивайся, ищите компромиссы, либо разбегайтесь. Толку ему что-то объяснять и о чем-то с ним договариваться, если он тебя все равно со всем этим кидает, обещает и не делает. Только нервы себе трепать. Мало того, он же тебя потом еще больше ненавидит за такое, за то, что он чувствует себя мерзавцем, обманувшим твои ожидания и не сдержавшим слово.
– Маш, веришь, сил нету никаких ни на что. Мне кажется, я его убью когда-нибудь! А следом – на себя руки наложу.
– Преувеличиваешь, – не поверила Маша. – Ты очень энергичный человек. Я тут у Резеды была – человек на полтела парализован, и то сил вполне хватает на то, чтобы карабкаться, не сдаваться. А ты устала жить с инфантильным остолопом и разнылась чего-то – вот и все, весь твой диагноз.
– Да ты что?! И как там Резеда? – оживилась Геля, услышав знакомое имя.
Маша рассказала Геле практически все о той вечерней встрече, кроме Фатимы и ее возможной связи с Петром. Как-то неловко она себя почувствовала, подойдя к этой теме в своем рассказе. Просто сказала Геле, что есть такая женщина у Резеды, помогает по хозяйству, и все.
– Вот у людей проблемы так проблемы, – уважительно сказала Геля, отставляя в сторону картонный стакан из-под кофе, с которым она пришла в офис. Потом, заметив на столе яркую коробочку, спросила: – Что это у тебя, диктофон?
– Да, я сегодня вечером к первым клиентам еду, по намеченному списку. Будем разговаривать, что у них и как.
– Это ты про свои поиски смысла жизни? – усмехнулась Геля.
– Ну да, про них. Слава богу, две пары в Москве нашлись, мотаться не слишком далеко придется.
– Маш, может, ты передумаешь, а? Что ты нафантазировала себе? Какие-то проблемы на ровном месте рисуешь, честное слово, – взялась за старое Геля. – Вот у меня, у Резеды проблемы так проблемы. А у тебя еще совсем непонятно, что там внутри, что за опухоль. А ты уже страстей нарисовала и смысл жизни пошла искать. Вместо того чтобы просто пойти к врачу. Накручиваешь себя только зря и время тянешь.
Машу передернуло от такой постановки вопроса. Кровь прилила к голове. «Так, надо сдержаться, иначе мы тут сейчас поругаемся в пух и прах, внутренний тормоз должен сработать хоть у кого-то».
– Гель, я тебе много раз объясняла, что не надо сравнивать несчастья разных людей. Во-первых, это бессмысленно: своя рубашка ближе к телу была, есть и будет всегда и у всех. Во-вторых, что поменяется в моем сознании от того, что твоя проблема или проблема Резеды глубже и шире? На мою жизнь это не влияет никак. Мне вот тоже кажется, что твои страсти-мордасти с Геной – это выдуманная проблема. И решение ее зависит только от тебя. Однако же я выслушиваю тебя, стараюсь поддержать, помочь советом. И в ответ рассчитываю на такую же как минимум помощь и сочувствие.
«Так, Маша, стоп. Не получилось быть дипломатом. По-моему, ты начала уже злиться и обижаться. Вон как Геля надулась, нахохлилась. И неумно это, и непрофессионально, недальновидно».
– Гель, не обижайся, а? Скажи вот мне лучше, ты с Геной счастлива? Ну если, говоря твоим бухгалтерским языком, свести дебет с кредитом? Итого, счастлива или нет?
Геля посмотрела на Машу вопросительно, забыв, что пару секунд назад дулась на подругу.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну как… Нет у тебя таких мыслей, что, вернись история назад, ты бы не стала за него замуж выходить? Не бывает такого, чтобы ты думала: черт же меня дернул в это во все ввязаться?
Геля замолчала, задумалась. Потом ответила:
– Нет, наверное. Жалеть-то иногда жалею, в сердцах. Но если прямо «итого» говорить, то нет, не жалею. Я его все-таки люблю. Во-первых, если бы не он, у меня не было бы Максика и Варьки, и Москвы тоже не было бы. Были бы, наверное, другие дети, другой город, а ведь ничего другого я не хочу. Во-вторых, Генка мой. Я вот очень-очень это чувствую. Мне все у него родное: голос, запах, даже шутки его несмешные. Мне иногда кажется, что я с ним не во взрослом возрасте уже познакомилась, а родила его, просто очень давно и сама уже этого не помню. К родителям его привыкла, хоть и чудят они иногда. К нашей жизни, пусть и с ссорами, и проблемами… Это моя семья, понимаешь? И мне другой не надо.
Он мне на Восьмое марта цветы принес, мимозы, прикинь? Помятые все такие, он аж извинялся: купил рядом с работой, потом в час пик в метро вез, не уберег. Я ему говорю: «Гена, у нас рядом с домом ларек цветочный. Чего ты мучился? Здесь бы купил». А он мне: «Да? Я не замечал». Представляешь? Дурачок! Киоску этому года три уже, не меньше, сто метров от нашего подъезда. 
Я не знаю, счастье это или что другое. Но верни сейчас тот день – я бы снова ему в загсе «да» сказала. Я бы, конечно, хотела, чтобы он мне помогал больше, чтобы ленивым таким не был, чтобы помнил, что я не только жена и мать, но и женщина. Но что уж тут поделаешь, вот такое вот мне досталось, обмену и возврату не подлежит, как говорится.
В комнате установилась тишина. Кажется, Геля сама немного испугалась своих выводов и откровенных признаний, Маша же потрясенно молчала, обдумывая, что уже второй раз ей встречается семья, в которой невозможно понять, счастливы люди друг с другом или нет. Наверное, она и раньше такие семьи встречала, просто с этой точки зрения пары не оценивала. Ведь спроси сейчас Генку, он тоже наверняка будет долго и нудно жаловаться на Гелю, заевшую его молодую жизнь, вспомнит про права человека и мужское начало. И  так же потом затруднится ответить на вопрос про наличие счастья в своей жизни. Но предложи разойтись – сто процентов откажется! Со стороны глянешь на них – упаси господи от такого счастья. Ругаются, орут, оскорбляют друг друга, подчас даже предметами некрупными друг в друга кидают вгорячах. Претензий у каждого друг к другу – вагон и маленькая тележка. А ежели расстаться, так ни за что!
Кажется, что у каждого свой сценарий семейного счастья, и не надо им чужого, «ни боже мой», как говорила бабушка. А правильный он, сценарий-то, или нет – это вообще никого не волнует.
– Пойду я, Маш. Чего-то ты меня своим вопросами как-то растревожила. Прямо плакать опять хочу – не могу.
– Извини, я не хотела тебя расстраивать.
– Да ладно. Просто воспоминания нахлынули, как у нас все с Генкой было. И какие мы сами были. И как же вот до такого дошли. Менять что-то надо, но вряд ли получится. Пойду я, пока!
«Вот такие мы, девочки. То плачем, то смеемся… То «будь ты проклят!», то «никому не отдам!». Поди, разгадай нас».

* * *
Очередь в ветеринарной клинике была в этот раз сносной, человека четыре, прикинула Маша еще на входе.
– Вы последний? – спросила она молодого человека, сидевшего на лавочке с натянутым на голову капюшоном и кошачьей переноской в руках. С первого раза вопроса он не услышал, разговаривал по телефону, пришлось вопрос повторить.
– Да, я, – наконец откликнулся парень, поднял голову и Маша обалдела: Грек. Тот самый Лысый Грек из электрички. Тот тоже узнал Машу и тоже обалдело на нее уставился. Затем он вскочил, уступая Маше место, и представился:
– Илья. Меня Ильей зовут. Садитесь, пожалуйста.
Маша улыбнулась: это только кажется, что Москва – большой город. А вот встретились же.
– Спасибо. Вот так встреча! А вы с кем здесь?
– Да вот, кот. Мимино.
– Отличное имя, смешное. А что с ним?
– Да не знаю я. Мама попросила отнести его на прием. Она давно знакома с врачами в этой клинике. Они и кота нашего старого лечили, и собаку, – ответил Илья. – Она созванивается с Татьяной Алексеевной, с врачом, они там без меня о чем-то договариваются. Мое дело – только отвезти кота в клинику и потом его назад доставить. А с вашим котом что случилось?
– У меня кошка. Да все нормально, у нас просто плановые прививки.
В этот момент врач высунулась из кабинета и вызвала:
– Мимино! Мимино, проходите, пожалуйста.
«Такая смешная манера у них, – подумала Маша, – вызывать пациентов по кличкам животных. Иногда совершенно чудно получается в сочетании с хозяином. Вот как у Ильи с Мимино сейчас».
Вдруг из-за двери донесся его возмущенный громкий баритон: «Ка-ак это, яйца отрезать?!». Она хмыкнула и стала ждать продолжения. Дверь открылась, и оттуда вылетел разъяренный Илья с кошачьей переноской в руках. Не останавливаясь, он пробежал мимо Маши и выскочил на улицу. Она приготовилась было ждать своего вызова, как вдруг увидела рядом с собой, на скамейке, забытую мужскую барсетку. «Наверное, Илья оставил, когда место уступал, – сообразила она. – Придется, видимо, пропустить свою очередь». Маша вздохнула, взяла переноску с Пикселью в правую руку, барсетку – в левую и пошла искать нервного Грека.
Искать долго не пришлось. Грек стоял под старой липой, рядом с крылечком, и нервно курил.
– Что случилось?
– Вы представляете? Совершенно нахально хотят отрезать ему яйца! Не могу понять чем они им мешают! – почти прокричал он ей в лицо.
– Зачем им яйца вашего кота, Илья? – вздохнув, стала успокаивать его Маша и протянула забытую барсетку. – Вы же сказали, что ваша мама звонила им и договаривалась о приеме? Может, это она договорилась о кастрации?
Илья посмотрел на Машу полубезумными, полными возмущения глазами.
– Кстати, да. Сейчас, сейчас, – он начал искать телефон у себя по карманам. – Посм;трите за клеткой?
И, получив от Маши обещание, отошел в сторону поговорить по телефону. Оттуда опять донеслось про яйца, «как ты могла!» и «только через мой труп!». В конце концов, Илья вернулся, весь кипя от возмущения.
– Илья, а что вас так взбесило? Вы простите, если я лезу не в свое дело, – решила вмешаться Маша.
– Да как вы не понимаете? Они все хотят отрезать Мимино яйца! Они его евнухом сделать хотят!
– Евнух – это не просто кастрат, а служащий при гареме, – засмеялась в ответ Маша. – Скажите, кот у вас сильно породистый? Предполагалось, что он будет вязаться, послужит улучшению породы?
– Да какой он породистый? Дворня обычная, если про кошку так можно говорить.
– Так, а зачем ему тогда яйца? Поди, и метит, и запах в доме? – продолжала наводить возмущенного защитника котовых яиц на правильные мысли Маша.
– Да, что есть – то есть. Воняет в доме ужасно, – признался Илья.
– Мне кажется, то, что вас возмущает эта ситуация, – это типичное очеловечивание кота.
Маше хотелось продолжить объяснение и сказать, как бывает в таких случаях на самом деле. Мужчины примеряют ситуацию на себя и встают на защиту котовских причиндалов, как своих собственных. Но, кажется, он не поймет и может обидеться. И она смягчила пояснения:
– Будто он ваш человеческий друг, а не кот. А он – просто животное, ему без яиц даже лучше и спокойнее будет. К тому же, пожалейте маму. Наверняка она уже дом отмывать устала. Я знаю, каково это, у меня жили коты.
Успокоенный Илья с изумлением смотрел на Машу.
– Надо же, какой вы дипломат! Наверное, я вправду зря загнался. Переборщил с реакцией.
– Я не дипломат. Я психолог, – с улыбкой сказала Маша.
Илья помялся, покачался с носка на пятку, глядя на газон перед собой.
– Слушайте, я все понимаю. Вы правы. Но поймите: я не могу. Вот просто не могу пойти туда и своими руками в этом деле помогать. Мне кажется, Мимино мне потом этого не простит – вот это вот отсутствие мужской солидарности.
«Ох уж эти мужики! Даже самые красивые и смелые из них совершенно неожиданно могут сдрейфить».
Маша усмехнулась:
– Давайте так: я занесу свою Пиксель на прививку, потом вынесу ее вам. Вы присмотрите за переноской, а я потом схожу на операцию с вашим котом. Пойдет?
Илья с робкой надеждой взглянул на Машу:
– А вам правда это будет удобно? Вы сможете?
– Ну, конечно, неудобно и не смогу, потому и предлагаю, – весело съязвила Маша. – Пойдем уже.
– Вы не смейтесь. Это особенный кот. Хотите, я расскажу вам его историю?
«Какой он все-таки потешный. И красивый, да. Потешный и красивый».
Она присела на лавочку, которая обнаружилась рядом.
– Давайте, рассказывайте.
Как-то в середине весны Илья возвращался из Тулы с одного из семинаров. Остановился на заправке, попил кофе и, пока заправщик возился с его автомобилем, решил посетить туалет.
Призаправочный клозет был обыкновенной для России системы «сортир»: бетонная плита на полу и «скворешник» из чахлых реек сверху, продуваемый всеми ветрами. Плюсов у таких заведений обычно два: во-первых, что они вообще есть, во-вторых, минимальное наличие неприятного запаха – он там просто не успевает сконцентрироваться, все выдувает сквозь щели.
Илья зашел, закрыл за собою двери и, как только взялся за брючный ремень, услышал идущий откуда-то сбоку громкий и жалкий писк. Рука сама собой ремень отпустила, Илья начал озираться. Ничто из увиденного в этом помещении таких звуков издавать не могло. Да и не было там места, где могло бы спрятаться существо, способное пищать.
После недолгих поисков источник звука обнаружился: внутри выгребной ямы валялся обычный синтетический мешок для строительного мусора, зеленый такой, плетеный из каких-то искусственных нитей. Видимо, благодаря своей плетеной структуре, он пропускал воздух и существо в мешке еще могло жить и пищать. На счастье обитателя мешка, клозет был новым и мешок не утонул в испражнениях, а просто лежал сверху скромной кучки продуктов жизнедеятельности справлявших нужду проезжающих. Второе везение заключалось в том, что, упав, мешок откатился чуть в сторону и все, что падало сверху, пока до него не долетало.
Илья в изумлении метнулся к оператору заправки:
– Девушка, у вас там, в туалете… Там кто-то живой!
Меланхоличная девушка, не отрывая глаз от монитора кассы, ответила:
– Да, я в курсе.
– И что? У вас там кто-то погибает, а вы вот так просто про это говорите?
– А что я должна, по-вашему, делать?
Илья пошел к заправщику. После краткого раунда переговоров выяснилось следующее. Никто не знает, как пакет этот попал в туалет. Участие внеземных цивилизаций не рассматривается, так что, скорее всего, кто-то из проезжающих его туда подкинул. Судя по голосу, в мешке – котенок, маленький. Сидит там уже минимум сутки. Достать его невозможно, слишком большое расстояние от пола до мешка, так что жаль, конечно, но такова, видно, его несчастливая кошачья доля.
Развернуться и уехать в такой ситуации Илья был не в силах. Он сел на машину и поехал в близлежащую деревню, по дороге радуясь тому, что занимается этим делом днем. Если бы он уехал из Тулы вчера ночью, как изначально планировал, то бегать по незнакомой деревне в поисках инструмента для спасения котенка ему было бы куда сложнее. Но вчера он с коллегами посетил тульский ресторан, выпил там немного, так что ехать никуда не мог – нетрезвым за руль он принципиально не садился.
В одном из дворов Илья нашел отзывчивого дедушку, который долго пытался понять, что этому городскому надо, потом понял – и долго удивлялся, что человек в костюме и на дорогой машине так беспокоится из-за какого-то котенка. Искренне пытаясь помочь, он предложил ему тут же, не выезжая из деревни, разжиться хоть дюжиной котят от местных кошек-крысоловок. Получил отказ и пятьсот рублей (Илья справедливо решил, что это поможет ему сократить дискуссию), после чего выдал палку с крюком, которой в деревне ветки деревьев придерживают во время сбора урожая, и сказал, что предмет в хозяйстве ценный, Илья – человек незнакомый, странный и лысый (в глазах деда это было явным отягчающим обстоятельством), поэтому он поедет с Ильей, чтобы тот палку-то потом ему, деду, значит, отдал, а не себе притырил. И условие поставил: вернуть их обоих – деда и палку – по месту жительства после окончания операции по спасению. Илье ничего не оставалось, как согласиться.
Дед вынес Илье инструмент и снова пошел зачем-то в сарай, начал там греметь, что-то падало, дед чертыхался. Илья потерял терпение.
– Дедушка, а дедушка! Поехали уже, пожалуйста. Время поджимает!
– Подожди ты, торопыга! Я красную тряпку ищу.
Илья изумился:
– Красную тряпку? Зачем?
Дед внутри сарая крякнул, плюнул и чертыхнулся. Затем вышел к Илье:
– Эх ты, водила с Нижнего Тагила! Я еще в юности трактористом был, правила помню. Если у тебя выступающий за пределы корпуса автомобиля предмет, то его надо обозначать красной тряпкой. Как ты ездишь-то, правил не зная? Ты на палку посмотри: в салон она у тебя не поместится, багажника сверху нет. Значит, придется ее в окно высовывать. А значит, что? Значит, нам надо обозначить негабаритный груз!
Внеся в этот вопрос ясность, дед вернулся к поискам. Через пятнадцать минут расстроенный вышел:
– Нет у меня ничего красного. Была бабкина кофта старая, но я ее на чучело огородное извел. Давай, может, не красное примотаем, а другое что-нибудь, цветное, приметное? В конце концов, она ведь, тряпка, для чего служит? Для обращения внимания других участников движения и недопущения травматизьму и аварий. Нет красной – давай какую-нить другую вертеть.
Еще через пятнадцать минут машина Ильи покинула деревню и взяла курс на автозаправочную станцию. Со стороны пассажира окно было открыто, оттуда торчало и развевалось на встречном ветру радужное знамя ЛГБТ-движения. Палка выполняла роль древка, на крюк был привязан рукав от другой старой бабкиной кофты такой вот веселенькой расцветки. Илья ехал и молился, чтобы никто это не заснял и видео в интернет не выложил – разговоров потом не оберешься.
В итоге, с небольшими потерями, временными и чуть-чуть материальными (Илья сильно испачкал брюки во время спасательной операции), мешок был извлечен из ямы. Внутри оказались труп черного котенка и еще один живой его собрат. Был он невероятно худ и мал, расцветку из-за испачканности имел самую невразумительную. Оставалось совершенно непонятным, где у него в этом тщедушном тельце помещается такой звонкий крик.
Опыт в зооспасении у Ильи был самый небольшой. Взявшись доставать котенка, он совершенно не подумал, что будет делать с животиной, когда ее из ямы вытащит. Планировалось что-то туманное: мешок поднимут, котенка выпустят, и он сразу побежит куда-нибудь прочь, радуясь свободе. Котенок все предположения опроверг. Сразу после освобождения он встряхнулся, выгнулся дугой, пошипел для порядка и сел, плотно прижавшись к дорогому ботинку Ильи.
Операторша с АЗС, которая в ходе спасательной операции прониклась не только любопытством, но и жалостью к хвостатому пострадавшему, умиленно воскликнула:
– Ой, смотрите-ка, он прям вас хозяином выбрал!
Неожиданный поворот. Котом обзаводиться Илья не планировал. Но девать животное было решительно некуда.
Операторша от щедрот своих дала Илье пустую коробку из-под шоколадок, в которой они вместе с заправщиком наковыряли дырок, а также наволочку со своей подушки из комнаты отдыха. Так что котенок был размещен с относительным комфортом и в то же время не имел шансов испачкать салон. Наконец, Илья, котенок и дед тронулись в обратный путь (деда же нужно было вернуть в деревню). Назад под вновь развевающимся радужным флагом Илья ехал практически спокойно: все эмоции растратил в ходе спасения несчастного котейки.
Домашним своим он представил котенка как жильца временного – «приведем в порядок и потом пристроим». Родители поморщились, но, будучи людьми добрыми и отзывчивыми, приют котейке дали. А потом, как водится, кот сам все решил, быстро и бесповоротно, в стиле небезызвестного Васисуалия Лоханкина, героя бессмертного романа Ильфа и Петрова: «Я к вам пришел навеки поселиться, надеюсь я найти у вас приют». Кстати, после помывки котенок оказался красивого, благородного серо-пепельного цвета – и не скажешь, что дворняжка. Дрогнула и мамина душа: по ее мнению, он был сильно похож на котика ее детства, Пушка. Ностальгия в таких случаях имеет решающее значение. Отец же попросил внести его в список воздержавшихся и скрылся в своей комнате.
Так что оставалось лишь определить пол котана и дать ему имя. Но и тут все было непросто. Все эксперты по котам, которых Илье удалось найти среди своих знакомых, с этим затруднились, ссылаясь на юный возраст котенка и его чрезвычайную худобу. А как имя-то выбирать, не зная пола? Полагаться на циничных друзей не приходилось: предложений умнее, чем назвать кота Говнюком, отметив таким образом способ его появления в жизни Ильи, от них пока не поступало.
Спасла Илью уборщица их подъезда Розалия Семеновна, женщина  опытная, с десятком котов в анамнезе, в смысле, в служебной квартире на первом этаже.
– А ты, Илюш, ему имя пока дай такое, знаешь, неопределенное. Вроде как чтобы и девочке подходило, и мальчику.
– Как это? – не поняла сразу идеи Илья.
– Ну, у меня вот так один котик полгода прожил, пока я не разобралась, что он мужик. Я его сначала назвала энлео, НЛО, в смысле. Ему, коту-то, все равно.
Сказала и ушла, оставив Илью в затруднении. Он и так был не искушен в подборе имен животным. А тут такой пердимонокль – имя в среднем роде. Но решение задачи нашлось в этот же вечер.
Собираясь перекусить мамиными домашними пельменями, Илья включил на кухне телевизор – он любил поужинать под его уютное бормотание. По какому-то из каналов показывали бессмертную советскую классику – «Мимино» с Бубой Кикабидзе в главной роли.
– Ура! Кот, ты будешь у меня Мимино! Мимино, иди сюда! Мам, давай он у нас будет Мимино?
Мама зашла на кухню и скептически посмотрела сначала на кота, потом – на сына.
- Тебя не смущает, что по сюжету Мимино – мужчина? А наш котейка пока застрял в половой неопределенности.
- Ну да. Но само слово среднего рода. Вполне подходит к нашему случаю. И потом, я чувствую, он мужик! У меня интуиция!
Мама не любила спорить вообще, а с сыном – в особенности.
Котенок за прожитую неделю в московской сытости так и не мог никак нажраться. Как на заправке было непонятно, где в нем помещается такой громкий голос, так и теперь было совершенно неясно, как в его крохотное тельце входит столько жратвы. Услышав громкий разговор, кошачье дитя проснулось и ринулось на кухню: наверняка не зря хозяин кричит, точно кормить собрался! Илья же принял эту стремительную пробежку за явное свидетельство того, что имя котенку понравилось. Так и остался найденыш Мимино, тем более, что его мужская сущность получила позднее окончательное подтверждение. 
Кот вырос общительным, ласковым, похожим по манерам скорее на собаку, чем на представителя семейства кошачьих. Вся семья очень привязалась к нему.
– Да, котейке в жизни досталось, – сказала Маша уважительно. – Но вы не переживайте. Операция по кастрации быстрая и несложная. Так что через день-другой он уже и не вспомнит, что у него там между ног все как-то иначе раньше было устроено. Зато поспокойнее станет, и маме вашей с ним полегче будет.
«Надо же, она не только красавица, но еще и очень мудрый человек! И меня успокоила, и проблему одним махом решила. Мне прямо ее Бог послал», – уважительно думал Илья, дожидаясь Машиного возвращения.
Примерно через час все кошачьи дела были позади. Илья вызвал такси, сначала домой отвезли Машу, тем более что это было по дороге. Пока они ехали, Маша, снедаемая любопытством, решила все-таки задать вопрос, который вертелся у нее на языке с первых минут их встречи в ветклинике:
– Илья, вы простите мне мое любопытство. Если вам неприятно, можете не отвечать. Чем у вас тогда дело закончилось? Ну там, на перроне. Помните этот конфликт в электричке?
Илья приосанился, посмотрел на Машу с улыбкой, победительно:
– Да морду я ему набил и все тут.
– Да вы что?! – протянула изумленно Маша. – А мне показалось, он такой был… Ну безобидный. Противный, правда, что есть – то есть. Нетрезвый, хамоватый… Но что он драться на вас полезет, мне бы в голову не пришло.
– Ой, да ладно вам, я уже и забыл, – продолжал кокетничать Илья. – Пару раз от меня получил и сразу успокоился.
– Вы не пострадали? – обеспокоенно спросила Маша своего защитника.
– Ну, он не успел, – решил все-таки не уходить далеко от правды Илья. – Мне кажется, у него даже оружие какое-то было в кармане. Но все, как видите, обошлось. Я единоборствами занимаюсь уже много лет, мне такие гопники – на один удар.
Маша решила тему не продолжать, но смотрела на Илью с большим интересом. «Надо же, вроде бы интеллигентный парень, – думала она. – Обычно такие в первую очередь и получают от хулиганов. А этот может за себя постоять. Интересный, вообще говоря, мужчина. Хорошо, что в клинику накрашенная поехала. Надеюсь, не поплыла косметика? Вечер сегодня душный…». Маше захотелось достать зеркальце из сумочки и проверить лицо. Но на коленях стояла переноска с Пикселью, да и неудобно при Илье прихорашиваться все-таки!
Перед тем как выйти из машины, Илья еще раз ее поблагодарил за помощь, сказал, что он адвокат, и пригласил при необходимости к нему без стеснения обращаться. Ну и номер телефона у нее спросил, сказал, что «на всякий случай». У Маши внутри аж что-то екнуло: она всю дорогу гадала, сделает он это или нет. Самой навязываться было ужасно неудобно. Они расстались, договорившись созвониться.
По дороге домой Илья несколько сконфуженно вспоминал разговор с Машей в машине. «На кой черт врал? Как мальчишка, право слово! Ну, с другой стороны, правды она все равно не узнает. Кажется, я ей понравился, да и она мне, еще там, в электричке. Она на Бэмби мультяшного похожа. Только повзрослевшего. Хорошо, что встретились еще раз, пусть и при забавных обстоятельствах».

* * *
Маша ехала домой после разговора с первой супружеской парой. Мыслей в голове по поводу услышанного было много. Они прямо роились у нее в голове, как пчелы, метались из стороны в сторону в поисках своего места, которое все не находилось. Услышанное настолько поразило ее, что она не понимала, как все рассказанное совместить со своими целями.
Ну с чего бы мне начать… Вы не ругайтесь, Маша, если у меня нескладно будет получаться. Оратор из меня не очень. Для меня и в школе самая большая трагедия была, если меня вызывали к доске отвечать. Я вроде и знаю домашнее задание, учила, готовилась, а как встану у доски, будто на сцене перед публикой, так начисто все и забуду. Теперь и школа позади, а привычки остались прежние.
Ну вот… Меня зовут Наталья, мне сорок лет. У меня есть муж Костя, Константин Филиппович. У нас двое детей, они приемные, Саша и Даша. Саше – восемь лет, а Даше – шесть лет. Они с нами уже больше года.
Приемные дети – это очень трудно. Это очень большое испытание для всей семьи. И надо очень много и тщательно думать, брать ли таких детей себе. Вроде как прописные истины, но теперь каждое это слово у меня теперь прям крупными буквами на шкуре выбито! Нет-нет, не подумайте, я ни о чем не жалею. Но вот покажи мне это тогда, какая жизнь у нас начнется, какие трудности будут, – не знаю, решилась бы я на это вновь или нет.
Почему мы взяли приемных детей? Ну, вы же видите, мне уже столько лет, мы женаты четыре года, а детей нет. И врачи говорили, что шансов обзавестись своими детьми у нас немного. Я читала разные истории про приемных детей в интернете, сейчас много про это везде пишут, форумы есть специальны. Там многие рассказывают, что уже отчаялись завести своих детей, но, как только взяли приемных, сразу беременели и рожали своего. Бог дает своих детей таким  парам, в награду за любовь к сиротам. Вы верующая? Ой, извините, конечно, мы же не об этом.
Вот так и мы с Костиком решили, что сначала возьмем приемных, если своего сделать не получается, а там, глядишь, и нам Бог подаст. Я, кстати, беременная сейчас, так что это все правда!
Вообще, Костик мечтал о девочке, о дочери, об одном ребенке. Мне-то все равно было кто у нас будет – мальчик или девочка. Но так получилось, что у девочки, которая нам обоим понравилась, брат оказался. И устраивались они в семью только вдвоем, чтобы брата с сестрой не разлучать, условие такое у опеки было. Мы на двух сразу, конечно, не рассчитывали. Решили просто прийти посмотреть, познакомиться… Но все там пошло так ужасно, так быстро, что мы неожиданно для себя решились на эту пару.
Мы пришли к детям на праздник, первого июня, День защиты детей. Это небольшой совсем детский дом, в Киричах, уже Владимирская область. Туда на этот день волонтеры ехали, с подарками, со спектаклем кукольным. Мы к ним, к волонтерам этим, прибились, вроде мы с ними, чтобы не объяснять детям, кто мы и зачем приехали, чтобы не тревожить детей. Мы до этого один раз только у Даши были, когда знакомились. У Саши была ветрянка, его к нам не вывели, он в боксе был, в фельдшерском пункте. Общались с Дашей совсем недолго, она вообще почти не разговаривала, да и не смотрела на нас особенно. Голову опустила, сидит напротив нас на диване, ногами в колготках мотает туда-сюда, не поднимая головы. Колготки такие ужасные, я думала, сейчас уже таких не делают – у меня в детстве такие были. Отвратительного коричневого цвета, как кал, простите, в огромный грубый рубчик. Как ни подбирай размер, как ни подтягивай их – ты в них всегда будешь с оттянутыми коленями. Вот в таких колготках Дашка и была.
Я была уверена, что она нас после первой встречи не запомнила, мы и общались-то всего ничего, минут пятнадцать. Неудобно приехали, ей нужно было на кружок по пению идти. Ну мы подарки оставили и ушли. Так что уверены были, она нас при следующей встрече не узнает.
А она запомнила, оказывается. И когда мы с волонтерами пришли, она кинулась ко мне, обхватила за ноги и стала кричать на других детей: «Не трогайте! Не подходите к ней! Это моя мама! Пошли вон!». И так агрессивно на детей кидалась, будто собачка маленькая, я прямо думала, сейчас она кусаться начнет. Тут и Сашенька в комнату вошел. Дашка кинулась к нему, схватила за руку, ко мне подтащила и опять стала меня от всех охранять и прогонять других детей. Еле-еле ее воспитатели успокоили.
Костик расчувствовался, стоял со слезами на глазах. Дашка перенервничала, тоже ударилась в слезы. Костик ее на руки взял – она так рыдала, всю рубашку ему слезами вымочила. Сашка маленький совсем, посмотрел, что сестра плачет и давай себе плакать. Как можно было уйти и их не взять? Мы тогда же согласие и подписали. Прямо в тот же день нам их не могли отдать, надо было еще некоторые бумаги привезти. Так что в тот день пришлось расстаться. Вы бы видели, как дети горевали! Мы уходили с Костиком по аллее к воротам, а Даша с Сашей сидели на подоконнике, прижав носы к стеклу, и так смотрели на нас… Мы уже не могли их там оставить, не могли за ними не вернуться.
Потом сложно очень было – и нам, и детям. Хотя мы готовились к тому, чтобы детишек из детдома взять, на специальные курсы в школу приемных родителей ходили, с другими приемными родителями разговаривали. Но к этому подготовиться невозможно, поверьте. Первые месяц был более или менее терпимым. Они оба такие тихие были – поверить, видимо, не могли, что это теперь их настоящий дом, что они в семье, что они теперь – родные. Аккуратно себя за столом вели, правда, все ели ложкой, а вилкой, ножом вообще пользоваться не умели, за собой убирали, дисциплинированно каждый раз: «Спасибо за еду! Все было вкусно. Можно встать из-за стола?»
А потом… Потом они поняли, что больше не в детдоме и назад туда не вернутся. И такой начался ад, вы, Маша, просто не поверите! Истерики, драки, скандалы! Они дрались друг с другом, с нами – как дикари. Со злобой такой! Били со всей силы, чем дотянутся: ногами, руками, – кусались, царапались!  Безжалостно совершенно! Ревновали друг друга к нам, отнимали все друг у друга. А какой ужас с укладыванием спать начался! Я совсем к такому была не готова. Саша пока не поонанирует – не засыпал, а Даша расковыривала себе до крови пупок! Представляете? Каждый вечер лежит в кровати со стеклянным взглядом и ковыряет пупок до ран, до язв – она же сегодня расковыряет, а завтра опять туда лезет! Что не делай, оно просто заживать не успевает.
Мне кажется, наша семья тогда была на грани распада. Костик был в бешенстве от поведения детей. Во-первых, он такого не ожидал. Говорил, что дети неблагодарные, не ценят все то, что мы для них делаем, и что у них дурная наследственность. Во-вторых, он очень устает на работе. Его как раз тогда повысили, он стал старшим менеджером отдела. Работа трудная, ответственная, тем более повышение, требования особенные, начальство к нему присматривалось. Он домой приходит, ему бы отдохнуть, а тут – сумасшедший дом, бешеные дети и замученная я. Он уходил в комнату и закрывался, а мне приходилось одной все это как-то разруливать. Я тогда ушла на полставки, чтобы с обеда быть уже свободной и время детям уделять. И очень правильно сделала: сил на полный рабочий день у меня не оставалось совсем.
Я в юности депрессиями страдала, я такой, знаете, тонкой душевной организации человек. Со временем как-то все выровнялось, успокоилось. А тут снова все вернулось: и бессонницы мои, и кошмары, и руки снова стали трястись. В общем, все снова-заново, посыпался организм. И с Костиком мне трудно очень было. Он изначально сомневался, говорил, что не зря ли мы это все затеяли. А когда весь этот ад начался у нас в доме, мы поссорились с ним крепко. Он сказал, что взять детей из детского дома – это мое решение, и я должна за него отвечать самостоятельно. А на нем – обеспечение семьи, он добытчик и дома хочет иметь покой.
Я пошла к врачу, поняла, что не справляюсь и мне снова нужны таблетки. И там вдруг выяснилось, что я беременная и большую часть того, что я раньше принимала от своих проблем, мне уже нельзя, ребенку может навредить. Я, помню, так растерялась! Я ведь так хотела ребенка! Мы с Костиком, когда своего ребенка планировали, и по врачам ходили, и по святым местам ездили: в Серпухов – к иконе Богородицы «Помощь в родах», в Кострому – к Федоровской иконе, в Хотьково – в Свято-Покровский женский монастырь, к иконе Божией Матери Млекопитательнице. Ой, да куда только не ездили! А тут Бог чудо явил, а я рыдаю и что делать не знаю! Куда мне третьего малыша в такой ситуации? Мы двоим ума дать не можем. Ну сейчас все как-то устроилось. Но на работу, видимо, все-таки, я уже вернуться не смогу.
Я еле живая была тогда, я от двух этих маленьких монстров не знала, куда мне деваться, а тут беременность, и это значит – их будет трое! Костик как про беременность услышал, сказал, чтобы я сама этот вопрос решала, и дверью хлопнул. У него тогда как раз проблемы с давлением начались от нервной такой жизни. Я кинулась посоветоваться к родителям – они меня отругали очень. Они же против были, чтобы мы детей усыновляли. А тут получается, что они правы были и зря мы это затеяли!
Помню, вечер, иду домой от родителей, специально не стала на маршрутку садиться. Думаю, прогуляюсь, воздухом подышу. Не было сил просто домой возвращаться. Иду и плачу. Нет сил, мучают головные боли, недосып… И никому меня не жаль. Ох, даже сейчас вот говорю, а меня снова в дрожь бросает и слезы подступают. Простите меня, вот всю жизнь я такая плакса.
Как мы познакомились с Костиком и почему я обратилась в брачное агентство? Я не обращалась, это родители мои. Они видели, что я уже почти старая дева без каких бы то ни было шансов устроить свою личную жизнь. Я в архиве работаю местном, какие там женихи? Со здоровьем у меня проблемы с детства, все из-за нервов, как мама говорит. В студенчестве замуж не вышла, все училась, старалась, не до мальчиков было. Потом работа, я сразу из института в архив устроилась. Как-то быстро годы пролетели…
Я сама бы в брачное агентство прийти не решилась, неудобно как-то. Спасибо родителям! Если бы не они, я бы и сейчас была не замужем и жила бы с ними. Они и заявку написали, и каждого кандидата сами рассматривали, обсуждали, чтобы меня зря не нервировать. Мой доктор тоже говорит, что все мои проблемы со здоровьем от слабых нервов. Родители привыкли меня с детства беречь. Я их даже не расспрашивала, какие другие были кандидаты. Зачем? Я им доверяю! Видите, какого замечательного мужа они мне нашли, не ошиблись! Потому, что они очень хорошо меня знают, любят меня сильно.
Я вообще думаю, что на Востоке в обществе все правильно устроено, что не сами молодые себе пары подбирают, а родители ищут пары. Ведь они старше, опытнее, мудрее. Им лучше знать, кто кому подойдет, а кто – нет. Видите, я один раз родителей ослушалась и что из этого получилось, сколько нам всем пришлось страдать.
Сейчас родители и Костя решают, что нам делать с приемными детьми. Ведь трое – это очень много! И дорого. Надо кого-то одного, наверное, вернуть. Но опека против того, чтобы детей разлучать. Либо они оба живут у нас, либо оба возвращаются в детский дом, разделять их не разрешено. А мне очень жалко и Сашу, и Дашу. Я не могу сама выбрать, решить что-нибудь. Сейчас то стало все неплохо, в общем: они более-менее слушаются, трудный период позади. Даже в школе учиться стали лучше, учителя их стали хвалить. Я сначала расстраивалась, и прямо даже как-то неудобно было, нехорошо это: сначала взять ребенка, а потом его возвращать. И врачи, и опека в один голос говорят, что у них от этого психологическая травма будет. Но Костик меня убедил, что все не так страшно. Они почти полтора года с нами прожили, это ведь лучше, чем если бы это время они в детдоме провели? Мы о них заботились, кормили, одевали лучше, чем в детском доме. И потом мы же их будем навещать там, заботиться о них.
От истории про приемных детей, судьба которых, по сути, была приравнена этими родителями к судьбе какой-нибудь собачки, которую взяли домой по недоразумению, а теперь опомнились и ищут ей хорошие руки, у Маши перехватило дыхание. На вопрос Наташе о том, где сейчас дети, она получила ответ, что они в санатории – получили путевки от опеки. На один поток в такое учреждение можно съездить совсем бесплатно, если хочешь, чтобы ребенок остался там больше, необходимо доплатить некоторую сумму, меньшую, чем потратили бы обычные родители за своего ребенка. Вот и отдыхают теперь Даша и Саша где-то там, подальше от семьи, решающей их дальнейшую судьбу, уже третий месяц. Наташа с Костиком к ним не ездят, нет. Наташе с такой поздней беременностью и слабым здоровьем беречься надо. А Костик занят же, работа!
Маша, как психолог, прекрасно понимала, как неправильно все происходящее для детской психики, особенно для психики приемных детей, итак недополучивших родительского внимания. Ее мнения, разумеется, по данному вопросу никто не спрашивал. Но в ее памяти вдруг всплыл тот единственный раз, когда родители, замученные переездом с квартиры на квартиру без отрыва от работы, отправили ее в летний лагерь, пытаясь высвободить себе руки для необходимого на новом месте небольшого ремонта. Как плакала она ночами, спрятавшись под казенным одеялом, – чтобы не услышали соседки по комнате и не пожаловались вожатым. Как рвало ее за летним туалетом, после того как воспитатели заставили есть манную кашу с комочками в столовой. От тоски по дому, родителям, аппетита не было совсем, а правило было общим: съедать все, на мойку сдавать только пустые тарелки.
Жалко ли мне Сашу с Дашей? Конечно, жалко. Я же к ним привязалась. Но что поделаешь? Костя прав. Мы не потянем троих детей. И я не справлюсь, это точно. Они хорошие дети, их кто-нибудь обязательно потом возьмет. Если честно, мне нельзя сейчас это обсуждать. Мой врач говорит, что я должна думать только обо всем позитивном, иначе мои негативные эмоции передадутся через плаценту ребенку и это ему повредит. Так что давайте о чем-нибудь другом, ладно?
Считаю ли я нашу семью счастливой? Да, конечно, считаю. Мне никого другого, кроме Кости, не нужно. Я совсем не жалею, что вышла за него замуж. Он совсем как мои родители: знает, как нужно, как правильно и как для меня будет лучше. Он строгий, но очень справедливый. Даже если я с его решениями сначала не согласна, потом все-таки понимаю, что он был прав. Это, знаете, очень удобно. Я очень страдала в молодости от всех этих «с одной стороны, с другой стороны», головные боли напряжения, доктор говорил, плохой сон, эмоциональные срывы... Вы себе даже не представляете, как это утомительно! А теперь все как нельзя лучше устроилось. Тем более, что русский народ не дурак, не зря пословицу выдумал: «Муж и жена – одна сатана».
Потом, понимаете…. Я так долго ждала Костю, перед тем как мы встретились, я уже успела отчаяться и начала свыкаться с мыслью, что буду заплесневелой старой девой. А тут благодаря моим родителям и вам такое счастье! И теперь у меня настоящая семья и даже скоро родится наш общий ребенок. Больше всего я боюсь потерять семью! Мне часто снится сон, что я проснулась – а у меня никого нет, я одна. Все куда-то делись – родители, муж, и я даже уже не беременна. И я понимаю, что Господь у меня всех отобрал за мои грехи. Костик говорит, что я в такие ночи кричу.
Мне кажется очень важным, для того чтобы семья была счастливой, как можно меньше думать о себе. Мой папа говорит, что все беды современного общества от того, что по телевидению и в печати стали рекламировать совсем другие, чем раньше, в советские времена, установки. Типа того, что надо много думать о своих желаниях, заботиться о себе в первую очередь, а к окружающим относиться по принципу «и пусть весь мир отдохнет». Папа, я считаю, прав. Я стараюсь думать прежде всего о своем муже, о своем будущем ребенке, а потом уже о себе и всех остальных. Иногда это очень непросто. Но себя надо заставлять. Любовь – это не какое-то там удовольствие, оргазмы-букеты-бриллианты, а большой труд и постоянные жертвы. Каждая женщина должна об этом помнить.
Мне иногда хочется понять, любит ли меня Костя. В такие моменты мне очень тревожно. Но в чужую же голову не залезешь, не поковыряешься там. Он красивый, успешный мужчина. Мог бы легко себе другую жену найти. А живет со мной. Значит, любит. Иначе зачем бы это ему было нужно? Я стараюсь гнать от себя глупые мысли. Оказывается, я ревнивая, а раньше и не подозревала о таком своем качестве. Но это все от того, что я боюсь его потерять.
Когда-то давно, в женском журнале Маше попалась статья редактора про любовь глазами женщин. Особенно ей запомнилась финальная фраза: «Девушки, дай вам бог любви той, которую вы заслуживаете!». Не большой, не искренней, ни пламенной и ни с первого взгляда – той, которую вы заслуживаете. Вот сейчас, кажется, угол зрения на предмет у Маши начал меняться: счастливая любовь, кажется, это любовь по правильному шаблону. У каждой из нас он свой. Свое, как говорится, представление о прекрасном. Вот, оказывается, что желать надо: чтобы шаблоны совпали…
Есть такая расхожая фраза: «Мужчина ведет себя с женщиной так, как она ему позволяет». Сейчас Маша вдруг поняла, какая это глобальная неправда. Мужчина ведет себя с женщиной так, как ему позволяют воспитание и уровень его развития. А за женщиной остается выбор, принимать это или нет.
* * *
Илья ехал на дачу к друзьям в раздраженном расположении духа. Утром, за семейным завтраком, речь в очередной раз зашла о его холостом статусе. Не то чтобы это делалось бестактно, нет. Его родители были слишком хорошо воспитаны для этого, всего лишь высказывали свое некоторое неудовольствие и беспокойство по этому поводу, делая это очень аккуратно, бережно и уважительно. Но все-таки высказывали, сегодня был раз эдак шестьсот семьдесят восьмой. И это Илью ужасно раздражало.
Сначала он пытался объяснять им рационально и последовательно, что вопрос женитьбы имеет смысл обсуждать не просто потому, что возраст подошел, и значит, пора, а лишь в случае большой любви. Таковой в его жизни пока не наблюдается. Да, конечно, брак надо заключать с подключением разума тоже. Да, в идеале хотелось бы по любви и по расчету в равных долях. Но все-таки любовь для него в данном случае первична. А ее нет, это факт. На что мама возражала: если мужчина к сорока годам такую любовь не встретил, то это явное свидетельство его капризности, излишней переборчивости и завышенных ожиданий. И это их с папой сильно беспокоит. Не может не беспокоить. И мозгам пора бы уже давать приоритет. Пора уже. Даже больше, чем пора!
Потом был период, когда Илья отшучивался, как только всплывала эта тема, что, дескать, не берут его бабы. Что поделать? И рад бы, так сказать, в рай, да грехи не пускают. Что в переводе означало: «рад бы жениться, да не глянусь никому». Эта стратегия тоже оказалась неверной. Именно в такой момент родителям напрочь отказывало чувство юмора, и они начинали беспокойно задавать вопросы, детализирующие сложившуюся ситуацию: кто не берет? что при этом говорят? что именно в Илье не устраивает? может быть, сынок, ты приведешь к нам эту девушку, и мы ее переубедим? А-а-а-а-а, да что ж такое-то!!! Короче, пришлось и от этого аргумента отказаться, потому как желаемого эффекта он не давал.
Теперь он старался родителей просто успокоить. Ну, например, пояснением, что он – мужчина, а мужская молодость длится куда дольше женской. Детей ему, в конце концов, не рожать, а только участвовать в начале этого процесса, и ограничения по возрасту тут куда мягче. Что он вовсе не убежденный холостяк, не гей, не женоненавистник, не маньяк. Хотя два последних «не», кажется, про одно и то же, потому как с чего бы нормальному мужику ненавидеть всех женщин скопом? Что просто вот так получилось, и он надеется, что когда-нибудь получится иначе. Местами даже забавно получалось. Родители ему подсовывали статью из интернета на тему «Чем старше мужчина – тем хуже качество его спермы». А он им отвечал цитатой из Книги рекордов Гиннесса, где рассказывалось про индийца Рамджита Раджава – самого старого отца на планете, последний ребенок которого родился, когда Рамджиту исполнилось девяносто шесть лет. Мама закатывала глаза, отец хохотал и кричал, хлопая себя по коленям: «Один – один! Мать, я тебе давно уже говорю: оставь мужика в покое!». В общем, родительское беспокойство не сильно убывало, и с ним – исчезало и спокойствие их сына.
Илья понимал, что основная часть треволнений родителей связана не с отсутствием у него на безымянном пальце правой руки кольца и не с чистой страницей в паспорте, не с отсутствием за праздничным столом какой-нибудь симпатичной брюнетки или блондинки, а с естественным желанием пожилых людей иметь внуков. Он не раз совсем было уж собирался рассказать им про Карину и про Марьяну и каждый раз отступал: понимал, что родители захотят увидеться с внучкой, а от него это потребует слишком больших усилий и жизненных перемен. Ни к чему такому Илья был совершенно не готов. Так что каждый раз он это свое намерение заталкивал подальше и сохранял статус-кво.
В принципе, нельзя сказать, что отсутствие у него семьи не беспокоило самого Илью. И вопрос был вовсе не в спокойствии любимых родителей. В целом, он уже привык к этим вопросам. Ведь с неприятными реакциями на те или иные разговоры как дело обстоит? Сначала место, по которому бьют раз за разом, воспаляется, припухает и болит. А потом наступает либо острая фаза процесса («разорвалось и всех обрызгало»), либо это место омозоливается и реагировать перестает. У Ильи процесс развивался по второму сценарию.
Мальчик он был довольно взрослый и за прожитое немалое количество лет уже прочно утвердился в статусе холостяка. В своем внутреннем монологе на эту тему Илья пришел к выводу, что доверять в этом вопросе ему надо своей интуиции, чутью, которое есть у любого человека, с мало-мальски развитым внутренним миром. Этот вывод его очень успокоил, победил тезис «вот встречу женщину, предназначенную мне, и сразу это пойму». Как поймет, по каким признакам, кто именно ему нужен, а кто не подойдет ни за что – так подробно он проблему не разбирал. И неинтересно, и мотивации не было: он не особенно страдал от своего одиночества. Тем более сильно его раздражало беспокойство родителей по этому поводу.
Личная жизнь, кстати, на текущий момент у Ильи тоже была, просто родители об этом не знали. Ирина была совсем молоденькой – студентка, приезжая из провинции. С Ильей они познакомились случайно, как раз во время тех поездок к Робокопу на электричке. Поднимались вместе по лестнице внутри перехода от платформы к зданию вокзала. Она зацепилась каблуком за металлический уголок на ступеньке, начала падать, Илья ее подхватил. Разговорились, он ее проводил, спросил телефон. Видно было, что и он девушке понравился, она ждала этого вопроса.
Роман их был робким, вернее сказать вяловатым и не слишком ровным. С одной стороны, Ире льстило внимание взрослого мужчины, умного, состоявшегося москвича. С приличными свиданиями, с цветами, с посещениями хороших ресторанов, интересных концертов или театральных премьер. С другой – слишком он был для нее взрослым. Ее однокурсницы и однокурсники проводили время в ночных клубах, на родительских дачах, устраивая там веселые оргии соответственно возрасту, слушали другую музыку, не ту, что звучала у Ильи в машине, читали другие книги. Короче, налицо был некоторый конфликт поколений. Но пусть и пунктирно, а роман у них все-таки теплился.
В этот раз Ира тоже была приглашена на дачу друзей Ильи в качестве его девушки. Суббота прошла в приятном расслаблении и очень быстро. Рано утром Ира собралась уезжать назад в Москву: в понедельник у нее был важный экзамен, девушке надо было готовиться. Илья же, проводив Иру, вернулся к остальной компании. Впереди был еще целый выходной, погода стояла отменная, и куда приятнее было провести время на комфортабельной даче, нежели торчать в душном городе.
Большая часть гостей еще спала: накануне засиделись на веранде допоздна, да и спешить было некуда – так хорошо спится на природе! Поэтому во дворе были пока только Илья с Артемом, наслаждающиеся первой чашкой утреннего кофе, и Валентина, жена одного из их приятелей, с младшим пятилетним сыном,  вскочившим ни свет, ни заря и разбудившим мать. Так что теперь Валентина отрабатывала свой материнский долг, раскачивая качели с ребенком, в полудреме привалившись к березе, стоявшей рядом, и в разговоре участвовать никак не могла.
Кофе был вкусным, свежезаваренным, к нему нашлись и приготовленные накануне женой Артема сырники из аппетитного фермерского творога. Солнце нежарко светило сквозь ажур листвы, легкий ветерок, пение птиц, запахи цветущих клумб - отличное подмосковное утро. И разговор шел ленивый, неспешный, под стать приятному и неспешному утру.
Сначала обсудили по очереди новости: кто и на что сменил работу, машины – свои и знакомых. Обо всем и ни о чем, без пристрастия и излишеств – утреннее состояние сонного разума к этому не располагало. Наконец речь зашла про Ирину.
– Это твоя новая девушка? – осторожно поинтересовался Артем. – Серьезные планы на нее или так, заполнение пустого пространства? Извини, если лезу не в свое дело.
– Да ладно, – миролюбиво разрешил развивать эту тему Илья. – Мы с тобой слишком хорошо и давно друг друга знаем, чтобы шарахаться от личных тем. По поводу Иры – не решил пока, мы очень недолго встречаемся. Хорошая девчонка, симпатичная, неглупая. Пока это все, что я могу сказать.
– Ты знаешь, мне всегда было интересно спросить мужиков, которые с молодыми девчонками встречаются. Не для просто пару часов в кровати покувыркаться, а именно вот чтобы встречаться, – глядя на Илью с веселым прищуром, завел разговор Артем.
– Ну вот тебе я, спрашивай, – поддержал тему Илья.
– О чем вы с ними трахаетесь?
– Чего-о? – не понял вопроса Илья.
– Трахаетесь вы с ними, говорю, о чем? В том смысле, что… Вот вы переспали, все супер! Молодое тело, молодой задор, все такое – это я понимаю. А дальше? Надо же как-то мало-мальски разговор поддержать. А о чем с ними разговаривать? Они – совсем другое поколение. Они же как инопланетяне, разве только выглядят похожими на нас, – начал расшифровывать свой вопрос Артем. – Поколение, воспитанное гаджетами, клипами и ЕГЭ. У меня на работе пара стажеров таких прикреплены ко мне, так я, кроме работы, с ними ни о чем не разговариваю – это просто невозможно. Еще пара поколений – и они уже разговаривать будут на совсем другом русском языке. Мы их понимать перестанем. Ты вот только представь себе: они ведь грамоте учились уже с интернетом, а не с азбукой, «мама мыла раму», причем не абы каким, а уже высокоскоростным. Родились, так сказать, с серебряным интернетом во рту. И с айфоном в руках, ну или на крайний случай с другим каким гаджетом.
Тема была интересная, но Илья все-таки ее свернул: ему нечего было ответить Артему. Тот и не настаивал: лень, да и не принято у них в компании слишком глубоко и активно лезть в личную жизнь друг друга. Но мысль самого Ильи за эти слова зацепилась.
По дороге домой он продолжал раздумывать над темой. Ведь и правда они с Ирой толком не разговаривают. Секс, совместные прогулки или посиделки где-то. Пока Илья ведет машину или изучает меню, Ира поглощена телефоном, размером в две ее ладошки. Самое страшное для нее – это если он вдруг разрядится. Поэтому в подарок себе она первым делом попросила внешнюю зарядку для своего «яблочного».
Илья как-то раньше, до разговора с Артемом, не задумывался на эту тему. Он сразу, еще с момента знакомства, особо серьезных видов на Иру не имел. Может, поэтому и домой не приводил, а то родители обрадовались бы, конечно. Веселая молодая девчонка, он сам себя с ней моложе ощущает. Нетребовательная, некапризная, легкая. Такая же почти, как его Мимино: дворняжистая и без претензий, всеядная и всем довольная. Ее все устраивает, его тоже – что еще надо-то? Дружит он с мужиками обычно. «Наверное, с женщинами тоже можно дружить, как говорят нам кино и литература, – размышлял Илья, – но у меня такого в жизни никогда не было. А так-то да, пожалуй, прав Артем, трахаться с ней действительно не о чем».
Следом мысли его перескочили на Машу. Вообще, он терпеть не мог сравнивать людей между собой, особенно женщин и особенно тех, которые ему нравились. Как-то коробило его от этого, виделось в таком сравнении нечто потребительское, оскорбительное. Но тут мысли сами на это сравнение соскользнули, когда именно и как – он не успел отследить.
Какая Маша все-таки невероятная! Как деликатно помогла ему с Мимино в ветклинике! Он ни за что не решился бы попросить ее о помощи. Ситуация была для него слишком дискомфортной. Она интуитивно поняла это и предложила помощь сама. И как щедро ее природа оделила! И мозги, и душа, и красота – всего отпущено вдоволь. Она совсем другая, не такая, как те женщины, что нравились Илье раньше, не «холодная красавица тире стерва». Может, это знак какой-то? Надо найти повод встретиться с ней еще раз. Что-то подсказывало Илье, что Маша не будет против.
* * *
Маша тем временем прослушивала через наушники монолог Константина, мужа Наташи. Надо было бы уже доработать и свести первое интервью в общий текст. Но он в руки пока не давался, мысли разбегались.
Меня зовут Константин, лучше все же называйте меня Константин Филиппович. Мне сорок пять лет, в браке с Натальей Ивановной мы уже четыре года.
У нас двое детей, они приемные. И скоро будет свой, родной. История с нашими приемными детьми на самом деле очень поучительна для других семей. Я вам сейчас ее расскажу, вам наверняка пригодится.
У Наташи долго не было детей. Ну, как долго – три года. Врачи говорили, что проблем со здоровьем нет ни у нее, ни у меня, просто надо подождать. Но вы же, женщины, какие? Вам нужно все быстро, сразу. Вот она вбила себе в голову, что нам нужно взять приемных детей. Ну, я живой человек, жалостливый. Увидел несчастных детей – душа дрогнула. Теперь понимаю: зря дрогнула и зря мы все это затеяли.
Понимаете, хоть нам и говорили в ШПР, в школе приемных родителей, что дети все хорошие, а дальше – как воспитаешь, я в это не верю. Гены, как говорится, пальцем не раздавишь. Я как увидел, что Саша в постели онанирует, сразу понял: вот оно, генетическое! Мать-то его проституткой и наркоманкой была, от случайного клиента залетела. Вот наследственное и полезло! Наташка меня к психологу детскому таскала, тот мне что-то втолковывал, что такое поведение к сексу не имеет отношения. Но я им не верю, им лишь бы очередного сироту с рук сбыть.
А девочка, Дашка-то? Вам Наташа говорила? Это ж сумасшедшая какая-то, всю себя изранила! А если завтра она на нас переключится? Мы ночью, например, спать будем, а она с топором в спальню нагрянет? Не-е-ет, увольте, я не хочу за чужие грехи отвечать.
Я ведь почему на приемных-то согласился? Во-первых, дрогнул, слабину дал из-за Наташиных уговоров, во-вторых, она мне всю голову продолбила, что примета такая есть: взял чужих – и своих Бог даст. Ну, не знаю, Бог или не Бог, но сбылась примета, забеременела она. Но вы тоже поймите, куда нам три маленьких ребенка? Наташка – она слабенькая здоровьем. То бессонница у нее, то истерика, то голова болит. Анекдот, кстати, знаете? Женщина дает объявление в газету: «Молодая красивая с деньгами и образованием. Стану вам отличной женой. Голова не болит». Гы-ы-ы!
«Вот вроде человек с выраженными лидерскими качествами, – думала Маша, слушая рассказ Константина, – претендует на положение эдакого домостроевского мужика, мужа с большой буквы «М». Но как отвечать за принятое решение – «поддался на уговоры», «дал слабину». Типа виноват, конечно, но не совсем. А кто виноват? А ответ как в мультике: «Не будем называть кто, хотя все знают, что это был Слоненок». Какое это прямо «фу» трудновыносимое!
Главное – держать лицо. Он не должен понимать, какие у меня эмоции от его рассказа. Иначе я не интервьюер, – думала Маша, когда слушала Константина.– а, как говорит Геля в таких случаях, хэ зэ шо».
Наташка вся больная, я прям даже не ожидал. Родители-то ее, стервецы какие: не предупреждали меня об этом, им, как оказалось, лишь бы ее с рук сбыть. А мне когда детьми заниматься? Я работаю, я – единственный кормилец в семье. Не Наташка же с ее жалкими архивными копейками, нас кормить станет. Мне карьеру надо делать. Я с утра до вечера на работе. Прихожу – дома мне отдохнуть надо, в покое. А тут такая канитель, что отдыхом и не пахнет. Я на такое не подписывался!
Сначала-то я терпел, думал, ну время пройдет – все как-то устаканится. Ан нет: смотрю, чем дальше – тем хуже. То одно, то другое. То дети орут: подрались, игрушку не поделили. Кой черт драться? Там у каждого игрушек горы. Нет – орут, визжат, сцепились. То болеют – из школы заразу принесли. Ну и, конечно, я вслед за ними – это ж вирус. А мне болеть никак нельзя, я работаю в частной компании, там такого не любят! То к ним одноклассники пришли, вот это вообще дурдом был: полный коридор детской обуви, шум, гам, топот, хохот. А мне нужен покой, мне с утра на работу!
В общем, когда Наташка забеременела, я вопрос ребром поставил: давай отдавать этих обратно, или уж хоть одного. А тут опека начала палки в колеса нам ставить. Бездельники, дармоеды! На мои налоги живут и мне же еще условия ставят! Ну ничего, я на них жалобу написал и разослал всюду: и на горячую линию президента, и на телевидение. Попляшут они у меня еще!
Счастлив ли я в браке? Какие-то вы вопросы странные задаете. Люди не за этим женятся. Долго счастливы одни идиоты. У них проблем нет, они только ходят туда-сюда счастливые, слюну себе на грудь роняют и улыбаются. У нормальных людей критерии другие.
Какие критерии? Да практические, а не вот эти вот сопливые – про счастье. Доволен ли я супругой, оправдались ли мои ожидания на брак, планирую ли я далее разводиться или буду продолжать с ней жить. Вот это нормальные критерии. А ваше это «счастье-несчастье» – это по-детски, по-книжному и вообще ни о чем.
Вот с точки зрения моих персональных критериев, дело обстоит примерно на четыре с минусом или на три с плюсом. Но терпимо. Наташа поддается постепенно перевоспитанию, так что со временем оценка, думаю, будет выше. Здоровье вот только ее, нервы эти… Тут, конечно, будет сложнее, это не поправишь. Но при соблюдении дисциплины и определенных требований к условиям совместного проживания – с пивком потянет, как мой друг говорит, гы-ы-ы!
Вы, может, думаете, что я жестокий человек, злой. Это не так. Может, жесткий, да. Но не злой и жестокости у меня нету. Вы вот, например, знаете, что я содержу Наташиных родителей? Сама она слишком мало зарабатывает, тем более на полставки давно ушла. Там не деньги – там слезы. Брат ее вообще от помощи родителям откосил. Уехал давным-давно по распределению куда-то в Якутию, да так там и осел. И пофиг ему, что на пенсию тут больно не проживешь, особенно если старики больные и лекарства нужны. Зарабатываю на всю эту веселую ватагу: дети, Наташа, ее родители – я один. Да и моя мать еще жива, я у нее один, ей тоже помогать надо. Так что если мне мешать, отдохнуть не давать, так я упаду прямо в борозде. И вся эта компания зубы на полку с голодухи положит. О кормильце заботиться надо, я считаю, это нормально.
Почему брачное агентство? Да не везет мне всю жизнь с бабами. Сам сколько ни знакомился, на улице там или друзья подгоняли кого, – то дура, то стерва, то проститутка. Нету у меня специального мужского везения на этот счет. А у меня компания консервативная, там холостому трудно сделать карьеру. Начинают косо смотреть: не пидор ли какой? Руководство у нас православное, они новомодного либерализма не переносят – сразу на выход. Не жениться же на первой попавшейся из-за этого. А тут все-таки научный подход.
Я вас, Маша, помню. Вы со мной поговорили, все мои запросы выслушали и несколько анкет мне дали. Не помню уже сейчас, три или четыре.
Наташа подошла больше всех. У остальных какие-то дефекты были. Одна сирота круглая, из детдома. Мне такого не надо. Почему не надо? Да все просто. Во-первых, я хочу в дом к невесте прийти и осмотреться. Ведь в какой семье она сама жила – так и свою семью будет строить, я читал про семейные сценарии в интернете, когда к браку готовился. А у сироты куда идти-то? Что у нее за пример был перед глазами, колхоз детдомовский? Потом, во-вторых, генетика, в плане болячек наследственных. У детдомовской невесты откуда наследственность известна? Я фильм смотрел, давно, название уже не помню. Там мужчина вот так вот на круглой сироте женился, а она через два года возьми да исчезни. И подозрение пало на него. И его чуть не посадили, адвокат помог. А потом оказалось, что она шизофренией заболела, шла на работу да по дороге с ума и сошла. И отправилась путешествовать по стране автостопом. Американский фильм, там у них с этим проще. Вот оно мне надо, такое будущее?
Короче, в плане денег я, конечно, лоханулся. Хотелось бы с приданым невесту. Но с приданым – они все гонористые, через губу не переплюнут, диктуют свои желания, в женихах, как в сору, роются. Мне такая невеста не нужна, нет. Так что я лучше возьму бедную, но смирную.
Жалко, конечно, Наташку. Очень уж она тонкой нервной организации женщина, прям все нервы наружу. С виду вроде обычная, вы и не подумаете ничего. А я же вижу: душа у нее хрупкая, как молодой воробушек. Чуть ее кто обидит, расстроит – она плачет, трясется, ночей не спит. И меня любит очень. И я к ней уже очень привязался. Денег я сам заработаю, авось проживем.
У нас знаете, какая с ней связь сильная? У-у, я раньше думал, такого не бывает. Мы, когда поженились-то, не особо при деньгах были. Я отпуск взял тогда, палатку у друга одолжил, и мы поехали с ней на Селигер на неделю, вроде как в свадебное путешествие. Там с парой еще одной подружились, Марк и Нина. Выпили с вечера изрядно, девки наши спать ушли. Марк тоже у костра задремал. А я решил ополоснуться в озере, освежиться, видимо, перебрал. Зашел в воду, голова закружилась, и я прямо в воду и упал. Не Наташа – так бы и утонул, затянуло бы меня на глубину. Она как-то поняла, услышала или почувствовала, хрен его знает, что и как. Плавать не умела, воды боялась – до оторопи, на Селигер-то мы из-за меня поехали, я рыбалку люблю. А вот меня спасать кинулась, с глубины уже вытащила и откачала. Я потом к ней с вопросами приставал: как так-то, Наташ, ты ж ни нырять, ни плавать не умеешь, как ты меня спасла-то? А она не помнит ничего, переволновалась очень. Но факт остается фактом: спасла!
Братец-то ее ведь почему пропал? Сначала объявлялся, как мы поженились. Ему тут контакты были нужны: он в Якутии охотник, пушного зверя добывает. Если там продавать – копейки заработает, скупка у них жестко действует. А здесь дороже, аукционы всякие, но с каждой шкуркой не наездишься. Вот ему и нужен был человек, чтобы здесь со сбытом помогал. Он приехал на месяц сюда – поосмотреться, канал поставки настроить. И мы уже почти договорились с ним о сотрудничестве. И тут этот якутский черт нажрался да как начал гонять Наташку и родителей ее! Они как раз к нам в гости приехали с сыночком своим блудным повидаться.
Я с работы прихожу – а тут битва за Сталинград, как в «танчиках»! Мишка нажрался и гоняет всех с пьяным ревом. Одичал там у себя в тайге-то! Наташка моя в ванне закрылась от него, родители их на кухне сидят, дрожат, доберется он до них или нет. Пришлось накостылять по шее идиоту да выкинуть его. В моем доме родню мою обижать не позволю. Жаль, конечно, что все так получилось. Там с пушнины куш хороший мог бы быть. Но у меня понятия: женщину мою, стариков трогать не смей!
Меня же бабка воспитывала. Мать появилась уже когда я подростком был. Как отца не стало – она на Север подалась, за длинным рублем да за новым мужем. Про деньги не знаю, кажется, слала она чего-то на меня бабке, не вникал, бабка вроде не жаловалась. А с мужем ничего не вышло. Так одна и вернулась. Здоровье там оставила, половины зубов во рту не было, когда приехала – нелегкая там жизнь. Да и у кого она легкая, что тогда, что сейчас?
Так вот, бабка меня жестко воспитывала. Но правильно, я считаю. Очень она волновалась, что с пацаном не справится, что пойду я по кривой дорожке, как многие из моего класса да со двора. Мать меня перед отъездом хотела в интернат сдать, но бабка отбила. В ноги матери упала, голосила, все деньги, что на смерть себе копила, ей отдала – только чтобы она меня ей оставила, государству не сдавала. Любила меня очень, и я ее любил. Поэтому чуть что не так – она меня лупила дедовским армейским ремнем с бляхой, пока рука не устанет. Я выл, орал, из дому убегал. А теперь вот спасибо ей говорю за воспитание.
Раньше ж такого не было, что чуть ребенку подзатыльник – тут же опека на пороге и ребенка изымают. А люди были лучше, да. Вот и рассуди, полезно оно, физическое воздействие, или нет. Она и в Бога у меня верила, и меня в церкву водила, и посты держала положенные, и молитвы все знала. Я и сейчас «Богородице Дево, радуйся» и «Отче наш» – наизусть, хоть ночью разбуди. Помню я, как баловаться начинаю – она меня на горох, и в угол под иконы, и молитвослов в руки – читать. Наказывала, значит, так. Чтобы я постоял, почитал и ума набрался. Вот благодаря бабке и вырос нормальным человеком.
Какой крутой замес! Тут тебе и православие, и «в угол на горох», и сиротство при неблагополучной матери… Как жаль людей на самом деле! Сколько несчастных детей вокруг, из которых потом вырастают несчастные взрослые, делающие несчастными других взрослых и детей!
Вообще, ощущение от первого интервью у Маши было как от пощечины. Нет, она, конечно, ожидала, что некоторые участники опроса будут вызывать у нее неоднозначную реакцию, что будут попадаться спорные и неоднозначные жизненные истории. Но тут не просто «сложно и неоднозначно», у нее ощущение полной опрокинутости, ошеломления – до перехваченного дыхания. И хочется одновременно пожалеть, помочь, обругать и убежать.
* * *
Маша только и успела, приехав домой, переодеться и налить себе чаю, как зазвонил мобильный.
– Маш, я тут неподалеку от тебя. Можно зайти?
Григорий. И кажется, не слишком трезв. Вот так номер! Что ему надо-то?
– Ну, заходи, конечно.
Пока он позвонил в дверь, Маша успела из своей старой, но любимой, пижамы переодеться назад в приличное – джинсы и майку. Что ж у него случилось-то, что вот так вот – на ночь глядя, без предупреждения?
Григорий появился на пороге с тортом и бутылкой вина. Маша посмотрела на торт: судя по состоянию коробки, она пережила как минимум пару падений по пути от прилавка до ее квартиры. И, судя по состоянию самого Григория и его одежды, падали они вместе.
– Ну ты хорош! Проходи на кухню, я тебе кофе сварю. Что случилось-то?
Григорий качнул головой. Амплитуда размаха была слишком велика для его состояния и на возвратном движении сдернула с места все его тело, впечатав его в дверцу коридорного шкафа-купе. От удара сверху упали коньки, прямо Григорию на голову. Слава богу, не лезвиями приземлились, а то быть беде! Грохот был такой, что Пиксель, вышедшая было из комнаты посмотреть на своего крестного, с пробуксовкой слиняла прятаться под кровать. Григорий в ответ на удар повел рукою перед собой, жестом сеятеля, и как ни в чем ни бывало со словами «А вот этого не надо!», потом проследовал на кухню.
– Дай голову посмотрю. С ума сошел! Пьянющий такой! Шел бы домой, на фига по гостям шляться в таком состоянии? – принялась ругаться Маша.
– Голова у меня на месте, ты не волнуйся. Просто ноги-руки плохо слушаются. Таковы особенности употребленного напитка, – заверил ее Григорий.
Чего именно касались его заверения – головы после коньков или сознания в целом, не поддавшегося алкогольным парам, – бог весть, Маша решила не уточнять.
Наконец, голова была осмотрена (удивительно, даже шишки не осталось!), кофе сварен и разлит по «гостевым» чашкам. Маша села напротив Григория. Торт она открывать не стала, только чуть заглянула внутрь коробки: он так размазался по упаковке, будто внутри произошел взрыв. Снимать крышку было страшно. Да и зачем торт на ночь? Ей не надо, Григорий про него и не вспомнил, видимо, купил из приличия в супермаркете на первом этаже Машиного дома.
– Я тебя слушаю, гость, – насмешливо сказала Маша, усевшись поудобнее. – Начни с того, по какому поводу такое веселье? Будний день вроде. Чего вдруг ты … э-э-э… так принял крепко?
Григорий посмотрел на Машу насуплено, икнул, прикрыв рот рукой, и ответил:
– Для смелости.
– И зачем же тебе смелость нужна?
– Чтобы с тобой поговорить.
– Боюсь подумать о чем, – продолжала веселиться Маша. Григорий же был абсолютно серьезен и даже, кажется, несколько угрюм.
– Чтобы поговорить. Чтобы собраться и поговорить. Чтобы дойти, собраться и поговорить. И по дороге не передумать, – каждую фразу Григорий сопровождал ударом кулака по столу. Чашки подпрыгивали. В комнате тоскливо заорала Пиксель, решила, наверное, что хозяйку убивают на кухне, пора звать на помощь.
– Гриша, милый, спокойней, – урезонила гостя Маша. – И ближе к теме. С преамбулой понятно примерно. Ты выпил, чтобы собрать волю в кулак и со мною поговорить. Это я поняла. Давай так. Ты перестаешь стучать кулаками. Во-первых, Пиксели страшно, ты мне кошку заикой сделаешь, во-вторых, у меня немного болит голова, на улице, похоже, погода меняется. И эти молодецкие удары прямо где-то аж в затылке отдаются. Меньше экспрессии, камрад, и больше сути. Итак?
– Я, Машка, тебя люблю! И желаю на тебе жениться! – выпалил Григорий. Последнее слово прозвучало аж фальцетом, настолько он был напряжен.
Маша, мягко говоря, удивилась. Нет, не удивилась – обалдела. Ошалела, офигела и охренела, вот как-то так будет точнее. Они были знакомы много лет, будучи формально начальницей и подчиненным, общались абсолютно демократично. Григорий, пришедший в агентство курьером, фактически был и сисадмином, и офис-менеджером, и разнообразной мужской силой в маленьком девичьем коллективе. Так что ее удивление было вызвано вовсе не тем, как это курьер в любви директору признается. Это как раз ее не смущало.
Смущало то, что было это признание совершенно неожиданным. Ничто, как говорится, не предвещало. Внимательная и тонкая натура, Маша обычно улавливала флюиды симпатии от мужчин, которые положили на нее глаз. А тут – ну ничего, никогда и ни разу. Что это, интересно, с Григорием стряслось? Они давно и ровно приятельствовали, без подключения к этим чистым и простым отношениям сексуального подтекста. А тут вдруг на тебе – «люблю», «жениться»!
– Гриш, ну, колись уже, что случилось, откуда такие страсти африканские, – приступила она к допросу. – Да еще и жениться готов. Ты же вроде у нас убежденный холостяк? Что такое вдруг случилось?
Пытать Гришу пришлось долго. В конце концов выяснилось следующее. Гриша был дома у Гели и Гены. Те сменили провайдера домашнего интернета и что-то там у них не ладилось, техподдержка тупила, а на Григория в этом смысле всегда можно положиться. Пока он возился с техникой, слово за слово, разговорились с Гелей о жизни вообще и о Маше в частности. И Геля рассказала Грише, что Маша смертельно больна, может, ей жить-то осталось всего ничего. И вот помрет она старой девой, что грустно и обидно и Машей совершенно незаслуженно.
У Григория внутри все смешалось: его хорошее, дружеское отношение к Маше, даже легкая влюбленность, оказывается, когда-то присутствовала, и жалость, и острое чувство уходящего времени. Сутки-другие брожения этой адской смеси – и вот, получите и распишитесь! Он решил пожертвовать собой ради друга, в смысле подруги и коллеги. Мало ли какие помощь и поддержка нужны умирающему человеку! А ему не жалко, он готов, хоть прям сейчас!
За пятнадцать минут Гриша был успокоен, чуть-чуть протрезвлен с помощью кофе, убежден в том, что жениться ему точно не надо (видно было, что последним он не очень огорчен, перепросил только с надеждой: «Точно-точно не надо?»), и выпровожен из квартиры в сторону собственного дома.
Закрыв за ним дверь, Маша вернулась на кухню к своим чашкам (теперь уже можно было выбирать, чай допивать остывший или кофе), села и задумалась.
Поступок Гели привел ее, мягко говоря, в недоумение. Во-первых, зачем обсуждать Машины проблемы со здоровьем с посторонними людьми, пусть и хорошо знакомыми? Это неприятно и неправильно, это очень приватная тема. Во-вторых, зачем обсуждать их ТАК? Происхождение опухоли еще совершенно непонятно, ни для Маши, ни для врачей. Ей только еще предстоит все узнать. А тут ее, оказывается, уже практически хоронят. Ничего себе, подруга называется!
Было острое желание позвонить Геле прямо сейчас и поговорить с ней о произошедшем. Но, глянув на часы, Маша себя остановила: там же дети, и, судя по времени, как раз сейчас Геля их укладывает спать. Не стоит беспокоить. Может, и к лучшему, что придется разговор отложить: Маше нужно успокоиться. Потому что она, честно говоря, очень разозлилась и прямо сейчас способна просто наорать на Гелю и бросить трубку. А потом самой будет стыдно за свою вспыльчивость. Хотя лишней обидчивостью Маша не страдала, история эта в ее памяти занозой засела.
Она легла в кровать и попыталась уснуть. Но мысли о визите к Наташе и Константину продолжали лезть ей в голову, мешая успокоиться.
Могла бы она так, как они? Так сильно захотеть детей, что решиться ради этого взять чужих из детского дома? И вообще: могла бы она стать матерью приемным детям? Это такая большая тема, к которой не знаешь, как и подступиться.
Ну, наверное, надо признаться себе, что не так уж она, Маша, и хочет детей. Нет, она, разумеется, не чайлд-фри. И детей она любит. Но нет в ней такой истовой любви, чтобы вот, как Наташа, например, на любые жертвы идти, по монастырям ездить, от врачей не выходить. Смогла бы она полюбить чужого ребенка? Наверное, да.
Для нее оказалось новостью, какой может быть тяжелой адаптация детдомовского ребенка в семье.
Как-то она себе иначе это видела, более пасторально что ли. Ребенок рад, что его забрали в семью, и дома идиллия, пусть и с определенными трудностями, конечно. Здоровье там или какая-нибудь педагогическая запущенность – это естественно. Но то, что рассказывала Наташа о Саше и Даше – для нее, Маши, все-таки за гранью. Пока она точно не готова на такие жертвы.
«Если хорошенько в себе покопаться, – думала она, – у меня всего лишь дефицит любви и тепла, как «на прием», так и «на передачу». И, пожалуй, чем старше становлюсь, тем «на передачу» больше. Вот, нашла, кажется, – встрепенулась Маша. – У меня внутри перепроизводство любви!»
Как всегда, когда ей удавалось саму себя понять и определить то, что ее мучит, пришло чувство удовлетворения, покоя. После этого она быстро уснула. И снова ей приснился сон, теперь, правда, совсем непонятный. Ей снился Грек. Илья то есть, и его кот, смешной Мимино, лишенный яиц с Машиной помощью. Илья и Мимино сидели вместе за столом, пили вино. Мимино, кажется, еще и курил, но тут Маша не уверена, застолье виделось как бы издалека, в странной дымке. Приснились и исчезли.
«Черт знает что, какая только чепуха не приснится!»
* * *
Второе интервью было назначено на выходной день: на рабочей неделе Анна и Слава, вторая выбранная Машей для опроса супружеская пара, времени так и не нашли. Из разговора по телефону выяснилось, что Слава – частный предприниматель, у него сеть маленьких магазинов с торговлей всякой всячиной возле метро, а Анна – топ-менеджер в представительстве известной западной компании в России.
Ехала Маша на метро и снова размышляла над вопросом о том, что это за зверь такой неведомый – счастливые пары. Размышлениям очень мешало её плохое самочувствие: с самого утра у нее тянуло в низу живота. Накатывали панические мысли о том, что, может, она все-таки зря отложила визит к врачам. В конце концов, точного диагноза у нее нет, есть лишь заключение о «новообразовании в области правого яичника, поликистоз». Так-то, в общем, не очень страшно звучит, она в интернете посмотрела. Но мало ли что там на самом деле? Болит же вот у нее живот, и уже не в первый раз.
«Ох, лучше про это не думать, не пугать саму себя. Решила отложить – значит, решила, чего теперь. Лучше про дело подумать».
Вот, например, Гелю с Геной возьмем, если продолжать рассуждать о счастье и гармонии в семейной жизни. Они счастливая пара или нет? Ругаются, разбегаться собираются не реже раза в квартал. Но при этом живут вместе, двое детей, до развода дело не дошло, да уже и не дойдет, наверное, и вроде любят друг друга, правда, непонятною такой для Маши любовью. Так что, похоже, у нее проблемы не только с определением объективных критериев для оценки брака, но даже и самой любовью. «Поговорим о терминах», как начинала свои лекции ее преподавательница по клинической психологии в институте.
Смысла искать какое-либо приемлемое определение любви Маша не видела никакого. Во все времена писатели, ученые и другие специалисты, так или иначе изучавшие духовный мир человека, пытались понять, что это. Если она сейчас в это углубится, то можно не закончить это расследование никогда. А, значит, и здоровьем своим никогда не начать заниматься. 
В свое время, только задумывая эти опросы, Маша планировала учитывать потом, при обобщении материала, такой критерий, как «гармония в паре». Теперь, чем дальше заходит дело, тем больше она понимает, что это вообще какой-то оторванный от жизни параметр. Как, впрочем, и счастье, и любовь. Или, может, не оторванный, а просто неуловимый, неопределимый. Руками, как говорится, не пощупаешь, глазами не увидишь.
Ведь что такое гармония, гармоничные отношения? Как говорила ведущая одного из тренингов по гармонизации семейных отношений, которые Маша во множестве посещала на заре основания их агентства, «гармоничная пара – это женщина и мужчина, которые живут вместе, но при этом остаются сами собой. Им не нужно притворяться друг перед другом, манипулировать, чтобы добиться желаемого. Они ценят и уважают эту открытость». Но и это настолько общие слова, поди измерь те самые уважение и оценку…
Не имея собственного опыта в нормальном замужестве, Маша много думала о гармонии в браке, общаясь с приходящими к ней на консультации парами, выслушивая своих клиентов, когда они формулировали, какого партнера хотят и каких отношений в браке ищут. Никто не остается самим собой, вступая в брак, – все меняются: построение нормальных, крепких отношений неизбежно ведет к поиску компромиссов, то есть, к определенным уступкам с обеих сторон, подавлению тех или иных личных желаний. Не всех, конечно, а только тех, которые противоречат общим интересам пары. Все в отношениях манипулируют друг другом, просто кто-то больше, а кто-то меньше. Иногда эти манипуляции приобретают характер интимной игры для двоих, иногда вообще не ощущаются партнерами как манипуляция. Нет тут четких правил и законов. Главное – быть счастливым. Ну, или уж хотя бы не быть несчастным. Вот такое нехитрое у нее получалось определение гармонии и счастливой пары.
Наверное, здесь важно, насколько добровольно строятся такие отношения и насколько у партнеров есть желание их сохранять и укреплять. И Машины представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, никакой роли не играют. Каждый сам себе в жизни добро и зло прописывает, своими путями к этой цели идет. Этический максимум – десять заповедей, ничего лучше человечество пока так и не придумало.
Который раз Маша гнала от себя мысль о том, что не найдет ответа на поставленный вопрос о смысле жизни и своей работы, только еще больше запутается. Боялась, теряла веру, но продолжала задуманное. Теперь уже, кажется, просто из любопытства.
Наверное, сначала надо представиться? Вы же все записываете. Я – Вячеслав. Мне сорок пять лет, я приезжий, из городка Сельцо в Брянской области. Смешное такое название, да? Сельцо – не село, а вовсе город, шестнадцать с половиной тысяч населения. Давно уже приехал в Москву, лет десять как москвич. В Брянске я кооперативный техникум заканчивал, в Сельце-то нашем только школы, другого нет ничего, никаких институтов. Мечталось, конечно, и о высшем образовании. Но у меня небогатые родители, надо было быстрее начинать зарабатывать, чтобы на шее у них не сидеть. Думал, потом заочно высшее получу, да жизнь закрутила и уже не до диплома стало.
Кем я тут сначала только не работал: и охранником в магазине, и грузчиком на хлебозаводе. И по профессии пытался, я ж товаровед по диплому. Но недолго продержался: сейчас же кругом гипермаркеты, у них там все по-своему настроено, не так, как меня учили. Да я еще до отъезда в Москву решил, что хочу быть бизнесменом, чувствую у себя к этому призвание. Поэтому работать-то по найму работал, но свои бизнес-планы все-таки из виду не упускал.
Ане спасибо, конечно, что смог от мечты к реальности перейти. Вы же понимаете, нужен стартовый капитал, а откуда мне его тогда было взять? Кредит я не тянул. Только и была надежда на удачу. И тут Аня у меня появилась.
Сейчас, конечно, надо бизнес развивать, такое у меня понятие. Маленький он у меня сейчас совсем: ручки, сувениры, газеты-журналы, всякая такая обиходная мелочевка. Три киоска уже около метро, планирую расширяться, само собой. Но сложное это дело, вы же знаете, как в нашей стране относятся к бизнесу? Вся надежда опять на Аню. Она уже давно топ-менеджер, вице-президент российского филиала «Мак-Артур энд Ко», по всему миру компания гремит. Ну и зарабатывает достаточно, чтобы мы могли обходиться без кредитов и всего такого, без долгов, короче.
У нас все в семье традиционно построено. Я – мужчина, а значит, глава семьи. Как скажу – так и будет. Муж, как говорится, голова, а жена – шея. Планы у нас такие: сейчас я покрепче на ноги встану, сможем обходиться без Аниной зарплаты, и она сразу с работы уйдет. Женщина должна дом вести и детей воспитывать, а какие тут дети и какой дом с ее рабочим графиком? Она домой приходит иногда только к полуночи, по выходным частенько приходится работать. Вот и сегодня, видите, на работу вызвали, а ведь суббота, выходной день у всех. Не совмещается это с семейной жизнью никак. И потом я сразу, давно еще решил: моя женщина работать не должна! Она должна вести дом и воспитывать детей!
Я Аню люблю. Сначала-то, когда женились только, я ее очень ревновал. Не верил ей, что она на работе задерживается, думал, что изменяет мне. И даже нанимал частного детектива. Она мне на свадьбу часы дорогие подарила, «Патек Филипп», слышали марку? Так вот, я их продал, а на вырученные деньги детектива нанял. Он за ней неделю следил, и даже разговоры ее по телефону слушал и почту электронную проверял – есть сейчас для этого всякие технические возможности. Чиста она перед мужем, только работает много. Я и успокоился.
Я вообще очень правильный, упорядоченный человек. У меня все должно быть по плану. Вот, например, я сразу, как только в Москву переезжать запланировал, решил, что жену буду искать рациональным путем. Что это значит? Не за любовью бегать, как в кино показывают, а следовать четкому плану. От кино этого один вред: внушают молодым, что любовь – это главное. А потом удивляются, что семей крепких мало, что разводов много, что детей в детских домах с каждым годом меньше не становится. А это ведь все от кино и художественной литературы.
Смотрите, я вам все сейчас быстро объясню. Чему нас учат с экрана? Что любовь – это главное в жизни. Что нет любви – надо расходиться, мужьям жен бросать, а женам – мужей. И уходить от них к тем, с кем у тебя любовь. И что это хорошо и правильно. А это неправильно! Правильно – это долг! Обженился уже когда – не скачи туда-сюда, живи, быт свой строй, добро наживай, детей воспитывай и тоже чувство долга им внушай. Как предки наши испокон веку жили. Тогда и настанет у нас нормальная жизнь, несчастных семей сразу станет меньше. И обществу от этого одна польза: человек настроен на работу, на воспитание детей, а не скачки эти и глупости всякие. Значит, государству от него пользы больше, чем от скакуна какого. Я бы таких крепких людей поощрял, на них страна стоит.
Да, извините, отвлекся. Просто тема эта меня очень занимает, я много про это думаю. У меня ум вообще такой, знаете, глобальный – я все время не про мелкое думаю, а про большие и серьезные вопросы. Государственный, можно сказать, у меня ум. Просто не нужно это нынче никому, все серьезные посты занимаются по знакомству, да по родственным отношениям. Я даже в одной статье читал: главная кадровая проблема нашего общества – ненастроенные социальные лифты. Вон у вас, у москвичей, как? Мы, провинция, для вас – второй сорт. Все только своим и среди своих. Так что понятно кто  в этих лифтах ездит! Извините, да, увлекся я опять.
Так вот, с Аней, значит. Я как в Москву приехал да разобрался, что тут и как работает, что от чего зависит, так сразу решил, что жену буду искать расчетливо и обязательно чтоб москвичку. Сначала сам пытался – чего вам, брачным агентствам, деньги носить? Дело-то несложное, раньше наши предки как-то без вас обходились. Не обижайтесь только, ладно? Решил и прям сразу начал искать.
Получалось у меня плохо. Я анализировал потом почему и понял: не то у меня было окружение. Я ведь вам говорил, что охранником был, грузчиком. Какой там брак по расчету? Ну если только на одинокой продавщице жениться. Правда, была у меня одна женщина, директор магазина. Но ничего у нас с ней не толком вышло. Она со мной переспать-то переспала, но сразу сказала, что мужикам не верит, так что если поженимся, меня прописывать не будет и составит брачный договор. Тоже мне, Анджелина Джоли, договор она составит! Где это у нас на Руси видано такое-то? У мужа с женой все должно быть общее: и постель, и имущество. Куда это приведет-то, если с самого начала такие разговоры начинаются? Так что спать я с ней, конечно, спал некоторое время, но планов серьезных уже на нее не строил.
Помыкался я еще сам, потыркался туда-сюда и решил все же в брачное агентство обратиться. Тем более, что передачу посмотрел про такие организации, про то, что там серьезный подход с учетом всяких новых технологий и даже компьютерных программ. Хозяйка только не дала мне передачу эту досмотреть, она вообще очень противная такая бабка была. Какая хозяйка? А, я ж вам не сказал: я, когда в Москву приехал, у меня на съем отдельного жилья денег не было. Хватало либо на комнату в общежитии, либо в квартире. Сначала хотел в общежитии, вроде как независимости больше, но там страх и ужас: грязь, пьянки и сплошные гастарбайтеры. А вы знаете, какие они к нам страшные болезни везут? Так что решил в квартире снимать.
У бабки снял, удачно так: метро недалеко, на другой общественный транспорт не тратиться, комната хоть и небольшая, но светлая, теплая. Правда, бабка не разрешала мне в комнате есть и готовить – тараканов и мышей боялась. Неудобно это: придешь на кухню, а старая эта карга прям нависает над тобой: не лезешь ли ты в ее солонку, не пачкаешь ли плиту? Соли она пожалела, дура старая, представляете? Сколько той соли одинокому мужику надо! Ну я себя смирял, старался, терпел. В жизни же вообще так: есть плюсы, есть минусы. И бабку эту свою я списал на положенные мне жизненные минусы. Решил, что она мне послана как испытание в жизни, смирению научиться. Так что терпел и смирялся.
«Господи, я ведь его совсем почему-то не помню, – думала Маша, слушая этот рассказ. – Что значит текучка. Кого-то помнишь годы спустя, а кого-то, как вот Славу этого, – вообще не помнишь, как корова языком из памяти слизала. Интересно, он таким занудой всегда был? Как на такого можно было польститься? Соль эта… Поди, воровал-таки у бабки соль, не зря она его на кухне выпасала. Соль копейки стоит, вряд ли из экономии он это делал, из принципа скорее, из обиды – что и так москвичам все, а ему, бедняге, ничего. Вот хоть соли урвать на халяву».
Вы мне двух женщин сразу предложили, по моим критериям, Людмилу и Анну. С Анной я первой познакомился. В принципе, решил сразу, что Анна мне понравилась, хорошая женщина, перспективная. Но к Людмиле тоже пошел пообщаться. Зачем пошел? Я же вам говорил, что стараюсь быть рассудительным и обстоятельным. Я должен был всесторонне изучить вопрос, все варианты рассмотреть и только потом принять решение.
В Анне мне не очень тогда понравилась внешность. Так-то умная женщина, воспитанная, с карьерой. А внешне – худая слишком, светленькая, невзрачненькая такая. И вид такой у нее, знаете, был… Замученный, что ли. Это я сейчас понимаю, что она работает много, устает. А тогда испугался даже как-то: думаю, может, больная она? Мне больная не нужна. Я сам-то еле выживал тогда, куда мне еще сверху больную жену! Так что решил и Людмилу проверить.
Людмила мне внешне больше понравилась. Симпатичная, статная такая, грудь там, попа… Ну вам это не понять, это наше, мужское. Но у нее слишком много минусов было: во-первых, уже была замужем, порченый товар. Мне такое неприятно, брезгливый я очень. Во-вторых, муж ее бывший – уголовник, в тюрьме сидел как раз. Тут я прямо сразу крест на ней поставил. Придет потом ее уголовник домой, как на свободу выйдет, и ну как к нам – с претензиями? Вот это будет номер! Мало ли до чего там дойдет. Нет, мне такого не надо.
Вернулся к Анне. Свидание ей еще одно назначил, аккуратно расспросил. Нет, не больная. У них все в компании серьезно настроено: у нее полис медицинский, в хорошем частном медцентре лечится. Проверяется регулярно, за здоровьем следит. То есть просто устает, переутомляется, ей некогда сильно за собой следить. В смысле внешности некогда. А так она старается, и йога, и бассейн два раза в неделю, не запускает себя.
А тут и день рождения мой подоспел, сорок лет. Я праздновать не хотел – знаете, есть примета: сорок лет отмечать нельзя, к несчастью это. Удобная, кстати, традиция: на юбилеи эти денег уходит просто прорва! Сами посудите, откуда у меня деньги? А тут Анна мне на день рождения путевку подарила, в Тунис. И себе взяла, мы вместе поехали. Очень хорошо жили, и отель – высший класс, и обслуживание, и погода-природа. Кухня какая, м-м-м! Я там, помню, лежал на пляже и думал: «Слава, думал ли ты, когда в своей глубинке брянской прозябал или на холодном складе в Подмосковье ишачил, что свой сороковой день рождения ты будешь встречать на заграничном курорте, в очках «Рэй-Бэн» и с кокосовым коктейлем в руке? Вообще, думал, конечно, мечтал, кто из нас не мечтает? Но так – как о несбыточном. А тут р-раз – и все сбылось!
Я Аню люблю, вы чего-нибудь не того не подумайте. Не из-за денег я с ней. Я ее и полюбил-то почти сразу, знаете. Она жалкая такая была… Я помню, как у нас с ней первая ночь в отеле случилась, там, в Тунисе. Она так стеснялась себя, что худая, что грудь у нее небольшая совсем, что в постели у нее опыта немного. У меня тоже, знаете, не Плейбой какой, но все же я мужчина. Прижалась потом, когда все кончилось, ко мне, я все косточки ее почувствовал, они у нее, как у воробушка, хрупенькие. Дрожит вся и меня целует, по голове гладит. Трясется и целует, трясется и целует. На работе она другая совсем, я у нее там был, видел. Гроза подчиненных и железная леди! И только я знаю, какая она на самом деле. Никто не знает, а я знаю.
Анну в тот вечер Маша так и не дождалась. Та позвонила, извинилась: видео-конференц-связь с Нью-Йорком, не то там Доу-Джонс упал, не то NASDAQ поднялся. В общем, не до обсуждения личной жизни, отечество, в смысле большой бизнес, в опасности. По телефону Анна Маше понравилась: приятный, чуть с хрипотцой, уверенный и усталый женский голос. Общается не с высоты биржевых котировок, а вполне вежливо и по-человечески. Предложила Маше встретиться на следующий день в обед в кафе рядом с ее офисом. К счастью, он находился на той же ветке метро, что и «Счастливая пара», на Таганско-Краснопресненской. Так что встретиться можно было без особых проблем, вполне уложившись в обеденный перерыв.
Геля вообще Маше пророчила, что никто на эти глупые темы с ней разговаривать не пожелает. Появляется такая тетка, ни оттуда, ни отсюда, и давай лезть в самое что ни на есть нижнее белье с вопросами и интервьюированием. Маша, когда всех обзванивала, и сама побаивалась, что пошлют. Но отказов практически не было. Бог знает, отчего и почему. Может, Маше повезло, а может, людям приятно поговорить о своем прошлом. Моменты все такие романтические – знакомство, свадьба, ухаживания, волнения. Так или иначе, отказала ей тогда только одна пара. Остальные согласились, и довольно легко. Вот и Анна легко ей пошла навстречу, хотя, казалось бы, бизнесвумен, от кого ждать отказа в откровениях, если не от нее?
Маша ехала в полупустом по причине позднего времени вагоне метро. Чувствовала она себя сегодня плохо с самого утра. Сначала списывала на погоду, та, и правда, как с ума сошла: то дождь, то солнце шпарит и жара, то вдруг небо насупилось и ветер холодный. Ни одни сосуды за такой свистопляской не успевают. К вечеру заболел живот, и Маша сразу испугалась. Все это время она старалась не думать про найденную врачами у нее внутри проблему. Вот как решила, что возвращается к этой теме сразу, как закончит с опросами, так и не думала. А тут вдруг живот заныл, закрутило как-то внизу, и мысли эти вернулись сами собой.
Может, все-таки зря она оттягивает решение этого вопроса? Врачи не дураки, знали, что говорят, когда рекомендовали срочно сделать операцию. Но как быть с интуицией, которая толкала Машу под локоть и уговаривала подождать, закончить намеченное, а то потом еще неизвестно сколько времени будет не до того? Или это была не интуиция, а страх, обычный банальный страх белых халатов? Вдруг на Машу нахлынул такой ужас! Руки затряслись, все тело покрылось испариной. «Так, стоп! – Маша постаралась взять себя в руки. – Решила – значит решила, не отступать же теперь. Лучше подумать о завтрашней встрече с Анной».
Пиксель радостно кинулась к хозяйке, не успела Маша открыть дверь. Ей вообще казалось, что кошка чувствует ее возвращение сильно заранее. Гостившая как-то у Маши знакомая рассказала, что кошка усаживается у входной двери в ожидании еще минут за пятнадцать до ее, хозяйкиного, прихода. Сидит, смотрит на дверь, не спуская глаз. А ведь за пятнадцать минут до возвращения человек находится еще так далеко не только от квартиры – от дома, что кошка не может ее ни услышать, ни унюхать – слишком большое расстояние. Поди знай, как кошкам это удается, но ведь удается как-то и, надо сказать, безошибочно.
Особой приставучестью Пиксель не отличалась, но ритуал встречи исполняла всегда: крутилась около Маши, упиралась в лодыжку хозяйки лбом и потом терлась об ногу, тарахтела, муркала, посматривая Маше в глаза. Маша очень радовалась в эти моменты и умилялась: обычно независимая, строгая кошка, оказывается, нуждалась в ней и любила ее. Ни за что, ни за какие-то достоинства и недостатки, простой такой, нерассуждающей любовью, которой умеют любить только маленькие дети и животные.
Вот и в этот раз Пиксель встретила ее у дверей, приласкалась, отвела Машу в туалет, где заставила поменять наполнитель в лотке. «И откуда только у этого подкидыша безродного такое чистоплюйство аристократическое?» – думала Маша, моя за кошкой лоток. Пока возилась, переодевалась, насыпала кошке корма – живот прошел, да и страх отступил.
Мятный чай, разобранная постель, негромкое бормотание телевизора – традиционный ритуал отхода ко сну. Кстати, идут ее любимые «В джазе только девушки». Но пульт остался на тумбе рядом с телевизором, а вставать так не хочется… Как же это так получилось: пустая кровать, а ей уже за тридцать? Ведь ухажеров у нее всегда была масса: интересная девушка, симпатичная, бойкая, остроумная – от парней отбоя не было. Куда они все подевались?   
* * *
Кафе, где Анна назначила встречу Маше, оказалось довольно далеко от метро, в районе Бронных улиц, тот самый «тихий центр». Но Маша не расстроилась, что придется изрядно пройтись: эта часть города была одной из самых ею любимых в столице – Бронные, Патриаршие пруды, Тверской бульвар… Погода стояла отменная, лето было в самом своем апогее. Если бы не встреча, Маша задержалась бы на бульваре, посидела на лавочке, подышала воздухом этих мест, помечтала. Но время поджимало, надо было спешить.
Кофейня, где они договорились встретиться, была небольшой, довольно манерной, с красивой ажурной мебелью, натуральными льняными скатертями с мережкой и запредельным ценником. Напрячься по этому поводу Маша не успела: Анна сразу после обмена приветствиями еще раз извинилась за несостоявшуюся, хотя и назначенную вчера встречу, и вежливо попросила Машиного разрешения угостить ее сегодня в качестве компенсации за доставленные неудобства. Машу это немного царапнуло: интересно, Анна заметила ее взлетевшие вверх брови при чтении меню? Но не спросишь же в лоб про такое, неловко. Тем более, что официантка уже поставила им на столик два капучино с корицей и россыпь крохотных, похожих на игрушечные, разноцветных пирожных.
Кафе было крошечным, как и множество местных магазинчиков («Ценник тут на аренду, наверное, просто запредельный, – подумалось Маше, – вот и не разгоняются с размерами коммерческой недвижимости»), всего на четыре столика. А веранда, где девушки присели, выходившая в небольшой садик между двумя домами, была и того меньше: на ней поместились лишь два столика. Когда заказ уже был сделан, Анна подошла к девушке-администратору, о чем-то поговорила с ней, и вместе с их кофе и сладостями официантка принесла и установила на соседний столик табличку с надписью Reserved. «Что значит бизнесвумен – все продумала, все оплатила!» – восхитилась своей собеседницей Маша, теперь ничьи уши им не помешают.
Слава мне вчера рассказывал о вас. Сказал, что вы хорошая девушка и умеете слушать. Он у меня мужчина не слишком щедрый на похвалы, так что, видимо, вы и вправду понравились.
Ну, что вам про нас рассказать… Мы со Славой, наверное, тот случай, когда противоположности притягиваются. Про него вы вчера послушали. Я совсем из другой песочницы: коренная москвичка, весь наш род, насколько это возможно проследить, жил в Москве. Бабушка с дедушкой даже в эвакуацию в войну не поехали, дед бомбы-зажигалки тушил, бабушка раненым в госпитале помогала. У меня два высших образования, оба МГУ, юриспруденция и экономика. Ну и МВА, конечно, ESSEC Business School, одна из лучших в Европе, может, слышали? Ну да неважно.
Все училась, училась, делала карьеру… Хватилась – а годы то уходят, ни семьи, ни детей. И из мужчин в кровати только бизнес-партнеры. Это, знаете ли, очень своеобразные отношения: дела до постели, после и иногда даже во время. Как правило, все они женаты, и я для них – как перец к пресной ежедневной пище. Чуть-чуть, на пару раз. Противно невероятно потом. Но я какое-то время бодрилась, делала вид, что я все решаю в своей жизни и это я их выбираю, не они меня. И отношения такие меня вполне устраивают, ведь я – железная леди. Да фигня это все, если честно. Это на работе я такая. А дома – я самая обычная баба, с ПМС, скачками настроения и желанием уткнуться перед сном в мужскую подмышку. Мужикам, наверное, проще, для них придумали резиновых женщин. А надувных мужских подмышек производить еще не додумались. Шучу.
Сначала я бодрилась, потом пробовала воспользоваться сайтами знакомств. Когда в Тунисе, во время отдыха, сняла себе мужика на пару ночей – решила, что это все, край. Приехала оттуда и пошла к вам. Вам Славик говорил, что мы с ним на начало романа в Тунис уехали? Я это специально сделала. Взяла тур в тот же отель, где мужика в прошлый раз снимала. Чтобы самой себе доказать, что началась новая жизнь. Успокоить и подбодрить себя одновременно, и точку поставить в старой жизни. Не знаю, понимаете ли вы меня… Ладно, не суть, не о том вы пришли поговорить, я думаю.
Выбор у меня был, я помню, вы мне предложили несколько анкет. Славика я выбрала заранее, сознательно, по анкете еще. Мне не нужны были успешные мужики, упакованные и при карьере. Это привело бы к неизбежному мерянию самолюбием, карьерой, попытками одному подломить под себя другого. Мне нужна была провинциальная сиротка Хася, уже обтесанная Москвой, прирученная ею. Трезвенник, здоровый, неглупый – не так уж и много требований. Без детей в прошлых браках, вообще – без прежних обязательств. Мне тут только коммуналки не хватало после работы, так что на родню я была согласна, но немногочисленную и по максимуму престарелую, чтобы без склонности к частым путешествиям. Слава был попаданием в десятку – прямо в яблочко, по всем критериям.
Да, с ним, разумеется, свои проблемы. Глупость эта, бизнес его. Смешно, конечно. Нет, я ему ничего не говорю, помогаю, денег даю, консультирую. Мужик все-таки, должны быть свои амбиции, свои погремушки. Мог бы просто сидеть дома, вести хозяйство. Машину мы ему купили практически сразу после свадьбы. Фитнес там или как там это у мужиков называется? Спортзал, короче. Какие-нибудь приличные хобби – рыбалка, охота. А тут эти ларьки с дерьмом каким-то грошовым, стыдно партнером сказать, чем муж занят. Он со мной иногда на приемы ходит, когда формат предусматривает «+1», я его представляю: «Вячеслав, мой муж, бизнесмен». А его же спрашивать начинают, вежливо интересоваться, что за бизнес. Тьфу, господи, хоть сквозь землю провались!
Он у меня хороший мальчик. Дома чистота, всегда после работы меня встречает. Домработница им же построена, на мне только финансирование – весь остальной быт он с меня снял. Прихожу домой и отдыхаю душой: порядок, чистота, еды полный холодильник, и даже с учетом моих вкусов и диеты. Я к нему привязалась очень. Даже когда его тянет о бизнес-планировании порассуждать и о государственном устройстве (это две его любимые темы), вполне можно перетерпеть. Он родной человек. Мой человек. Мой и больше ничей. Это его главное достоинство.
И секс, у меня теперь есть постоянный, регулярный секс. Это важно. Не наспех в гостиничном номере, с поглядыванием на экран телефона – не жена ли звонит: «Надо взять трубку, подожди, дорогая, не обижайся...». А нормальный, супружеский. Хочешь ночью, хочешь с утра. С ленцой, без спешки, с совместными походами в душ. С тем, чтобы поболтать после, посмеяться, поговорить про отпуск и про погоду. Детей вот нет, это да. Не знаю, как с этим быть, правда. Жалко, что мужики не рожают, что у нас нет выбора, да? Ха-ха. Я бы Славику этот вопрос делегировала спокойно. Он надежный парень, если бы взялся – можно было бы спать спокойно.
Внезапно Машу осенило: «Кажется, понятно, почему со мной откровенничают, – думала она. – Эффект попутчика, известная психологам штука. Желание облегчить душу, выговориться – нормальная потребность, и встречается чаще, чем мы думаем. Но мешает скованность условностями, страх разглашения тайн и сокровенных мыслей. И вдруг жизнь посылает тебе совершенно случайного чужого человека, с которым ты почти сто процентов никогда больше не встретишься. Как попутчика в железнодорожном купе. Тут твоя откровенность не создает опасности для тебя, твоей жизни и ее текущего уклада. Я как раз такой попутчик для всех этих людей. Можно безопасно пооткровенничать и облегчить душу. И сразу забыть об этом. Очень удобно».
Родители меня, конечно, с этим браком не поняли. Но они старенькие уже. Я их давно на содержание взяла, вы же понимаете, на пенсию сильно не разбежишься. А у них, соответственно возрасту, болячки, лекарства, санатории и голова кружится в трамвае. Так что они не сильно вмешиваются в мою жизнь. Уважают, благодарны мне за помощь. Да и вообще – интеллигентные люди. Свое мнение высказали, понимания не встретили – больше не лезут. Они у меня классные. Такие старички-голубки, попугайчики-неразлучники. Взяли друг друга под ручку и пошли на бульвар гулять, птичек кормить. Даст бог – и мы со Славиком такими будем.
Счастлива ли я в браке? Да нормально у нас всё! Я человек стратегии. У меня был определенный долгосрочный план. Я его разработала и теперь реализую. Конечно, я довольна. Мне кажется, это из моего рассказа вполне очевидно вырисовывается, нет?
Вдруг откуда ни возьмись налетела страшная, грохочущая гроза. У Маши с собой не было даже зонта: с утра, когда она выходила из дома, ничто, как говорится, не предвещало. Сияло солнце, на небе не было ни облачка. Единственное – ветер дул довольно сильный, и это отчасти обещало возможную смену погоды.
Но такими пустяками Анну было не обескуражить. Она взяла в руки телефон и быстро все организовала. Сначала в кафе пришел водитель Анны, красивый стройный парень, под зонтом вывел ее и проводил до машины. Маше было предложено посидеть до его возвращения: на вторую половину дня водитель был Анне не нужен и, транспортировав хозяйку в офис, он должен был приехать и отвезти Машу. Маша хотела отказаться, но на улице наблюдался настоящий апокалипсис, так что она засунула свою деликатность подальше и осталась ждать возвращения машины.
Пирожные были совершенно восхитительны. Что это и как называется, Маша не знала, но это разноцветное чудо просто таяло во рту в самом прямом смысле этого слова. Она ела десерт, аккуратно запивала кофе с коричным ароматом и размышляла об услышанном.
«Вот так пара! Гармоничные союзы тебе, Маша, нужны? Да вот они, на, пожалуйста, не вопрос. Одна сплошная гармония – расчетливая, запланированная гармония. Настолько гармоничная пара, насколько вообще может быть гармоничен союз двух калькуляторов. Купила баба себе мужика, а мужик и рад быть купленным. Живут же люди!..»
В общем, это не ее, конечно, дело. Ей нужно было подобрать, создать пару, имеющую максимальные шансы на счастливый союз, и она не ошиблась, специально с анкетами этими заходила с двух сторон. Только противно как-то от созерцания такого счастья. И жалко, особенно Анну, почти до слез. Но это другое. Не полезла бы Маша сейчас со своими поисками смысла и эффективности – всю жизнь могла бы прожить и Анну со Славой не встретить. Сама же затеяла в частного детектива играть.
Водитель вернулся за ней буквально через пятнадцать минут.
– Я в вашем распоряжении. Анна Арнольдовна велела доставить вас, куда скажете. Так что говорите маршрут.
Первым порывом было попросить исполнительного водителя довезти себя до ближайшего метро, до «Пушкинской». Но за окном продолжала бушевать гроза, Маша представила себе, как она выйдет на «Улице 1905 года» из-под земли и, пока добредет до остановки маршрутки, будет просто насквозь мокрая. А до Шелепихи, где находился ее офис, тут совсем недалеко. И на машине они быстро домчат. И не придется ей полдня сидеть на работе и сушить вещи своим телом. А к вечеру, глядишь, все и прекратится, летние грозы – они бурные, но быстро проходящие. В конце концов она набралась окаянства и выпалила водителю: «На Шелепихинскую набережную, пожалуйста!»
* * *
Уж сколько, казалось бы, писали о том, что людям, содержащим наемный обслуживающий персонал, не стоит забывать о том, что это – живые люди, и люди очень внимательные, зоркие, с хорошим слухом! Во многом так происходит потому, что от их наблюдательности и умения быть постоянно начеку зависит сохранение своего рабочего места. Иногда же это просто человеческое любопытство, продиктованное завистью, пронырливостью, живостью характера и другими нередкими человеческими качествами.
Водитель Олег был именно из этой категории: все вижу, все слышу, но при этом благоразумно помалкиваю. Он возил не только Анну, но и всех членов ее семьи. Надо отдать Анне должное, она гоняла парня в хвост и в гриву не за зарплату – ведь за эти деньги он должен был работать только на нее, лишь для исполнения служебных надобностей. Сверх официального жалования Олег получал ежемесячно еще один конверт, уже от хозяйки лично, за переработки. Его все устраивало, и он был готов находиться в распоряжении начальницы практически круглосуточно. Таким образом, Олег был хорошо знаком со всей семьей Анны, которой иногда также требовались его услуги.
Почему Олег вдруг разоткровенничался с Машей – бог весть. То ли недлинная по карте дорога из-за пробок, которые спровоцировал ливень, оказалась по факту очень долгой и парню банально стало скучно. То ли ему захотелось произвести на Машу впечатление своей осведомленностью.  Тут наверняка не угадаешь, и даже если спросить об этом его самого, вряд ли парень смог бы понять, что вдруг случилось и почему он внезапно сделался столь говорлив. А может, все дело в Маше: она давно замечала, что люди открывают ей душу настежь с удовольствием. Вот так удивительно она действует на людей.
Понятно, что интересовало Машу, – семейная жизнь Анны. Теперь, имея в диктофоне записи рассказов обоих супругов, она могла проанализировать эти истории, сравнить с рассказом постороннего человека и сделать необходимые выводы, потихоньку включив диктофон и на запись водительской исповеди.
Пока они мучились с выездом из-за затора на Садовом кольце, потом разворачивались в обратную сторону, так, чтобы высотка на Баррикадной оказалась не позади, а впереди их машины, больше часа пытались спуститься по Пресненским холмам все ниже, ниже и ниже, к Москве-реке, Маша задавала наводящие вопросы, умело направляла рассказы Олега – и слушала, слушала. Правда, бонусом она получила еще рассказ о семейной жизни Олега, но это и неплохо. И для маскировки своей цели перед самим Олегом, и как неожиданный бонус-трек в свою копилку «историй про семейное счастье».
Я сам-то родом из Рязани. Ну, не прям из самой Рязани, из Ряжска. Город такой есть в Рязанской области, но вы наверняка его не знаете, да и мало кто знает. Поэтому я, чтоб не объяснять, где да что, всем говорю, что рязанский я.
Дома мать осталась, сестренка маленькая, школьница еще. И жена с ребенком, она с моими сейчас живет. Отец у меня умер, на железной дороге работал. По неосторожности да по пьяни под поезд попал, ноги ему отрезало. Так-то он здоровый был, мог бы еще жить да жить. Но без ног не захотел. Сначала меня в больнице как единственного мужика в семье за руки хватал, пока лежал еще на трубках-капельницах, помоги да помоги помереть, прям я не знал, куда от него деться. Ну, а потом сам управился: отошел после операции, более-менее оклемался, до подоконника с кровати дотянулся да с четвертого этажа рязанской хирургии вниз ласточкой и прыгнул. Тут уж наверняка, без промаха, головой в землю вошел. Когда прибежали доктора – лечить там уже было некого, труп – он труп и есть.
Да жалко, жалко мне его, не зверь же я, скажешь тоже… Любви просто к нему нет никакой, ничего хорошего я о нем не помню: пьянки-гулянки, скандалы с матерью, меня колотил за любую провинность. Чего мне его жалеть-то? Меня он не жалел. Да и не любил, наверное.
Жена? Да я бы, если бы хотел, давно ее мог сюда забрать. Но вот не хочу, не нужна она мне здесь. Женился я сразу после школы, по залету. Мы и не встречались с ней совсем, не дружили. Дружил я с другой девчонкой. Я поступать в Рязани хотел на отделение информатики – программистом стать хотел, перспективная очень профессия. Из-за этого-то и до одиннадцатого класса учился, все кишки мне эта школа вытянула. Ездил на курсы подготовительные в Рязань, там с девчонкой и познакомился. А со Светкой-то, с женой, мы просто после выпускного переспали, шампанское в голову ударило. Туда-сюда – и накрылось мое поступление: Светка тоже без отца росла, пришла со своей матерью к моей, справку из женской консультации о беременности показала, повыли тетки вместе, пришлось мне жениться и работу искать. Какая тут учеба, когда семью с беременной женой кормить надо?
И у нее ко мне любви никакой, я так думаю, но деваться-то ей куда? Пацана растить надо, а в нашем Ряжске с работой не разбежишься. Вот она меня терпит, а я ее. Благо, что живем порознь. Она как родила, сразу к моей матери с сестрой переехала. Мать у меня на пенсии уже, да сестра полдня дома – есть кому с пацаном-то помочь. А пацанчик-то, Герка, очень хороший получился. Герка-то? Да Герман же. Странное имя, нерусское, но Светка прям вцепилась в него как скаженная: Германом будет и все, до крику со слезами! А я что? Мне все равно, Герка да Герка. Мне главное, что он обут-одет, сыт, перед людьми не стыдно, не хуже других. А Герка там или другое какое имя – это уже дело десятое.
Вот я их всех тяну, помогаю, денег шлю, подарки привожу, когда домой езжу. И не конфет, знаешь, с открытками, а практично: одежды там или обуви везу. У меня вот тут, в смартфоне, все размеры их записаны. И одежда, и обувь, так что мне как ехать к себе в Рязань – заезжаю в магазин и затариваюсь по полной программе.
Мать с женой еще подрабатывают обе, да плюс мои посылки – вот и сводят концы с концами, и пацаненка растят. А здесь мне жена не нужна, мне здесь и без нее неплохо. Живу – не тужу, Москва все-таки, столица. Комнату в коммуналке снимаю, в трехкомнатной. Удобно: в одной комнате никто не живет – девка замуж вышла, сама к мужу съехала, а комнату закрыла. Мудро делает, что не продает: скоро нас расселять будут, так она отдельную квартиру получит, это выгодно. Во второй комнате дед живет, Константин Дмитрич. Тот как в апреле на дачу съезжает, так к концу октября, а то и в ноябре, только и возвращается. И получается, что я почти все время один живу, почитай, в центре, как король. Женщины иногда бывают, в гости приходят, не монах же я. Зачем мне в таких обстоятельствах жена тут, сама посуди?
Аня-то со Славой? Да чудные они. У людей как деньги появляются, так мозг и перекашивает, я давно уже заметил. Как без денег – нормальный, глянь, человек. Как деньги пришли – хоть в музей сдавай. Да нет, я до денег Анну не знал, я ж с ней познакомился, уже когда водителем пришел наниматься. Но, думаю, и с ней такая же история, не исключение она.
Каждый из них, видишь ли, думает, что главный в семье он. Анна считает, что за свои деньги все купила, сказала «Равняйсь! Смирно!», и все в рядочек стоят, по сторонам посмотреть боятся. Этот ее дуралей, Славик-то, считает, что если он мужик, то по одному этому все бабы должны раз – лежать, два – тихо. А Анька молодец, баба умная. Могла бы осадить его махом, но понимает, что если забьет в нем мужика, то сама же первая от этого и взвоет. Поэтому притворяется, типа, она вся такая послушная жена своего мужа. Когда я их вдвоем куда-то вожу, она вся девочка-девочка: «Славик, какие у нас сегодня планы? Славик, а ты как думаешь? Славик, что скажешь?» Очень смешно за этим наблюдать. Особенно если знать, что и машина ею оплачена, и каждая тряпка на Славе надетая. Он со своим бизнесом «от батона до гондона» только и может себе заработать, что на чипсы и пиво.
Вы их историю знаете? Она ж его купила, как в магазине. Мне девчонки из офиса рассказывали. Не знаю, откуда они знают, но они всегда по все в курсе, просто «агенты 007», да и только. Выбрала и купила, по тем параметрам, что ей нужны были. Аня вообще такая – четкая и практичная баба, не каждый мужик так сумеет жизнь построить. Мы знаете, как эту машину покупали? Она мне на листочке свои требования написала: мощность, потребление топлива, транспортный налог, размеры салона и багажника – и отправила меня информацию собирать. Я должен был все разузнать и в табличку данные расписать – все те марки авто, которые под ее параметры подходили. Потом она за пару дней все предложения по автосалонам изучила, переговоры провела, максимальную скидку получила. Хотя, казалось бы, чего так убиваться-то? Контора ж платит, не из своего кармана покупка. Но для нее это дело принципа.
Думаю, и с мужем у нее так же было. Девки офисные вообще говорят, что она с ним не просто познакомилась, а в специальном агентстве его себе заказала. Я вот верю, что так и было, тоже табличку сдала – мужика на руки получила. Она такая. Расчетливая очень.
Славик-то не дурак, вахлак – да, тут ничего не попишешь, как бабка моя, покойница, говорила, «неудельный мужик». Но не глупый, чего нет – того нет. Вам-то, бабам, иногда кажется, что мудрее да хитрее вас на свете и нет никого. Но бывают осечки. Моя-то жена такая же. Я приеду в Ряжск – вьется ужом вокруг меня, в глаза заглядывает, ублажит и в кровати, и на кухне. Думает, я не знаю, что мужик у нее другой есть, мне уж давно все рассказали. Только без денег он, техником каким-то в управляющей компании работает. У него семьи нет, только кот. Себя бы прокормил с котом, а не то что на бабе с ребенком жениться. Что он там получает, в Ряжске? Гроши, слезы одни да и только, а не зарплата. Вот так и живем, да-а-а… Все друг про друга знаем, но молчим и делаем вид, что все у всех хорошо. Такая вот собачья жизнь…
А, Славка-то почему не дурак? Да вот Анька скоро узнает, почему не дурак. Ой, да не хочу я в эти дрязги их лезть, пусть сами разбираются. Не, ну ты честно не скажешь Аньке? А зачем тебе? Вот ты странная тоже. Денег, смотрю, нет, а странностей уже выше крыши, как будто с деньгами, гы-ы! Ладно, скажу. Кредит он взял, Славка, большой. И не тянет. Это предсказуемо было. Сбежать решил. Чтобы Анька его выплачивала. Она добрая-добрая, но края видит. Узнает, что он за ее спиной такую аферу провернул – выгонит, как пить дать. И будут у него большие проблемы. Он как понял, что попал, – решил исчезнуть на время, с остатками этих денег. Чтобы Анька тут всю эту историю разрулила, пока его не будет. Ей деваться-то некуда будет, муж и жена ведь, его не найдут – к ней придут. А она – мегамозг, как-нибудь управит дело.
Некрасиво, конечно, что и говорить. Но она сама Славика так приучила, что он у нее как ребенок, только большой, на всем готовом. А ему, я так понимаю, очень ей хотелось доказать, что он тоже не промах и не лыком шит, что без Ани и ее денег кое-что может. Потому, думаю, и в кредит влез. Сама-то она ему не дала бы много – она ж видит, что бизнесмен из Славика как из говна пуля. Так, разрешает побаловаться, поиграть в бизнесмена – не более того. А ему обидно, что баба вон куда взлетела, а он так выше колена и не поднялся, не пришей козе рукав, а не бизнесмен.
Вот и полез в кредиты. Я вообще считаю, что кредиты – это хуже водки. Ни за что не возьму и другим не советую. Страшно ведь: как в рабство попадаешь! А народ вокруг прям с ума сошел, и хапают эти кредиты, и хапают.  Когда-нибудь вся эта пирамида с кредитами рухнет и всех под собою погребет, попомни мое слово! Говорят, в Америке из-за кредитов даже кризис на все государство случился, не слышала ты про это?
Ой, ну да, прости, не туда я. Сейчас, погоди, по навигатору посмотрю. Ну да так даже и лучше, там, смотри, одностороннее, а тут мы махом промчимся. Да куда ты лезешь, баран, не видишь, что ли?!..
Я про Славкин кредит случайно узнал. Возил его много по делам, к разговорам его прислушивался. Хозяева – они ж какие? Если прислуга сидит тихо, не лезет, они постепенно про нее забывают. Им кажется, что мы как роботы: задание получили и пошли выполнять, а уши и глаза с мозгами не используем. Ан нет, все мы используем. Те, кто поглупее, информацию получают и языком болтают. Те, кто поумнее, на ус мотают и свои выводы делают. Какие выводы? Да разные выводы. Лишней информации не бывает, она вся пригодится. Как наш лейтенант говорил, когда я в армии в учебке еще был, современные войны – это войны информационные.
Я вот из тех буду, что поумнее. Послушать послушал, все понял. Еще Славик как-то бумаги на заднем сидении оставлял, я туда тоже посмотрел. Я не экономист, но там все просто, не ошибешься. Убедился в том, что прав я: замутил наш Славик самостоятельным стать. Дурак, конечно. Анька – мировая тетка, жил бы Славик да не тужил. Я б вот так и сделал. Дом бы в порядке содержал, собою бы занимался. Чего еще надо-то? Куда лезть-то? Кому бог ума дал, тот давно уже вылез. У каждого своя история, и не надо пытаться свою судьбу переламывать, беда будет.
Да, вот такой оказался наш Славик. Надоело, видать, в шестерках ходить и копейки сшибать. Захотел он в олигархи податься. Отсюда весь этот замут с кредитом. Да только денег одних для бизнеса мало, я-то уж точно знаю – я на всю эту бизнес-элиту насмотрелся. Там не только деньги, там мозги – ого-го какие! Вернее, так: сначала мозги, а потом деньги. А Славик решил дуриком заработать. Чужих денег в долг набрать и стать большим бизнесменом со своими деньгами. Если бы так можно было, то этих больших бизнесменов уже вокруг было бы – не протолкнуться. Вот и попал мужик, по своей дерзости да глупости.
Арнольдовне-то? Нет, конечно. Не говорил и не буду. Не моя это жизнь. Я скажу, а потом меня же и выпрут за длинный язык. Нет уж, я местом своим дорожу, насмотрелся я на то, что за такие откровения прислуге бывает. Я молчу, и ты молчи. Авось разберутся без нас.
Здесь, что ли, остановиться? Ага, давай. Ну, пока. Смотри, держи язык за зубами, ты мне обещала.
Интересно, как правильно поступить в такой ситуации? Позвонить Анне и все рассказать? А правильно ли это? Ведь придется тогда и Олега сдавать, иначе как она объяснит, откуда взялась эта информация. А Маша ему слово дала молчать.
Пока она размышляла, бесцельно шаря по соцсетям, вдруг выползла реклама документального фильма про львов в Африке. От нечего делать Маша нажала кнопку просмотра – мысли налезали одна на другую, работать в таком состоянии было совершенно невозможно. Лучше отвлечься как-то, расслабиться.
Виды африканской саванны перемежались с интервью фотографа, с ним разговаривала приятная девушка-журналист. Фотограф рассказывал какие-то истории, связанные со съемками, про тех животных, что ему удалось встретить в Африке. Вдруг диалог, происходящий на мониторе компьютера, зацепил Машино внимание, она включилась в текст.
– Скажите, Джеральд. Вот, например, эпизод, где молодой травмированный лев отстает от стаи на переходе к водопою. Вы же понимали, что он погибнет. Сезон засухи, воды нет, из-за своей хромоты он не может охотиться. Вам не хотелось ему помочь?
Фотограф, мужчина неопределенного возраста, с лицом героя Редьярда Киплинга, снисходительно усмехнулся:
– Главное, что вы должны усвоить в таких экспедициях, так это то, что вы только наблюдатель. Слышите? Только наблюдатель, не более того. Вы не должны вмешиваться в жизнь саванны, вообще никак. Вы только снимаете, фиксируете происходящее. И ни во что не вмешиваетесь. Это важно!
– Но как же, Джеральд?! Ведь жалко животное! Это же страшная, мучительная смерть!
– Да. Но жизнь – вообще вещь жестокая и страшная. Вы вмешаетесь – выживут те, кто не должен выжить, изменится естественный ход вещей. Если вы исследователь – вы должны только наблюдать, наблюдать и фиксировать. И ни во что не вмешиваться, не пытаться с человеческими представлениями о доброте и гуманизме лезть в древний, веками устанавливавшийся ход вещей в природе.
Вот, вот она – та самая верная мысль! Маша – исследователь. Ее задача – не вносить справедливость, как она ее понимает, в чужие отношения. А только наблюдать, фиксировать. Ей нельзя лезть в отношения Анны и Славы. Ее задача вовсе не в том, чтобы оказаться между ними третьей лишней, пытаясь нанести пользу и причинить добро. Она должна только наблюдать естественный ход вещей и фиксировать его, для того чтобы потом в кабинетной тиши все обдумать и поискать ответ на вопрос, который ее так занимает, решить свои собственные проблемы.
Ну что, Маша? Как тебе эта семья, Анна со Славой? Счастливы они, гармоничны их отношения? Эх, чем дальше – тем сложнее и запутаннее… Гори они синим пламенем, эти гармоничные пары! Понасмотришься на такие – и чувствуешь крепнущее отчетливое желание вообще замуж не выходить, жить старой девой. Комфортно, предсказуемо и без сюрпризов. С другой стороны, это, наверное, как с модными вещами. Вот не так давно Маша видела на распродаже разноцветные леггинсы, окрашенные какими-то акриловыми, нереальной яркости, красками. Маше в страшном сне не пришло бы в голову их надеть. А кто-то купит и будет счастлив, всю жизнь такие искал, а вот не попадались или слишком дорого стоили. А тут такая удача!
Так и с отношениями. Маше такая семья не нужна и даром. Другое у нее представление о семейном счастье. А люди живут, радуются и разводиться не собираются. Это как в пословице про свой устав и чужой монастырь, не нужно пытаться их соединить между собою. Хотя обе штуки сами по себе вполне имеют право на существование.
Удивительно, что такие простые мысли не пришли Маше в голову до начала ее поисков счастливых пар. И еще более удивительно, что Геля предупреждала ее о том, что не стоит проводить эти исследования, ничего хорошего из этого не получится. Как не стоит по их результатам оценивать нужность их агентской работы. Забавно, что бухгалтер понимает в этих вопросах больше, чем она, Маша, психолог и, собственно, сваха. Напрашиваются нелестные выводы о собственной профессиональной пригодности и компетентности…
* * *
Лилия, та самая успешная адвокатесса, которой Илья не пригодился в мужья по причине «невыгодности сделки», как она эта называла, оставила ого какой след в его жизни. Замуж, кстати, вскоре после их расставания, она все же вышла. Как и планировала, сделала это правильно и перспективно: в «жертвы» она выбрала дипломата, вдовца с состоянием и отличной карьерой. Через некоторое время после свадьбы молодые уехали в Латинскую Америку, к месту нового назначения мужа. Расчетливая Лилия некоторое время колебалась: жаль было многих лет и усилий, потраченных на собственное продвижение в России. В адвокатуре ведь как? Сошел с дистанции, пропал с радаров – тебя быстро забыли. Клиенты твои по другим адвокатам разошлись, дела твои громкие, победы и успехи потерялись в дне вчерашнем.
Но, с другой стороны, не бросать же супруга без присмотра. Новоиспеченный муж был очень интересным мужчиной, знавшим себе цену, любившим жизнь и женщин, причем, все это - взаимною любовью. Так что отпустишь такого одного на свободный выпас, так и опомниться не успеешь, как уведут. Не для того Лиля столько времени эту дичь пасла, чтобы так легко с нею расстаться. Так что пришлось плюнуть на собственную карьеру и все-таки ехать.
И она не прогадала. В русской колонии в Аргентине она быстро стала яркой звездой, тренд-сеттером и лидером женской части там обитающих русских. Именно с ее появлением на вечеринке делалась тише музыка, именно ее шутки и оценки людей и событий повторялись потом неоднократно в кулуарах, а мужу ее, Андрею Константиновичу, многие откровенно завидовали: не каждому удается такой бриллиант себе отхватить. Вскоре в доме у Лили и Андрея образовалось нечто вроде светского салона с музыкальными вечерами, жаркими политическими дискуссиями и даже мимолетными романами, которые так скрашивают жизнь на чужбине. Это был успех, откровенный успех, который Лиля так долго ждала и так тяжко зарабатывала!
Одно было ужасно неудобно. В России Лиле пришлось оставить свою престарелую мать. Родители Андрея, тоже люди немолодые, давно уже переехали жить к старшей дочери, в Краснодарский край. Отличный климат, фрукты, море, обеспеченная старость под присмотром родни – живи и радуйся. А вот за Светлану Александровну, Лилину мать, душа болела.
Давно овдовевшая, да так больше замуж и не вышедшая, она жила интересами дочери, единственного своего ребенка, пока та была в России. Гордилась, переживала, помогала, сочувствовала – в общем, проживала все взлеты и падения Лили как свои собственные, даже, наверное, глубже. С самого раннего детства для дочери было все самое лучшее, на что только хватало средств и сил у Светланы Александровны. Но возраст есть возраст, матери было уже под восемьдесят – дочь у нее получилась поздняя. Поэтому, когда Лиля собралась за мужем в Аргентину, престарелая родительница оказалась проблемой: куда ее девать-то?
Андрей посоветовал жене нанять сиделку. Но Лиля, поразмышляв, отказалась от этой идеи. Сколько мимо нее, адвоката, пронеслось печальных историй про то, как такие вот сиделки втираются в доверие к пожилым людям, и потом те именно им, а не своим детям и внукам, завещают квартиры и счета в банках. Счетов в банках у Светланы Александровны, конечно, не было: вырастить достойно дочь для одинокой женщины – большая финансовая проблема. А вот квартира была, и отличная, надо сказать, квартира: просторная сталинская трешка в отличном районе, не прямо центр-центр, но вполне достойно – наследство от отца Светланы Александровны, деда Лили, в прошлом военного большого чина, сохранившего свой высокий пост даже во время сталинских репрессий. Поэтому было что терять, страшно пускать в дом незнакомого человека. Ну и плюс – дорогое это удовольствие, сиделка-то. Тут же не на пару недель нужен человек, а, скорее всего, на весьма и весьма долгий срок, Светлана Александровна в скором времени на тот свет не собиралась.
Лиля долго ломала голову, как быть и на кого оставить мать: та здорово сдала за последнее время, вылезла целая куча неприятных болячек, требующих постоянного присмотра. Диабет, гипертония, лишний вес – все вместе давали неприятную картину, требующую опеки со стороны внимательного и неравнодушного человека. И тут на ум Лиле пришел Илья, о котором, собственно, она уже и думать забыла. Был роман, лестный для них обоих, да сплыл. Что ж теперь, всех поклонников ей помнить, что ли? Где-то на границе Лилиной памяти сохранился тот факт, что мать привечала Илью, и они даже виделись друг с другом помимо Лили.
Вообще мать обычно поклонников Лили не замечала, путала их между собой или жестко высмеивала, обладая недюжинным чувством юмора и острым языком, чем иногда ставила Лилю в неудобное положение. Но Илью она как-то сразу из этого потока (довольно полноводного, надо сказать) вычленила. Общение между ними не прервалось даже после того, как Лиля Илью отшила, но это Лиле было все равно: хочет мать чудить – пусть чудит, это вполне безобидная история, рассудила она, хорошо понимая, что со стороны Ильи ей опасаться нечего.
Поговорить Илье со Светланой Александровной всегда было о чем, несмотря на большую разницу в возрасте, они хорошо друг друга понимали и оба получали удовольствие от встреч и бесед. Они могли часами сидеть в гостиной и обсуждать фильмы, книги, те или иные события общественной жизни. Светлана Александровна, хоть давно уже сидела дома, на пенсии, за жизнью страны следила активно и внимательно, как за культурными новинками, так и за общественно-политической повесткой. В хорошую погоду Илья мог выйти погулять с пожилой женщиной или отправиться вместе с ней на рынок и провести там пару веселых часов за покупкой продуктов и обсуждением увиденного там и услышанного.
Несмотря на всю разницу между ними, взгляды и оценки Ильи и Светланы Александровны во многом совпадали. Илье с пожилой женщиной было легко: она совершенно не была старомодной ханжой, язвительность и остроумие сочетались у нее с умом и начитанностью – самое лучшее из всех возможных сочетание. Очень быстро они достигли той степени взаимопонимания между собеседниками, которая обычно вырабатывается долгими годами общения: один мысль начинает, а второй ее подхватывает, обмен смыслами происходит будто бы телепатически, без долгих разъяснений кто и что имел в виду.
Со временем они приспособились общаться онлайн или по телефону, по скайпу, а не только лично – не всегда Илье удавалось выкроить достаточно времени для визита. Лиля когда-то удивлялась и даже раздражалась по этому поводу: мать, дескать, совсем сбрендила, что ей нужно от пацана? Потом, видя, что общение это совершенно невинное, да и не так чтобы очень частое, смирилась, а потом и вовсе перестала обращать на это внимание.
Так что, когда необходимость отъезда в Аргентину стала уже совсем насущной и неотвратимой, Лиля решилась и позвонила Илье. Тот был очень удивлен звонку Лили: прошло так много времени с момента их последней встречи, что ей пришлось довольно подробно объяснить ему, кто это звонит, прежде чем он сообразил, что это – т а  с а м а я  Лиля. Правда, что именно ей от него нужно, он долго в толк взять не мог: как-то, честно сказать, подзабылась им родственная связь между этими двумя такими разными женщинами.
Его неприятно поразил тон бывшей возлюбленной и выбранная ею для разговора о матери лексика. Если убрать из их с Лилей разговора имя Светланы Александровны, то было полное ощущение, что она ищет хорошие руки для присмотра за кошечкой или собачкой. Лилин эгоизм и самовлюбленность, разумеется, не были для него чем-то новым. Но, во-первых, они не виделись с нею так давно, что градус этих ее качеств он успел позабыть. А, во-вторых,  зная, как любит мать свою единственную дочь, как отдает ей все, что может, и даже больше… Ему все же казалось, что Светлана Александровна заслужила иного к себе отношения.
Да ладно – «заслужила»! Можно ведь и без этого? Светлана Александровна – совершенно клевая тетка. Остроумная, позитивная, начитанная, открытая миру и людям. Как можно ее не ценить и вот так беспардонно искать ей кого-то на «возможный вынос горшка», как без обиняков сформулировала это Лиля? Но ученого учить – только портить, Илья промолчал, затолкал поглубже свое возмущение и, разумеется, согласился на присмотр за Светланой Александровной. И от денег за это, предложенных очень неуверенно, он тоже отказался.
Изначально договорились так, что Лиля будет прилетать в Россию один раз в три-четыре месяца – смотреть на состояние матери, посещать с ней врачей, если потребуется, решать какие-то серьезные бытовые вопросы, которые всегда есть даже у одинокого человека. По факту вышло так, что, уехав из России два года назад, Лиля не приехала в Москву ни разу, правда, регулярно переводила Илье деньги для нужд Светланы Александровны. Общение ее с матерью свелось к скайпу и имейлам, причем эпистолярного жанра было больше, чем бесплатных видеозвонков. Лиля объясняла это тем, что мать своим излишне пристальным вниманием и любопытством по поводу всех аспектов жизни дочери очень ее раздражает. Других родственников, кроме дочери, у Светланы Александровны в Москве не было.
Помимо душевной привязанности к этой неординарной женщине, Илье было еще и очень любопытно за ней наблюдать – за ее ходом мысли, за ее решениями и оценками увиденного и услышанного. Она была довольно самостоятельна, сама была в состоянии по минимуму себя обслужить: дойти до близлежащего продуктового магазина или аптеки за углом, приготовить себе нехитрую еду, немного убрать в квартире. За Ильей были какие-то более сложные манипуляции: починка иногда выходивших из строя бытовых приборов, замена лампочек (все-таки потолки под четыре метра – это не для пожилой женщины). Раз в месяц они со Светланой Александровной устраивали в квартире генеральную уборку, приходила для этих целей, как и в стародавние времена, дворничиха Марея (вообще, она была Мария, но почему-то требовала называть себя именно так – Марея, утверждая, что это и есть ее настоящее имя), почти такая же пожилая, как и Светлана Александровна, но которая страшно бы обиделась и расстроилась, если бы ее отставили от давней традиции с участием в уборке квартиры.. Примерно раз-два в месяц Илья возил свою пожилую подругу на Даниловский рынок для долгосрочных закупок, типа мяса и солений, а также за всякими гастрономическими чудесами, типа невероятных бакинских помидоров, владимирских маринованных груздей, муромской клюквы и белорусской брусники.
Несмотря на преклонный возраст Светланы Александровны, язык не поворачивался назвать ее «старушкой» или «бабушкой». Даже в различных присутственных местах, куда Илья вывозил ее время от времени, хамоватые тетки-чиновницы именовали ее максимум «женщиной» или «гражданкой». Выглядела Светлана Александровна не только моложаво, но еще и как-то царственно, величаво, делая фамильярность в свой адрес немыслимой, недопустимой. Ни разу, даже когда она болела и не вставала с кровати, Илья не видел ее неопрятной, в халате, без прически и макияжа. Разумеется, Светлана Александровна не ходила по дому в вечерних платьях и туфлях на каблуках, нет. Но ее домашняя одежда и обувь выглядели всегда очень элегантно и вовсе не старомодно. Каждый раз Илья смотрел на нее и искренне восхищался, приговаривая про себя, что «таких уж больше не делают».
Тема не слишком корректного и достойного Лилиного отношения к матери не поднималась Светланой Александровной никогда. Илья видел, понимал, что пожилой женщине очень обидно такое невнимание дочери, что ей все понятно и иллюзий она не строит. Но обсуждать это с ним, с посторонним, хоть и близким, человеком? Ни за что! Это совершенно недопустимо, моветон. Хотя Илье казалось, что дело здесь не совсем в правилах приличия. Пожилой женщине очень не хотелось проговаривать свою обиду вслух. Она все время делала вид в присутствии Ильи, что ничего особенного не происходит. Очень тяжело признавать, что ты оказался не нужен человеку, которому посвятил всю свою жизнь. И не просто какому-то абстрактному человеку, а родной дочери. И Илья, уважая ее боль, тему эту тоже не поднимал.
Так что, когда Светлана Александровна звонила и просила приехать (а это бывало крайне редко, обычно она деликатно дожидалась самостоятельного  приезда Ильи), он никогда не отказывал и всегда выкраивал время для этого визита. Вот и в этот раз, когда Светлана Александровна позвонила ему в пятницу вечером с вопросом, сможет ли он к ней выбраться в ближайшее время, Илья не стал откладывать визит и был у нее дома уже в субботу с утра.
– Илюша, детка, спасибо, что так быстро откликнулись на мою просьбу! Как вы, как работа, как здоровье?
– Все хорошо, Светлана Александровна. Слава богу, везде порядок – и в здоровье, и в делах. Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, дорогой! Все неплохо. Давайте считать, что ритуальная приветственная часть нашей встречи окончена, переходим к обязательной программе.
Илья поудобнее устроился с чашкой кофе, который Светлане Александровне было нельзя, но для гостей она его варила отменно, щепетильно подходя ко всей процедуре, начиная от выбора зерна, кончая точным соблюдением тайминга всего процесса. Визиты в этот дом, к этой чужой для него, в общем-то, женщине, занимали обычно не менее двух часов, и Илья никогда не жалел ни об одной минуте потраченного здесь времени.
– Илюш, мне нужна ваша помощь. Я выхожу замуж.
Когда горячий кофе выливается прямо тебе на ноги – это очень больно. Илья вскочил, зашипел, отдирая мокрую штанину от ноги, к нему кинулась Светлана Александровна с полотенцем. В конце концов штаны были сняты, застираны, Илье был выдан банный халат, кофе в чашке обновлен и на стол выставлены холодные сливки – в качестве подстраховки от очередной возможной неловкости. Можно было попытаться продолжить беседу, совершенно неожиданно прервавшуюся.
– Светлана Александровна, я весь внимание! Вы меня изрядно заинтриговали. Пока мы тут суетились вокруг моих пострадавших штанов, я все размышлял, не подвел ли меня слух. Не соблаговолите ли повторить?
– Да, конечно, повторю, почему же нет? Я собралась замуж. И пожалуйста, дорогой мой, не изумляйтесь больше столь сильно! Я незамужняя женщина, в здравом уме и твердой памяти. Я не собралась в космос, не стала приверженкой уринотерапии, словом, я не совершила и даже не вознамерилась совершить что-то такое, отчего можно было бы впасть в такое глубокое изумление.
– Не обижайтесь, Светлана Александровна! Нервы уже не те. Возраст, как ни крути, подкрадывается исподволь. Я думаю, это были первые проявления подступающего старческого тремора.
– Ой, ну все! Старческий тремор у него, насмешил. Ладно, чего притворяться, я понимаю, как вы обалдели. Дескать, сбрендила старуха окончательно и бесповоротно. Но, на самом деле, все совсем не так. Наберитесь терпения, я вам свою историю расскажу. Думаю, после этого удивления у вас поубавится.
История, которую ему поведала Светлана Александровна, и впрямь была достойна какого-нибудь любовного романа с лихо закрученным сюжетом.
Когда-то, давным-давно, за студенткой Светланой Александровной, тогда еще Светочкой, ухаживали два достойных молодых человека: Кирилл и Егор. Все трое учились в одном московском вузе – знаменитом «первом меде», или «Сеченовке», или, если официально, в Первом медицинском университете имени Сеченова. Светочка должна была получить диплом (и получила!) санитарного врача, закончив санитарно-гигиенический факультет, Кирилл стремился к научной деятельности, выбрав для себя тогда хирургическое направление и со временем став одним из родоначальников новаторской по тем временам трансплантологии. Егор же выучился на врача-эпидемиолога.
Оба парня были влюблены в Светочку до полного самозабвения. Оба были готовы жениться и по очереди предложили Светочке свои руку и сердце. Света оказалась в затруднительном положении: девушкой она была спокойной, непылкой, к обоим мальчикам относилась примерно одинаково, с симпатией и не более того, так что выбор оказался сложным. Она решила посоветоваться с матерью, женщиной мудрой, сумевшей так построить свои отношения с дочерью, что та при любом серьезном жизненном вопросе советовалась в первую очередь именно с ней.
– Светик, бери Кирилла. Москвич, из хорошей семьи. Хирургия – такое дело, мало кто мимо пройдет, хоть аппендицит в жизни, но случится. А это что значит? Это значит, что у парня будут и связи, и деньги, и положение. Егор – тоже мальчик хороший, ничего не скажу. Но, во-первых, провинциал, гол как сокол, живет в общаге, своего добра – кружка, ложка да пара трусов с носками. Ну и специализацию себе выбрал сомнительную. Что такое эпидемиолог? Кому он нужен-то? Так что мой тебе совет: Кирилл и только Кирилл!
Света была послушной дочерью и выбор свой сделала в соответствии с мамиными рекомендациями. Егор сразу после окончания института распределился в Элисту – как раз там была вспышка чумы от местного природного очага. Затем молодой специалист попал в Приаралье, в советский тогда еще Казахстан, да там его следы и потерялись.
После огромного перерыва Светлана Александровна и Егор Кузьмич нашли друг друга уже в двухтысячных, благодаря «Одноклассникам» – первой социальной сети постсоветского пространства. Судьба у Егора была непростой: в своей второй экспедиции, в Приаралье, он подхватил легочную форму чумы, долго болел, надежд на то, что выкарабкается, практически не было. Но он смог, сдюжил и выжил, на всю оставшуюся жизнь получив слабые легкие как напоминание об успехах в работе. Провалявшись больше года по больницам, выйдя оттуда похожим на учебный скелет доходягой, он так и остался жить в тех краях, в Актюбинске. Там же и женился, на медсестре, которая его в больнице выхаживала, русской немке с ребенком. Ему не к кому, да и не зачем было возвращаться в Москву. Но Светлану он помнил всегда.
Жизнь Егора, состоявшая из сплошных экспедиций, любимой работы взахлеб, сильно изменилась в девяностые годы. Во-первых, уехали в Германию жена с дочерью, по вызову родни отправились воссоединяться с родным фатерландом. Уговаривали и Егора поехать с ними, но он отказался. Германия была для него совершенно чужой страной, он не мог в толк взять, зачем ему туда ехать и что ему там делать, как жить. Языка он не знал, профессия его имела столько местных, советских особенностей, что работы для него там практически не было – ну, или он себе не представлял какой она там может быть. Немецкая родня Марты, его жены, навела справки: подтверждение диплома для Егора в Германии стало бы делом очень небыстрым и проблематичным. Соответственно, весь этот неопределенный срок ему предстояло бы вместе с женой и приемной дочерью сидеть на шее у тамошних родственников или работать на неквалифицированной работе.
К моменту принятия этого непростого решения ему было уже сильно за пятьдесят. Немного, мягко говоря, не тот возраст, чтобы ввязываться в такие авантюры типа эмиграции, еще чуть-чуть – и пенсия. В Актюбинске же были квартира, работа, привычная и знакомая жизнь. Правда, все более трудная и бедная, но ведь все тогда так жили – это облегчало восприятие трудностей.
Жена же, наоборот, рвалась за границу изо всех сил. Злилась на Егора, что он тормозит их отъезд. Они много ругались в тот период, Марта наговорила ему массу обидных и злых слов. Так что, хоть она и сказала ему перед отъездом, что как только они обустроятся в Штутгарте, так сразу пришлют вызов и ему, Егор понимал: это расставание навсегда. И не ошибся. Первый год еще приходили письма от жены, раздавались звонки. Потом общение постепенно сошло на нет. Егор не возмущался, не пытался повернуть все вспять. Как-то не было у него к ней сильных чувств, с самого начала не было. Была острая благодарность за уход и спасение, были хорошие, дружелюбные и теплые отношения двух взрослых людей. А вот такого, как со Светой когда-то, чтобы душа из груди выскакивала, чтобы обмирал от одного взгляда на женщину, – не случилось. Уехала Марта – значит, так тому и быть, что же женщине жизнь заедать? У нее мечта сбылась, и Егор не будет при ней якорем, не будет мешать новую жизнь строить.
Между тем в бытовом смысле жилось ему все хуже и хуже. С развалом Союза пострадала и его отрасль медицины, эпидемиология. Многие специалисты разъехались, их места заняли так называемые местные кадры, да и вообще русских в Актюбинске, теперь уже Актобе, оставалось с каждым годом всё меньше и меньше. Егора постепенно выдавили на пенсию, невзирая на все его заслуги, оставив ему лишь небольшую ставку врача-консультанта. Средства на жизнь он получал совсем небольшие, но он был один, аскетичен в своих запросах, так что ему с трудом, но хватало.
Потом исчезла работа, совсем, да и то сказать – возраст, сколько же можно работать, так что выживать приходилось на одну пенсию. Затем отвалилась дача, огромное подспорье в деле выживания: зрение становилось все хуже, руки дрожали, пришлось продать машину, а без машины и на дачу не добраться, и урожай оттуда не вывезти. Ну, и третьим подкосившим Егора Кузьмича ударом стали вернувшиеся проблемы с легкими, последствия перенесенной в молодости чумы. Врачи говорили, что он и так долго продержался только благодаря сухому казахскому климату, где-нибудь в России, в средней полосе, его накрыло бы куда раньше. Это утешало, но не слишком: лечение и лекарства стоили таких денег, что на все остальное средств практически не оставалось.
С тех пор как они нашли друг друга, Светлана и Егор состояли в постоянной переписке. Светлана Александровна к этому моменту тоже была одна: достаточно давно, проводя очередную многочасовую трансплантацию, Кирилл умер от обширного инфаркта прямо у операционного стола. С тех пор она больше не вышла замуж, отдавая все свое время и силы дочери Лиле.
Постепенно переписка перешла в заочный роман, невзирая на их преклонный возраст, снова вспыхнули чувства. И вот теперь пожилые влюбленные решили, наконец, воссоединиться и дожить отпущенные им годы вместе. Именно для того, чтобы посоветоваться и спланировать задуманное, Светлана Александровна и пригласила сегодня Илью.
– Светлана Александровна, вы извините, я как-то обескуражен. И восхищен! Вы у меня прямо как в песне: «Я буду видом божий одуванчик, я буду сердцем дикий альбатрос!». Я завидую вам, вашей решительности и умению любить, честно.
– Вы меня прямо засмущали, Илюша, – сказала, покраснев, Светлана Александровна. – Ну так что, возьметесь «божьему одуванчику» помочь?
– Да конечно, – согласился Илья. – Только мне нужно время, чтобы сообразить, как именно все обустроить с переездом вашего жениха.
Помолчал, подумал и решился задать еще один вопрос, достаточно личный:
– Вы простите мне мое, может быть, неуместное любопытство. Но почему же сразу такие серьезные планы? Вы не видели друг друга столько лет, мало ли, кто к вам приедет и как сложатся ваши отношения в реальной жизни.
– Илюш, ну тогда буду расхлебывать свою ошибку всю оставшуюся жизнь. Что-то мне подсказывает, что срок этот, с учетом моего текущего возраста, будет недолгим. Если же говорить серьезно, то Егор Кузьмич просто не выдержит  многократных поездок туда-сюда на столь большое расстояние. Тут и одна поездка, я уверена, дастся ему с большим трудом. Только не говорите ничего Лиле. Она не в курсе. Собственником этой квартиры являюсь я одна. Лиля будет единственным наследником, других близких родственников у нас, как вы знаете, не осталось. Я хочу прописать Егора, когда он приедет и одновременно оформить завещание в Лилину пользу. Мы обсуждали это с Егором. Он должен иметь возможность пользоваться местной медициной, другими социальными функциями, без прописки это невозможно. Он вполне заслужил нормальное качество жизни, пусть даже это будет остаток жизни.
– Подождите, Светлана Александровна, пусть он сначала приедет, посмотрим на его документы. Надо еще выяснить, что там с гражданством у него. И как быстро удастся все эти формальности уладить.
– Ну конечно, Илья. Вся надежда на вас, ваши знания и помощь.
– Простите меня еще раз, но почему вы не хотите, чтобы Лиля знала про это?
– Лиля – человек весьма практический, лишенный всяких романтических сумасбродств. Мой этот поздний роман, я уверена, будет воспринят ею сугубо отрицательно. Она решит, что я впала в деменцию, будет скандал. Я бы хотела этого избежать, поймите меня правильно. Егор никаким образом не покусится на собственность, не помешает Лиле стать наследницей этой квартиры. Ведь и у него возраст очень преклонный, сколько той жизни еще нам осталось. Уйдет и освободит Лиле квартиру, если вдруг я умру первой. Я хочу быть счастлива на старости лет, Илья. Извините мне это мое молодое желание. Счастлива и не одинока. Столько, сколько нам с Егором отпустит Господь. Вот такие эгоистичные у меня планы. Кстати, хотите я вам фото Егора покажу?
Фотографий было совсем немного. На давнем пожелтевшем фото, которое Светлана Александровна сберегла с тех стародавних времен, Егор стоит между девушкой и юношей – между Кириллом и Светланой, – обнимая их обоих. Разглядеть его внешность практически невозможно: вроде высок, худ, длинноног, в чуть коротковатых широких штанах в соответствии с тогдашней модой. Еще виден пышный волнистый чуб неразборчивого на черно-белой фотографии цвета,  – вот и все, пожалуй.
Второе фото Илья рассматривал на мониторе планшета – Егор Кузьмич прислал его своей возлюбленной в личные сообщения социальной сети. На фото – красивый пожилой мужчина, только несколько чрезмерная худоба наводит на мысли о нездоровье. Он полностью сед, кустистые брови над крупными, глубоко посаженными глазами. Высокий чистый лоб, аккуратно вырезанный нос с небольшой горбинкой, волевой подбородок. Несовременное лицо. Сейчас таких не делают. 
– Светлана Александровна, как же вам не страшно? Это же такие большие изменения в жизни, такая ответственность! Как же вы решаетесь на такое? Я конечно, знаю, что вы женщина волевая, уверенная в себе, Лиля говорила мне, что в молодости вы и того круче были. Но то по молодости, а сейчас-то?
– Илья, можно я вам анекдотом отвечу? Не слишком приличным, правда, но очень уж хорошо он суть того ответа, который я могла бы дать на ваш вопрос, отражает.
– Да конечно, Светлана Александровна. Испортить вы меня уже не испортите анекдотом вашим, хоть посмеемся.
– Итак, в провинциальный цирк приезжает гастролер из столицы. Конферансье объявляет редкий и смертельный номер. Барабанная дробь, униформисты выносят на арену тумбу, кладут на нее грецкий орех. Выходит столичный гость, снимает штаны, ударяет членом по ореху – орех раскалывается надвое. Аплодисменты, на сцену летят букеты. Проходит двадцать лет, тот же город, история полностью повторяется, только молоденькие униформисты выносят и кладут на тумбу уже не грецкий, а кокосовый орех. Постаревший гастролер выходит и повторяет свой номер. Аплодисменты, на сцену летят букеты. После представления местный журналист спрашивает гастролера: «Скажите, как же вы решились? Вы уже пожилой человек, а задача, по сути, усложнилась, а не упростилась?». А столичный гость и отвечает: «Понимаете, старею, зрение стало хуже!»
Илья хохотал, утирая глаза носовым платком. Вот как не любить эту едкую умницу, эту прекрасную собеседницу с образным мышлением?
– Я понял. Светлана Александровна. Простите, что позволил себе в вас усомниться. И вправду: когда еще переходить от грецких орехов к кокосовым, если не в пожилом возрасте?
Вечером, возвращаясь домой, Илья все продолжал думать про эту историю. Надо же, как разнообразна бывает любовь! Ведь это же – любовь? Кто бы мог подумать, что и в восемьдесят лет можно так полюбить, да еще и на расстоянии, по переписке. Еще удивительнее, что можно пронести чувства к человеку через шестьдесят лет, в течение которых ты его ни разу не видел, да и вообще – жил собственной насыщенной жизнью. Интересно, смог бы он сам так? Вряд ли, наверное. Он и в реальной жизни, протекающей без особых осложнений, в своем молодом достаточно возрасте, не может свою личную жизнь устроить. Что уж тут говорить про более сложносочиненные обстоятельства…
Уметь так долго любить, так помнить любимого – это все-таки дар, скорее всего. Передается ли он по наследству, существует ли в нынешнее время, можно ли его развить в себе или воспитать? Илье на ум пришло почему-то сравнение с березовым соком. Вещь это совершенно нередкая и не слишком изысканного вкуса. Попытка же выпускать этот напиток в промышленных количествах, как известно, ни к чему не привела. Отказывался наш народ признавать в воде с сахаром тот прохладный, островатый напиток, который березы давали раз в году, на пике тающего снега. Так и сняли с производства, не пошло дело. Наверное, то старинное умение любить также отошло в сторону, потерялось в пыльных сумерках на обочине большой и серьезной современной жизни, все реже и реже встречается в настоящее время. И сымитировать его даже с помощью суперсовременных технологий не получается.
Почему-то этот роман двух стариков ужасно тронул его. Стало очень тепло на душе, очень захотелось помочь старомодным возлюбленным воссоединиться. Правильно, наверное, что Светлана Александровна не хочет сообщать Лиле о происходящем. Та со своим холодным, практичным мозгом просто взбесилась бы от этой истории и изрядно отравила бы старикам жизнь, удовольствие от поздней встречи, от исполнения желаний.
«Интересно, – продолжал размышлять Илья, – почему мне никогда не попадалась в жизни такая женщина, как Светлана Александровна? Может, потому, что я с упорством, достойным лучшего применения, выбирал все время либо холодных и корыстных стерв, либо пустых кукол?» Это соображение больно обожгло его изнутри. И тут же он вспомнил про Машу. Она ведь совсем другая, не такая, как Ира, Лиля, Карина и другие женщины, которых он всю жизнь выбирал. «Надо будет приехать с ней к Светлане Александровне, – подумал он. – Очень интересно, как воспримут друг друга обе эти женщины».
«Ох, я с этими делами про свои планы совсем забыл, – отвлекся от своих мыслей Илья. – В субботу же встреча с Робокопом назначена, поездка в Петуховку, уже почти вышли на процесс, последний раз осталось встретиться, переговорить»
* * *
С третьей, последней из намеченных, парой Маше снова не слишком повезло. Дома удалось застать только жену Екатерину. Муж Марат, врач в местной, подмосковной больнице, пока Маша добиралась к ним в Электрозаводск, был срочно вызван в больницу, что-то там экстренное у них случилось. Катя посоветовала Маше попробовать встретиться с Маратом в рабочие дни, может быть, сразу в больнице, там и побеседовать. Иначе придется еще раз напрасно прокатиться и его не застать. А пока побеседовать с ней одной, раз уж так получилось.
Большая пустоватая квартира. Видно, что тот, кто придумывал дизайн интерьера, стремился сделать в ней лофт, но в какой-то момент ему надоело: и лофт надоел, и вообще – обустройство. Выглядело жилье странновато, не похоже, что в этом пространстве обитает и женщина тоже: маловато уюта, милых деталей, в целом – мало женской руки. При этом по тем нюансам, что Машин глаз успел выхватить, дело было не в финансовых возможностях владельцев: дорогой текстиль на диване и креслах, авторские модные аксессуары, вещи на вешалке – все выдает достаток, царящий в доме. Просто, кажется, тот, кто ведет дом, относится к нему несколько отстраненно, формально, как к месту для ночевки и хранения вещей, не более того. Вовсе не home, sweet home. И кажется этот «тот, кто» – именно Катя. Марату наверняка всем этим просто некогда заниматься или хотя бы обратить на это внимание.
Меня зовут Катерина, можно просто Катя. Нашей с Маратом семье уже три года. Нет, три с половиной. Или три? Я не помню точно. Кажется, мы зимой женились. Или все-таки летом? Не помню. Это же неважно? Ну, будем считать, что три года, для ровного счета. Не знаю, что надо говорить… Мне двадцать восемь лет. Мы с мужем живем хорошо, нормально живем. Марат все время на работе. Он успешный хирург, и в государственной районной больнице работает, и в частной еще. И в Москву часто приглашают оперировать. Много работает и дома редко бывает. Но так надо, он же лечит людей.
Когда он дома, то в основном спит. Очень устает, напряженный график, он известный, востребованный хирург. Я не работаю, потому что учусь. У меня уже есть высшее образование, я закончила Московский институт кадров и управления, по специальности «менеджер в области управления». Да, звучит немного забавно, потому что менеджер – это, в общем, и так управленец. Это такое образование было, знаете… Немного детское, необдуманное. Я туда поступила сразу после школы. Мне тогда ничего особенного не хотелось, я не знала, кем хочу стать. Мама уговорила, говорит, надо иметь высшее образование, сейчас время такое, без высшего образования никуда. Я не то чтобы очень послушная, нет… Просто сама ничего не хотела, не знала, кем хочу быть. А мама права, да, образование нужно. Тем более институт недалеко от дома был, две остановки на метро или на маршрутке без пересадок, удобно. И недорого стоило, у меня не очень состоятельная семья, а на бюджет не получилось поступить. Я в школе не очень хорошо училась, зато всегда грамоты получала за общественную работу.
Хотя учиться мне всегда очень нравилось. И сейчас нравится. Мне всегда мама говорила: «Катя, надо учиться, не будешь учиться – в жизни не пробьешься». Сейчас я учусь на флориста и еще на курсах по технике речи и кундалини-йоге. Кем хочу в дальнейшем быть? Ой, я еще не знаю. Маратик вообще против, чтобы я работала. Он же у меня наполовину татарин, мусульманин, из Казани родом, а у них с этим строго, с отношением к работающей женщине. В том смысле, что надо, чтобы замужняя женщина не работала.
Ой, вы знаете, его родители вообще против были, чтобы он на мне женился. Он на вторую половину башкир, у него мама башкирка, они тоже мусульмане. А я русская, у меня родители вообще атеисты. Но меня крестили, так бабушка настояла. Я в церковь не хожу, я этого не понимаю. Если бы можно было выбирать, я бы буддистом стала. Я буддистов люблю очень, они такие спокойные все, улыбчивые, мирные. 
В семье у нас всякие праздники соблюдали и сейчас соблюдают: и на Пасху яйца красят, и Рождество празднуют, и старый Новый год. Что, старый Новый год не религиозный праздник? Ой, я не знала. Но они его все равно празднуют. А я считаю, что ничего страшного – это же хорошо, позитивно! Вокруг очень много негатива, наша планета от этого болеет. Вы не читали Майкла Лернера? Ой, извините, вам, наверное, это не интересно будет.
Во-о-от… И мы, когда пожениться решили, Марат меня повез к родителям знакомиться, в Казань. Ну не совсем в Казань, городок небольшой под Казанью. И я прямо так почувствовала, что мне там не очень рады. Я такое всегда чувствую. Так-то все вежливые очень, но нерадостно как-то все было. Я там как на иголках была, в воздухе прямо висело напряжение, сто процентов из-за того что они выбором Марата недовольны. Мы жили к этому моменту уже довольно долго с ним, он меня в свою квартиру перевез, в съемную. Нет, не в эту – это он уже купил, год назад. Я начала тут дизайном заниматься, прямо очень загорелась. А потом времени не стало, я же учусь, каждый день расписан. Потом когда-нибудь доделаю, потеряла вдохновение. Я хотела тут лофт сначала сделать, а потом в журнале прочитала, что лофт из моды вышел. Так что надо еще разобраться, в каком стиле нам дом нужен.
А, ну и про поездку в Татарстан. Мы, значит, к его родителям приехали, а нас с ним порознь поселили, в разных комнатах. Я удивилась, а Марат сказал, что у них так положено, раз мы не женаты. Если бы женаты были, то поселили бы в одной комнате, а так – в разных должны жить. И в гости к нам приходила его несостоявшаяся невеста. Родители ему подобрали невесту, она местная, дочка их дальней родни, Агиля. Это еще до того было, как они узнали, что мы женимся. А тогда все в гости пришли – и она пришла. Вроде как все собрались в честь Маратова приезда. Она пришла в гости с чак-чаком, это их сладость традиционная, она сама его приготовила. Мне сестра Маратова, Марина, сказала, что она невеста, Агиля эта. Марина там единственная нормальная, она мне сочувствовала, пока родители не видели. Вот она мне и сказала, что Агилю в гости специально пригласили, чтобы Марат посмотрел на красивую татарскую девушку и передумал на мне жениться. Сравнил, так сказать, и сделал правильные выводы, ха-ха!
А в ней ничего красивого. Толстая, волосы длинные, черные, в косы убранные, совсем несовременная. Даже беседу никакую поддержать не может. Я с ней пыталась за столом поговорить, а она только на вопросы отвечает: «да», «нет», «не знаю», «может быть» и все. И в глаза не смотрит, все время сидит потупившись. Марат таких не любит. Глупая какая-то, забитая, деревенская.
Марат был недоволен поездкой. Мы вернулись в Москву и сразу поженились. Свадьбы не было. Только к моим родителям съездили с тортом и шампанским и все. Да и то Марат не пил, ему рано утром было на дежурство. А своих родителей он письмом известил, что мы поженились. Я считаю, правильно. Взрослый мужчина, что они, не понимают, что ли?

«Может, Марату было бы лучше с Агилей и чак-чаком?» – думала Маша, слушая Катю и украдкой осматриваясь по сторонам. Беседовали они на кухне. Катя собрала чай из каких-то трав для себя и налила кофе для Маши, подвинула в ее сторону соломенную корзинку, где россыпью лежали несколько пряников и каких-то унылых галет. Галеты ей показались совсем уж несъедобными, она взяла пряник. И пожалела: от прикосновения ее зубов с пряника ссыпалась вся глазурь, но воткнуть в него зубы так и не удалось – тот высох до состояния древней окаменелости. Кофе тоже, прямо скажем, оставлял желать лучшего: это был самый дешевый вариант пакетиков, которые обычно россыпью лежат на кассе в супермаркетах. Когда Катя открыла холодильник, чтобы поискать молоко (пить этот гадкий кофе без молока было вообще нереально), то стало понятно, что к домашнему хозяйству Катя она равнодушна целиком и полностью: внутри не было ничего, кроме початой бутылки молока и упаковки какого-то силоса типа сельдерея.
Маша долила в свой кофе выданное ей хозяйкой молоко – оно тут же свернулось. Бедный Марат, чем же она его кормит-то? Придет мужик с дежурства, а тут такой выбор: сельдерей и скисшее молоко. А, есть еще пророщенная пшеница, которую Маше предложили сразу, как только они устроились для разговора на кухне. Очень напоминает траву, которую Маша в зоомагазине Пикселю покупает. Пища для хирурга после дежурства знатная, конечно. Хотя Катя вон ее уминает за милую душу, аж хрустит. Бр-р-р….
Я-то особенно временем домашним хозяйством заниматься не располагаю. Когда мне, сами посудите? Йога три раза в неделю, курсы флористов по выходным, оба выходных дня – и суббота, и воскресенье, – там ведь работающие в основном женщины посещают. И техника речи еще три раза в неделю. Домой прихожу – валюсь с ног. Не до готовки мне. Сейчас с этим просто: вон мультиварка стоит, покидал туда продукты, программу выбрал – вот тебе еда. Марат очень любит плов, сам все в мультиварку закидывает, мне не доверяет. Просит только ингредиенты купить. Хотя все равно ругается: я никак не могу научиться правильно мясо для плова покупать. Если нам неохота с готовкой возиться, заказываем на дом. Сейчас ведь можно что угодно заказать: и суши, и пиццу, и пирожки. Мне повезло, что Марат меня понимает и не требует, чтобы я свои силы и время у плиты тратила. В наше время надо заниматься своей душой и сознанием, а не тело ублажать, так мой духовный учитель говорит.
Кем я хочу стать? Не знаю еще. Я пока учусь. У меня много напланировано. Марат говорит, что я в поиске себя. Думаю, он прав. Но он надо мной смеется, стихи мне детские цитирует: «Драмкружок, кружок по фото, хоркружок – мне петь охота…». Но что же делать, если я еще не знаю, кто я в этом своем воплощении. Ему повезло, он с детства хотел стать врачом. А я пока думаю, ищу, размышляю.
Еще хочу на курсы кройки и шитья пойти. Знаете, у меня фигура нестандартная, купишь вещь и видишь: вот тут бы подобрать, вот тут заузить, а я не умею. Так что вот на курсы пойду, научусь. Может, буду сама дизайнерские вещи потом придумывать и имя мое прогремит. Мне еще в школе говорили, что у меня вкус хороший. И еще хочу керамику научиться делать. Это сейчас очень модно. Только вот пока курсы нормальные найти не могу, все далеко очень, и время неудобное. Но это пока не срочно, я этим потом буду заниматься, сейчас времени нету.
А, да, еще же я на телевидении снимаюсь, вот! В разных передачах, знаете, типа ток-шоу. Если вы их смотрите, то видели, наверное, там люди сидят, хлопают или гудят неодобрительно, как режиссер скажет. Массовка, называется. Вот, я в массовке. Но в самых лучших только передачах – «Пусть говорят, «Поле чудес», «Голос», «Давай поженимся». Туда всех подряд не пускают, отбор есть, строгий. Меня теперь уже знают редактора, сами зовут. И даже иногда доверяют рядом с экспертами сесть или вопрос задать – это не всем подряд можно, ко мне долго присматривались. Так что, может, и на телевидении карьера сложится, как знать? Посмотрим.
Почему я обратилась в брачное агентство? Подруга посоветовала. Я тогда училась на курсах по проектному планированию. Знаете, что это, да? Вот, согласитесь, очень важно: не только придумать проект, но и изложить его грамотно, презентацию составить, бюджет, все такое. Вот там мы с ней и познакомились. Она сама не замужем была, но у нее была коллега по работе, которая обращалась в ваше агентство, и вы ей там подобрали мужа. Я сначала смеялась над таким способом устройства личной жизни, дескать, я и сама справлюсь. Ко мне мужчины всегда много внимания проявляли. Но потом все-таки решила обратиться.
Потому что мужчины, которые на меня внимание обращали, они какие-то… Не то, что мне нужно, в общем. И мама тоже так считает. Жениться, во-первых, не хотели. И еще бедные. Не в том смысле, что я прямо богатого только искала, вы не подумайте. Просто чтобы семью строить, надо крепко стоять на ногах в финансовом смысле, а не рассчитывать на то, что жена пойдет и заработает. А они и себя-то кормят с трудом, куда еще им жену? А если вдруг дети? И потом подружки рассказывают, как они с мужьями ругаются, у них претензии: не так приготовила, не так убрала… А у нас дома тихо, мы не ссоримся практически.
Образ Марата постепенно складывался в Машином воображении, пока Катя вела рассказ о своей вечной учебе и поисках себя в этом лучшем из миров. Святой человек, работяга. Приходит домой, закусит сельдереем или там ростками пшеничными похрустит, пряничек долотом раскрошит, запьет его несвежей простоквашкой – и отдыхать. Куда ему спорить, скандалить? Ноги не протянул – и то ладненько!
Мы пока детей не планируем. Марат хочет, просто я не готова. Во-первых, мне рано еще. В Европе, например, не принято так рано рожать, когда женщина еще не сделала свою карьеру. Ведь дети – это что? Сел дома, пеленки-распашонки, зубы режутся, животик пучит, уже не до учебы и не до работы – засосала рутина. У меня есть сестра младшая, у нас с ней большая разница в возрасте, пятнадцать лет. Я с ней это все во как прошла! Мама рано на работу вышла, чтобы нас всех кормить, папа тоже работал. А сестру на меня повесили. С утра я в школе, а вторую половину дня с сестрой вожусь, чтобы мама на работу смогла пойти. Бабки во дворе сплетничали, что это вообще мой ребенок, нагуляла я, дескать, а мать его на себя записала, чтобы позор мой скрыть. Дуры, конечно. Но было неприятно.
У меня из-за сестры детства, считай, и не было. По крайней мере, самого интересного, подросткового, периода. Мои подружки гулять или на дискотеку, а у меня сестра на руках – куда я пойду? Так что свой материнский инстинкт я вполне удовлетворила, совершенно пока не тянет опять в это окунуться.
Люблю ли я Марата? Вы странно спрашиваете. Конечно, люблю. Он мне много помогает, возится со мной, любит меня. Все мне разрешает, чего бы мне его не любить? Я его знаете, как дома называю? Папочка. Ему нравится. Он выглядит намного старше меня, ему же за собой следить некогда. А я выгляжу, наоборот, моложе своих лет. Мы, когда вместе выходим куда-нибудь, все нас принимают за отца и дочь. Я не спорю, по-моему, это не обидно совсем, а даже мило.
Мы очень хорошо живем. Знаете, в много работающих мужчинах есть своя прелесть. Им некогда спорить и ругаться из-за пустяков, у них на это сил нет. Пришел – поел – пять минут у телевизора – спать. Мне часто подружки говорят, которые помоложе, не обидно ли мне, не жалею ли я, что за Марата замуж вышла. Дескать, он старше меня, ходить никуда не любит, в клуб там или на всякие мероприятия светские. А мне нормально. Сначала грустила, совсем немножко. А сейчас привыкла уже. Да вы же видите, сколько у меня всяких дел? Мне грустить некогда.
Я вот иногда задумываюсь: а могла ли я выйти замуж за кого-нибудь другого? И как бы это было, если бы моим мужем не Марат стал? Особенно, знаете, когда кино про любовь смотрю, а там что-нибудь типа «она его любила, потом он умер и она так больше никогда и не вышла замуж, всех сравнивала с умершим». Мне кажется, со мной такого бы не случилось. Я Марата, конечно, люблю. Но не прямо так, чтобы, если его не станет, себя хоронить. Может, конечно, я правильно любить не умею, не как в книжках и в кино у меня любовь. Ну вот такой я человек, что же теперь тут поделаешь.
Обидно немного, что Марат больше денег зарабатывать не хочет и о карьере совсем не думает. В смысле, мы не голодаем, конечно, на жизнь хватает. Но он с его руками и славой мог бы на совсем другой уровень выйти, стать знаменитым на всю страну, а то, может, и на всю Европу. Он, знаете, какой талантливый? Но ему не хочется и неинтересно. Говорит, что тогда не сможет много оперировать, а ему только это и интересно. Это жаль, конечно, было бы прикольно, если бы он стал знаменитым врачом, и мы бы с ним везде ходили вместе, в высший свет попали. Я ему даже помочь хотела, договорилась с одним редактором на телевидении, что Марата на шоу пригласят как эксперта-медика. Но он отказался и сказал, чтобы я так больше не делала. Может, еще передумает когда-нибудь? Было бы здорово! Без телевидения знаменитым никак не стать.
Да, барышня забавная, конечно… Безусловно, это, наверное, счастливая семья и удачная пара. Наверное. По крайней мере, барышня устроилась отлично, у нее точно все хорошо. Послушать надо будет еще мужа, выцепить его как-то из рабочей суеты. Хотя если он с ней живет, да еще и, как говорит Катя, живет мирно, значит, там все как минимум неплохо. Гармония налицо.
Хотя брак ли это вообще, в классическом его понимании? В том смысле, что нет равенства обязанностей, из «взрослого» перечня их распределения. За удобство своей жизни она платит постелью и молодостью, мужчина же эту плату обеспечивает деньгами. Ей такой обмен нравится, мужу, видимо, тоже. Очень симптоматично, что барышне не хочется детей. Было бы странно, если бы хотелось! Она и сама живет сейчас на положении любимого дитя, зачем ей тут конкуренция?
Но Машино мнение тут ни при чем. Никому нет никакой разницы, что Маша думает об этом союзе и как его оценивает. И все же, как быть с ее экспериментом? Засчитывать как счастливые все те семьи, которые сами себя называют счастливыми? Но так-то и союз садиста с мазохистом будет страсть каким счастливым, пока мазохист будет жив и не истерзан до смерти. Ну или просто, например, человек стесняется признаться в своем несчастье и врет в глаза напропалую, а ты это точно понимаешь. Верить? Засчитывать такую семью как счастливую? Может, вообще изменить критерии оценки и, если семья к моменту встречи с Машей не распалась, не находится в состоянии развода, – уже ура-ура и счастье? Не снижает ли она планку, чтобы сыграть с собою в поддавки, учитывая выставленную на кон цену?
Ей казалось, еще до начала всех этих встреч и разговоров, что именно практика, беседы с конкретными людьми развеют ее сомнения и многое прояснится. Или хотя бы что-нибудь прояснится. Теперь получается, чем дальше в лес – тем толще партизаны, в смысле тем больше вопросов появляется и тем более сомнительно все выглядит, тем больше она запутывается. Но сворачивать с намеченного пути совсем не хочется. Прежде всего, потому, что ужасно интересно. Маша всегда была очень любопытной. Помнится, шла еще подростком по улице, смотрела на светящиеся окна квартир и думала: вот бы заглянуть туда, посмотреть, как люди живут и какие они, какая у них жизнь. Типа, шапку-невидимку надел и сидишь, наблюдаешь. Сейчас, получается, ее детские фантазии воплотились, и без всякой волшебной шапки. И без подглядываний, кстати.
Ну и кроме обычного женского любопытства, есть профессиональный интерес: угадала или нет, предлагая людям друг друга? Бог с ним, наверное, со счастьем. Пусть с этим вопросом они сами разбираются. Гармония в отношениях, удовлетворенность союзом – может, этого вполне достаточно?
* * *
Свой второй визит к Резеде Маша решила больше не откладывать. Та честно исполняла роль сотрудника на удаленке. И, в принципе, они вполне могли обменяться информацией онлайн, обходясь без личных встреч. Но Маша помнила, в какой депрессии она нашла Резеду в прошлый свой визит, и дала себе слово время от времени навещать бывшую начальницу. Тем более что визит просто так, без дела, был бы Резеде неприятен – она самолюбивый человек и к жалости к себе относится, как Маша помнила, очень раздраженно. А тут есть повод – совместная работа, необходимость обсудить промежуточные итоги. Всегда можно сослаться на то, что по телефону это делать не очень удобно.
В этот раз Маша решила добираться сама, не привлекая к этому Петра. Маша была настоящим фанатом подземки. Ей было очень жаль жителей небольших городов страны, где метро не было, и люди что на своих автомобилях, что на общественном транспорте, вынуждены были стоять в пробках. Маша, с ее живым, подвижным характером, пробки не выносила совершенно, для нее такая трата времени была просто мучительной. Поэтому ей никогда не хотелось купить автомобиль. Куда как удобнее за небольшую сумму предсказуемо добраться на другой конец города, скоротав время в пути за книжкой или плеером!
Вот и в этот раз она построила маршрут от офиса до дома Резеды с максимальным использованием именно подземного транспорта. Наушники в уши, включил плеер – и вперед. В такие дни, как сегодня, когда она чувствовала особенную потребность подумать, поразмышлять, она подбирала себе музыку без слов и голоса, только инструментальные композиции. Откидывалась на сиденье, прикрывала глаза и отключалась, погружаясь в собственные мысли.
В этот раз сосредоточиться мешала смешная пара двойняшек на лавке напротив, мальчик и девочка. Им было лет по пять, они ехали с той же станции, что и Маша и вышли из вагона всего лишь на одну станцию раньше, чем она. Соломенноволосые, с непокорными вихрами, торчащими в разные стороны, конопатые, они, как зайцы из рекламы батареек «Энерджайзер», ни минуты не могли посидеть спокойно. Ехали дети в сопровождении молодой женщины, в которой сложно было предположить их мать: такая она была маленькая, и худенькая, и совсем другая внешне. Где-то на середине пути, когда поезд стоял на станции, Маша услышала, что девочка обратилась к женщине, назвав ту мамой, и изрядно удивилась: как такая некрупная, худощавая особь могла выносить эту буйную парочку?
Двойнята играли в какую-то сложную игру с шерстяной ниткой, которую они по очереди, в сложной последовательности, наматывали себе на пальцы. Спорили, пихались, то и дело дулись друг на друга, за недлинную дорогу продемонстрировав Маше весь спектр своих эмоций. Интересно было то, что они почти не разговаривали друг с другом: на перегонах поезд так шумел, что надо было либо сидеть молча, либо выстраивать какую-то невербальную коммуникацию. Последнее получалось у этой парочки просто отлично. Эмоции и мысленные посылы понимались не только ими самими, но и сидящей напротив Машей.
Вот мальчишка что-то делает с цветной ниткой, отвернувшись от сестры. Та пытается подсмотреть, но брат не дает ей это сделать, отталкивая сестру локтями и наклоняясь над руками с ниткой всем телом: за версту же понятно – пытается жулить. Это замечает и сестра: брови домиком, ноздри раздуваются, где-то в уголке глаза уже закипает злая слеза. Она все поняла, проделки брата для нее давно не новость, и вот-вот обидится, да так, что игра прервется. Это в планы брата не входит, и он смотрит на сестру заискивающе, немного снизу вверх. Та не сдается. Брат резким рывком снимает с пальцев цветную веревочку и протягивает ее сестре, жестом примирения. Непреклонная девица не сдается: обиделась, руки скрещены на груди, ладони спрятаны под мышки, брови насуплены.
Просто отдать веревку – этого мало, видно же невооруженным глазом. Тогда за веревкой следует какая-то замусоленная конфета – брат достает ее с видимым сожалением из кармана шорт, протягивает девчонке. Жалко, а что поделаешь? Сестра разворачивает конфету и почти совсем уже отправляет ее в рот, как вдруг замечает взгляд мальчишки. Останавливает движение руки, откусывает половину лакомства, а вторую деловитым и уверенным жестом сует пацану в рот. И вот уже умиротворение на обоих лицах, сидят, двигают челюстями, в уголках пухлых ртов закипает шоколадная слюнка.
Вот тебе, Маша, настоящие гармоничные отношения. Тут тебе и манипуляция обидой, и жесты примирения, и их собственный тайный язык. И мать какая молодец, не вмешивается! Хотя девчонка пару раз так сильно пихала брата, что он аж сваливался с лавки, ловко приземляясь на ноги. Хотя, может, она просто устала от активных детей и не вмешивается не по причине присущей ей мудрости, а просто из-за усталости и надежды, что сами как-нибудь разберутся. Тем не менее, тактика оправданная, именно что сами управляются. До драки и слез дело не доходит, успевают найти компромисс раньше.
Клевые какие дети! И матери повезло – сразу двое. Оно, конечно, сложно, но зато и очень удобно: один раз напряглась, вырастила и программа-минимум среднестатистического городского жителя выполнена. Опять же, дети прекрасно развлекают друг друга, матери остается лишь присматривать за ними со стороны. Никакой анимации малолетних, которую так терпеть не может Маша.
Интересно, а она сама бы с двойней справилась? Кстати, у нее в роду по отцовской линии двойни были, могла бы и у Маши сразу парочка получиться. Бог ее знает, справилась бы или нет? Когда у тебя нет ни одного ребенка, то кажется, что все равно, одного, двух или даже трех воспитывать одновременно – все практически одинаково выглядит, как терра инкогнита, неизвестная земля. Как там говорила клиентка? Яичники угасают? С Машиным предположительным диагнозом все может быть еще хуже. И никакой беременности ни двойней, ни тройней, ни вообще кем бы то ни было может не наступить. Скоро все будет понятно в деталях, осталось совсем чуть-чуть потерпеть…
«Вообще, надо прекратить думать на эту тему, – одернула себя Маша. – Сначала неплохо было бы убедиться, что опухоль доброкачественная. И что вообще ей полживота во время операции не удалят. А то ты тут про детей думаешь, – продолжал нашептывать ей внутренний голос, – а там р-раз – и вон оно что…». «Вон оно что» – это был максимум, на который Маша была способна в своих мыслях на тему здоровья. Слова «опухоль» и «рак» ей было очень страшно произносить даже про себя. Такие вот полудетские прятки с самой собой.
Может, если не произносить эти ужасные слова, то как-нибудь пронесет? Говорят же в народе: «Не накликай беду». То есть, не называй беду по имени, не зови ее – не кликай. Если бы только можно было так же просто поступать с жизненными неприятностями, обводить их вокруг пальца. Как в метро, например: заснул, проспал свою станцию, уехал дальше – и жизнь, проскочив нужную развилку, потекла совсем по другому сценарию. Вот бы и с болезнью так…
Маше не хотелось в этом сознаваться, но, кажется, с ее оттягиванием операции дело обстояло похоже: она придумывала какие-то причины, чтобы как бы невзначай миновать эту страшную историю. Врач сказал срочно? Ну а она сделает операцию через месяц, а за это время какой-нибудь японец или израильтянин (на них надежды больше всего, там медицинские технологии ого-го какие!) изобретет революционный способ борьбы именно с такими опухолями. Или ее жребий, не дождавшись Маши, выпадет кому-то другому, а у нее на руках окажется что-нибудь легкое, дурацкое. Типа что-нибудь вроде: «Ой, извините, мы ошиблись! И вообще, это были не ваши результаты анализов. Мало ли Маш на белом свете!» или: «Да, опухоль. Но исключительно доброкачественная. И, пока вы где-то там бегали, невзирая на наши рекомендации срочно заняться своим здоровьем, она сама собой рассосалась. Какие удивительные бывают истории! И как кстати вы потянули время. Идите, живите счастливо и больше не болейте».
Ох уж эти сказки, ох уж эти сказочники!.. Но как хочется в это верить!
На звонок в домофон откликнулась Резеда, но у дверей Машу встретила Фатима. «Как интересно, – думала Маша, разуваясь в прихожей и ожидая, пока та подберет ей тапки по размеру, – обычно ведь кнопка домофона находится в прихожей. А тут ее, вероятно, перенесли в спальню, чтобы не лишать Резеду ощущения, что она, как и прежде, решает вопрос, кого в дом пускать, а кого нет. И сделал это наверняка Петр, стремясь угодить больной жене. Как это тепло и по-человечески – стараться скрасить больной жене жизнь хотя бы в мелочах! Повезло все же Резеде с мужем!»
За полчаса они полностью обсудили дела. Резеда очень умело и энергично взялась за дело: благодаря ее серфингу по соцсетям, по всевозможным тематическим группам и сообществам, клиентских запросов в агентство стало куда больше. Машу приятно поразил плановый подход Резеды к работе: та показывала ей свои графики, четко расписанные планы – на день, на неделю, на месяц. Следовало признать: то, что начиналось как акт благотворительности по отношению к бывшей начальнице, превратилось в полноценные и взаимовыгодные рабочие отношения. Вот уж правда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь!
Резеда была в приподнятом настроении, совершенно непохожем на то, что было в прошлый Машин визит к ним в дом. Шутила, строила планы, ни следа уныния и отчаяния. Рассказывала о новой методике, которую сейчас испытывает на ней ее врач: смесь иглоукалывания и медикаментозного лечения и вдобавок китайский массаж, который ей делает настоящий китайский специалист. «Постороннему глазу результатов пока не видно, – рассказывала она, – но врач говорит, что динамика есть и она очень и очень обнадеживающая».
Наконец, речь зашла о Петре.
– Как муж?
– Петя-то? Да ничего. Сезон сейчас высокий, дела идут неплохо, пропадает целыми днями на работе. Да и новости у нас.
Резеда усмехнулась и жестом показала, чтобы Маша нагнулась поближе к ней. Проверила, прикрыта ли дверь и тихо проговорила Маше на ухо:
– Кажется, у них с Фатимой роман намечается.
Маша так и обмерла. Перед глазами ее пронеслась Фатима, которая открыла ей сегодня дверь. В этот момент Маша, поглощенная своими мыслями, мельком отметила, что выглядит женщина куда привлекательнее и ярче, чем в прошлый ее визит: более нарядное платье, укладка, легкая косметика на лице. Маша списала это на то, что восточная женщина постепенно начала привыкать к жизни в большом городе. А тут, оказывается…
– Да ты что?! И ты так спокойно об этом говоришь?
– А что я, по-твоему, должна делать? Забиться тут в истерике?
– Истерика не истерика, но ты прямо даже как-то радостно про это рассказываешь. Я своим глазам не верю!
Резеда усмехнулась.
– Ну не радостно, конечно. Но забавно, что я будто напророчила этот роман. Если вспомнить наш с тобой последний разговор.
– Ты Петра не любишь? – решилась на откровенный вопрос Маша.
Резеда помедлила с ответом, покрутила в руках носовой платок.
– Как тебе сказать, Маш? Понимаешь, хороший он мужик. Но у меня какое-то очень четкое ощущение, что сдулась наша с ним семья, кончилась. Прошла любовь – завяли помидоры, наверное.
Маша не верила своим ушам.
– Как ты можешь так говорить? Он был с тобой в самый тяжелый момент, считай, с того света тебя вытянул. Я же ездила к тебе в больницу тогда, сразу после твоей травмы. Врачи говорили, что сделали, что смогли, теперь все зависит от ухода. И этот уход тебе Петя и обеспечивал. Да и сейчас твое качество жизни обеспечивает именно он, как я понимаю.
– Ты пойми, Маш, меня правильно. Я очень ему благодарна. Очень-очень. Но мне нужно идти дальше. Я верю в то, что не останусь инвалидом. Что встану и пойду, своими ногами. И готова зубами это у жизни выгрызать, любыми жертвами этого добиваться. А он уже сдался, и его все вполне устраивает, он привык. Он устал бороться и меня назад тянет, отговаривает, расхолаживает. Я хочу квартиру эту продать и уехать на полгода в Китай лечиться, а он против.
– У тебя так много квартир, что ты можешь одной рискнуть? – изумилась идее Маша.
– Да нет, эта единственная. Просто других шансов встать на свои ноги у меня нет. Толку мне от этой квартиры, если я в ней – лежачий инвалид?
Маша и понимала логику Резеды, и противилась ей одновременно. С детства родители внушали, что последним рисковать нельзя. Что можешь брать кредиты, играть на бирже, пользоваться любыми рискованными финансовыми инструментами, но квартирой, единственным своим жильем, рисковать нельзя. И периодически истории про бомжующих бывших москвичей, которые нет-нет, да и мелькали в прессе или на телевидении, правильность этого тезиса вполне себе подкрепляли. 
– Ты пойми, Маш, – расправляя одеяло вокруг себя, начала развивать свою мысль Резеда. – Если я встану на ноги, то на квартиру я себе заработаю. А лежать тут колодой – так у нас не Африка, бананы на деревьях не растут. Уйдет Петя – я тут с голоду сдохну. Мне неприятно так зависеть от мужика.
– Да с чего он уйдет-то? – продолжала не понимать происходящее Маша. – Он любит тебя, заботится о тебе.
– Он и не уйдет, может. Сам, по крайней мере, если я не выгоню. А вдруг я уйду?
Блин, умеет Резеда поразить воображение собеседника! Уйдет она, как же! Ходить не ходит, ради того чтобы на ноги встать, квартиру последнюю собралась продавать, а туда же – от мужа уходить собралась. Чудная все-таки баба! Маша думала, что в прошлый раз эти разговоры были вызваны просто плохим настроением Резеды, ее отчаянием. А тут, оказывается, все серьезно и с продолжением.
– Да что с тобой такое? В прошлый раз к вам приезжала – ты, конечно, на жизнь тоже жаловалась, но таких кардинальных разговоров и близко не было. Куда ты уходить собралась?
Понятно было, что Резеда колеблется: продолжать разговор или свернуть его, пока не наговорила лишнего. Потом, видимо, решилась:
– Маш, я, кажется, влюбилась.
Да тут, кажется, еще одна история про «гармоничную пару» намечается. Интересно послушать, хотя это и внеплан.
– В кого?
– В мужчину. Не смейся. Сейчас жизнь такая – люди в элементы неживой природы влюбляться ухитряются. Ты, например, знаешь, что у индусов есть ритуал «выйти замуж за дерево»?
– За дерево? – не переставала изумляться новостям Маша. – Зачем выходить замуж за дерево?
– Сейчас расскажу, – смеясь, ответила Резеда. – Я тут много времени провожу у телевизора. Хоть его и ругают все, но все же много нового там узнать можно. Так вот, среди индусов очень много тех, кто верит астрологам, в карму и все такое. Их астрологи придумали хитрый ход: если гороскоп говорит о том, что первое замужество принесет много бед, то есть обходной маневр – выйти замуж за дерево. Провести свадебную церемонию, а потом сразу дерево срубить. Женщина становится вдовой, всю плохую карму забирает на себя ее «убитый муж», а она идет дальше, свободная от плохой кармы, и выходит замуж за кого хочет.
Маша сидела, смотрела на Резеду и чувствовала себя совершенно обескураженной. Как скучно ей живется, похоже!
– Резеда, я уже ничего не понимаю. Ты собралась развестись и выйти замуж за дерево? Или что? Ты меня запутала совсем.
– Сейчас распутаю, – Резеда явно наслаждалась произведенным эффектом. – Я все-таки консерватор, до деревьев в женихи пока не дошла. Снова мужика себе нашла. Зовут его Николай, младше меня на десять лет. Я его нашла в «Одноклассниках», в группах для одиноких людей. По работе лазила там, мы с ним как-то нечаянно языками зацепились. Сначала я его вербовала услугами агентства воспользоваться. Потом мы переписывались, переписывались, и я как-то вдруг поняла, почувствовала, что это мой человек.
– Он знает, что ты не ходячая?
– Да, я ему написала.
– И что?
– Да ему все равно. По крайней мере, он так сказал, что ему все равно. Он родственную душу искал и нашел. А с ногами та душа или без ног – ему неважно.
Даже интересно, как велика может быть у людей тяга к романтике. И как романтика может похоронить под собой здравый смысл. Вот, казалось бы, взрослая женщина, а верит первому встречному. Не бывает так, хоть убей!
– Резеда, ты правда веришь, что человеку это может быть все равно? Нет, ну если планы только попереписываться с тобой, не более того, то да, может быть. А если что-то большее – ведь это серьезный кусок жизненного сценария. Это как минимум готовность впрячься и, как твой Петр, тянуть эту жизненную лямку за себя и за тебя.
– Я не собираюсь с ним сходиться, пока я нездорова. Сначала лечение, Китай. Я все уже подготовила. Потом, если встану на ноги, будет мне Николай. Да и посмотрим еще, что это за человек и нужно ли мне это все. Сейчас пока все остается на своих местах, никто никуда не рыпается. Но зерно в землю брошено, глядишь, что-нибудь оттуда прорастет.
Блин, бабе сорок три года, а понятия о жизни как у подростка! Наверное, надо как-то сворачивать разговор. То, что Маше хочется сказать по поводу услышанного, носит негативный, осуждающий характер. Но права на такие высказывания у нее все-таки, пожалуй, нет. Особенно в данных обстоятельствах.
Резеда будто услышала этот внутренний Машин разговор с самой собой.
– Маш, поговори со мной! Я понимаю, мы с тобой не близкие подруги, не родня. Тебе, может, не с руки в это вмешиваться и голову себе ломать над моими обстоятельствами. Но так получается, что мне больше не с кем это обсудить, а обсудить и хочется, и чувствую, что надо. Мне очень нужно услышать мнение постороннего здравомыслящего человека. А в твоем здравомыслии я всегда была уверена. Да и психолог ты к тому же, к кому, как не к тебе, мне проситься душу излить?
Минут через пятнадцать, после уже куда более откровенного разговора, нынешние обстоятельства Резеды стали Маше примерно ясны. Резеда была уверена, что Петр устал от жены-инвалида и что он тянет свою лямку из чувства долга, которое у него было весьма и весьма развито. Ей казалось, что отношение к ней как к жене, женщине, у него отсутствовало, и очень ее это напрягало, такая вот его жизнь с нею из жалости. Была, типа, любовь, да сплыла. Да и то сказать, трудно мужчине сохранить интерес к телу, которому ты меняешь памперсы и ставишь клизмы. Период памперсов и клизм, конечно, уже прошел, но инвалидность-то сохранялась, как и прежние воспоминания, как и беспомощность жены. Резеде все чаще казалось, что памперсы побеждали побеждали любовь.
Будучи порядочным человеком, Петр, конечно, молчал, достойно тянул свою лямку добытчика тире сиделки. А тут еще Фатима, ровесница Резеды. Стройная, хозяйственная, услужливая, тихая. И главное – здоровая! Все время рядом, приготовит, поможет, подаст, принесет, пожалеет. Ну и имеющаяся склонность у Петра к женщинам восточного типа тоже тут свою роль сыграла. Вот и стала Резеда замечать их взгляды друг на друга, новое молодое электричество в воздухе этой квартиры, давно пропахшей лекарствами и особенным, унылым духом давно лежачего больного.
Резеде бы тут расстроиться, конечно, заревновать. Но тут очень кстати подвернулась история с Николаем, ее нечаянная влюбленность. Онлайн-возлюбленный не видел ее вживую, ему были отправлены только тщательно подобранные Резедой фото, прошедшие жесткий фильтр фотошопа. Таким образом, Николай не относился к ней как к инвалиду, читай – безногой бабе средних лет, которая без помощи постороннего человека и в туалет сходить не может, не то что какие-то другие женские функции исполнить. Хотя она ему написала про свои проблемы. Но ее словам поверить, наверное, было сложно: пока сам не столкнешься, не узнаешь, что это такое на самом деле, глазами не увидишь – руками не пощупаешь.
Резеда говорила и говорила, исповедовалась Маше, очень страстно, очень убедительно. О том, например, что ее очень собирает это внезапное чувство к мужчине, мобилизует. До появления Николая она почти смирилась уже, что доживать ей, сколько жизнью отпущено, чуркой безногой. А тут вдруг какой-то стимул дополнительный появился бороться. Кстати, и Вэй, ее массажист китайский, идею с поездкой подал. Здесь, в России, ей сложно помочь, не удается использовать все возможности китайской медицины. Есть центр в Гуанчжоу, где занимаются как раз такими проблемами. Вэй отсылал туда документы Резеды – там готовы взяться за нее и попробовать помочь.
– Резеда, а если не получится вылечиться до конца? Вот проживешь ты там полгода-год, потратишь все, что выручила за квартиру. А если не выйдет из этой затеи ничего? Не дай бог, конечно. Я тебе от всей души желаю выздоровления и пальцы за тебя крестом буду держать, чтобы все удалось. Но все-таки? Ты думала об этом? Что ты будешь делать в таком случае?
– Не знаю, Маш. Не знаю, что буду делать. Меня родня в Уфу к себе зовет. Там тетка бездетная по матери. Говорит, приезжай, будем вместе доживать.  Других вариантов нету. Но я верю, вот прямо чувствую, что все получится и я встану на ноги!
– Скажи, а чья эта квартира? Вот эта, где мы с тобой сейчас находимся?
– Моя. У Петра нет своего жилья. Он квартиру свою продал, когда мы агентство мое начинали. Кризис же был: и у него плохо дела шли, и мне какой-никакой стартовый капитал нужен был для открытия дела. У него она небольшая была, в пятиэтажке на окраине. Мы ее продали, как раз хватило все дыры заштопать. А в эту переехали.
Сказать? Не сказать? Резеда, конечно, просила об откровенности, но все же… Врожденная Машина деликатность всегда мешала ей в таких сложных беседах.
– Послушай, Резеда. Подумай как следует, еще и еще раз подумай, прежде чем решишься так резко все рубить. Мужик твой пошел на такие жертвы ради тебя. И квартира его продана. Выстави ты его сейчас отсюда, и вуаля – он бомж. Ведь в самый трудный момент твоей жизни рядом с тобой был именно он, а не Николай этот. Такое не забывают. Чувства друг к другу в течение жизни меняются, никто не живет годами в свежей романтике влюбленности. Да, у вас теперь другая жизнь с Петром, другие обстоятельства. Но ведь, по правде сказать, ни у кого любовь прежней не остается. Не болезнь, так что-то другое, тот же «бренный быт» отношения меняет. И это совершенно не повод супругам разбегаться. Ты осуждаешь Петра за абсолютно нормальную реакцию в его ситуации. Как можно нормальному человеку жалость в такой ситуации не включить?
– Я думаю, Маш, я думаю, я все время анализирую ситуацию. Поверь мне, этим я занимаюсь часами каждый день – жизнь мне такую возможность предоставила, и даже с избытком: обдумать, переосмыслить, разобраться в себе и в происходящем вокруг. Может, мне вообще это испытание послано потому, что я слишком мало в прошлой своей жизни думала? Все бежала, торопилась куда-то, все схватить пыталась, как говорится, и ртом, и жопой. Может ведь быть так, ты не думала об этом? Но я всегда доверяла своей интуиции, именно она меня вперед по жизни и вела. А что мне подсказывает сейчас моя интуиция – я тебе уже рассказала. Но что-то теперь я этих подсказок и сама боюсь, понимаешь ли…
Поневоле Маша стала сравнивать истории Анны со Славой и Резеды с Петром. Надо же, как интересно! Одна женщина – полноценная, успешная, здоровая – себе мужика покупает и деньгами около себя держит. Вторая – немолодая, очень условно симпатичная, полупарализованный инвалид, – а в мужиках копается: и муж тебе, и онлайн-возлюбленный. Как же так получается? И от чего это зависит? Не гармоничные пары ей надо было искать, не это главный и самый важный вопрос. Надо было искать ответ на вопрос, как стать успешной женщиной или успешным мужчиной. Не в рабочем, социальном плане, а в самом что ни на есть важном – женском или мужском. Точнее, наверное, будет сказать, как стать счастливой женщиной и как стать счастливым мужчиной. Или, может, на самом деле не для каждого одиночество – это несчастье? И нельзя мерить счастье одиночеством? Только чтобы по-честному, без дешевой и показной сублимации: ах, мне не нужна любовь, я всего себя отдаю работе! Некому себя отдавать, вот и придумывают глупости. «Блин, сколько вопросов! – Маша начала отчаиваться. – Находишь вроде бы ответ на один вопрос, но за ним встает целая куча следующих. И конца-краю этой дороге не видно»
Напрасно Резеда на нее надеялась и совета от нее ждала. Нечего ей посоветовать. Не понимает, похоже, Маша ничего в этих вещах. И список «этих вещей» очень длинный на самом деле: можно ли жить в семье без любви? не грех ли заменять любовь благодарностью или осмотрительностью? чем можно жертвовать ради другого человека, а чем – нельзя? И, пожалуй, главный вопрос, ответа на который Маша не только не находила пока, но даже не знала, где искать: что такое настоящая любовь? В качестве ответа на все эти вопросы у Маши на руках – только набор чужих сценариев. В этой борьбе, видимо, каждый сам за себя и в соответствии со своим жребием и пониманием, что такое счастье и несчастье.
* * *
Эти мысли продолжали кружить в Машиной голове и на следующее утро, пока она разбирала накопившиеся в почтовом ящике письма. Запутывали, тревожили, отвлекали. Телефон зазвонил очень неожиданно, резко вырвав ее из задумчивости, так что она даже несколько испугалась. Скосив глаза на экран смартфона, увидела, что звонит Геля – значит, надо ответить:
– Чего тебе?
– Какая ты сегодня резкая, – недовольно фыркнула в трубку Геля. – Где вежливость-то, хотя бы дежурная?
– Ага, щас, только кринолины по оттоманке расправлю и книксен тебе запилю, – не осталась в долгу Маша. – Чего хотела-то? Я тут в задумчивом миноре, а ты меня отвлекаешь.
– Мне тебя сегодня сильно не хватает.
– Это сейчас была вежливая фигура речи или случилось чего, тебе помощь нужна?
– И фигура, и случилось. В обед будешь в офисе? Я заеду поговорить? Помощь нужна, в основном интеллектуальная.
– Буду на месте. Рада, что мой интеллект тобою высоко оценен. Давай приезжай, короче. Все нормально у тебя? А то такая таинственность, намеки – случилось там у нее чего-то.
– Да не переживай. Не во мне дело, у родственников проблемы, я посоветоваться хочу.
Кстати, всего одно интервью только осталось – с Маратом, мужем Кати. И надо будет Виталию звонить, журналисту. Встретиться, отдать записи разговоров с опросами. Сильно сомнительно, что они помогут ему в написании материала. Но мало ли. В конце концов, она не журналист, ему виднее.
Интересно, а смогла бы она свести эти рассказы в какой-то связный текст? Наверное, должна быть какая-то центральная идея или вывод. Что-то такое, что могло бы объединить рассказы этих совершенно разных людей в одно общее целое. А что это может быть? Любовь? Они все видят в своих отношениях любовь, говорят о любви, задумываются, можно ли назвать любовью и счастьем те отношения, что царят у них в семьях. Именно поэтому вопросы Маши на эту тему совсем не ставят их в тупик, судя по всему, они и сами об этом размышляют.
Или общая и центральная идея всех этих разговоров – это судьбы, сценарии? Дороги, так сказать, которые мы выбираем? И насколько сами, самостоятельно мы делаем этот выбор или их выбирают за нас – рок, судьба, фатум? И трепещи – не трепещи, старайся – не старайся, все уже выбрано и решено за тебя где-то там, наверху? Тогда не стоит тратить усилий на борьбу с собственным жребием. Но верить в это не хочется. Если это так, то жить не интересно. Человек не трамвай, чтобы ехать четко по проложенным рельсам. Как бы узнать правду, как же оно есть на самом-то деле?
Забавно, как все по-разному представляют себе любовь.
Маша стояла у окна, пила кофе из любимой кружки с влюбленными бегемотиками (кругом любовь, что ты будешь делать!) и смотрела на крыши родного города.
Вот, например, взять какого-нибудь инопланетянина, с Тау Кита или Альфы Центавра, и показать ему все эти семьи по очереди, и спросить: «Смотри, это все любовь?» Он, наверное, в ответ вытаращит свой единственный зеленый глаз на ложноножке и скажет: «Фигассе! Да нет никакой любви, это ваши землянские глупости, фигня какая-то на постном масле!» Нет, про масло он, наверное, не скажет. Вряд ли на Тау Кита есть постное масло, и на Альфе Центавра тоже вряд ли.
А Маша бы ему в ответ сказала: «Сам ты фигня на постном масле! Циклопа мы не спрашивали еще про любовь!» Чего-то прямо аж разозлилась она. Сама придумала – сама разозлилась. Она, может, только-только про любовь понимать начала, так, как не понимала всю свою предыдущую жизнь. Что любовь – это не всегда карамель и романтика. Не всегда это благородные порывы, букеты в утренней росе и рука-об-руку-волосы-назад к закату или рассвету. Главное, наверное, – это чувство единого целого, внутреннее понимание, что мы – пара, семья, очень страшно друг друга потерять, и слава богу, что удалось друг друга найти, могли бы пойти по разным дорогам и разминуться. А букеты и закаты с карамелью – это уже опционально: может быть, а может и нет. Это когда партнер – как рука или нога, кусок тебя. «Любите ли вы свою ногу и как сильно?» – «О, я еще не задумывался. Но точно люблю. И точно не готов потерять». И в этом смысле она, Маша, молодец. Не зря все эти годы работала. Медаль на грудь повесить себе вполне можно.
А вообще ужасно всех жалко, и мужчин, и женщин. Детские психологические травмы, не изжитые к взрослому возрасту, комплексы, страхи… Это как невозможность вдохнуть полной грудью – невозможность жить полной жизнью, не вырывая из нее окровавленных кусков. И идешь такой по жизни, весь в келоидных рубцах, глаз косит, нога приволакивается, – и радуешься жизни остатками организма.
Хотя и сама Маша не без проблем, не без внутренних шрамов и увечий. Иначе трудностей с устройством личной жизни у нее не было бы. И такого количества неудачных попыток ее устроить – тоже. Поневоле пожалеешь, что не буддист и не веришь в несколько будущих реинкарнаций на этой планете. А как было бы хорошо: впитав весь опыт первой жизни, всю мудрость и знания, выйти второй раз на старт уже с такой форой! И уж там показать всем, что мы ого-го как можем!
Геля приехала в обед, как и обещала. Маша решила сразу перейти к деловым вопросам:
– Ну, рассказывай, что там у тебя стряслось.
– Фейхельбаумов моих помнишь? Ну друзья родителей моих, из Коробчевска, мы еще с Генкой к ним в Израиль несколько раз на отдых ездили? Потом мы с тобой их младшую, Стефанию, тут в Москве присматривали, пока она по контракту в Европу не уехала? – начала издалека Геля.
– А, ну да, припоминаю что-то такое. И Стешу помню, конечно, да. Красивая девочка, с удивительной внешностью – какая-то просто реинкарнация Миллы Йовович из «Пятого элемента», представительница внеземной цивилизации прямо. Что случилось, что у них не так?
– Проблемы у них. Вернее, не у них самих, а у сына их, Матвея. Он сейчас, оказывается, в России. Натворил чего-то, какая-то мутная финансовая история – они мне по вотсапу звонили, связь была не очень. Поняла только, что там проблемы и что нужна наша помощь.
– Это про него ты мне рассказывала, что парень с детства с наклонностями Остапа Бендера? – начала что-то такое припоминать Маша.
– Ну да. Но такого Бендера, знаешь, образованного и продвинутого, – подтвердила Машины догадки Геля.
– Так, и чем я тебе могу быть полезна?
– Понимаешь, они мне телефон его дали. Я позвонила в выходные, такой странный разговор произошел. Сначала Матвей этот вообще отрицал, что с ним что-то не так, и очень натурально удивлялся моему звонку и типа странным вопросам. Но тут же положение, сама понимаешь, какое? Не могу же я тете Вере и дяде Георгию сказать, что все нормально, дескать, я ему звонила, ему помощь не нужна, и этим ограничиться. Они беспокоятся, переживают, им подробности нужны.
Тогда я стала на него немножечко наседать – он сдался, рассказал мне про какой-то свой проект, по описанию очень похожий на финансовую пирамиду. И подтвердил, что да, правоохранительные органы им здорово заинтересовались. Я, естественно, попросила подробностей, но он сказал, что разговор не телефонный. Договорились, что я к нему приеду в ближайшее время в Электрозаводск, пообщаемся, он там сейчас – то ли офис у него, то ли квартиру там снимает. Я хотела тебя попросить со мной съездить, как-то мне одной сильно неуютно. Генку просить не хочу, толку от него никакого. Только ныть всю дорогу будет: «Все уже, закончили? Поехали домой? Вам еще долго?» Пусть лучше дома с детьми останется. Съездишь, Маш, а?
О, снова Электрозаводск. Ей же как раз туда надо, вспомнила Маша, еще одно интервью осталось – с Маратом, мужем Кати. Очень кстати все складывается. «И Геле помогу, и с Маратом встречусь», – обрадовалась Маша.
– Да не вопрос, поехали. Только давай как можно быстрее. Я со своими интервью почти закончила, собираюсь уже вскоре к врачу. А там ведь по-разному может сложиться. Вдруг скажут: срочно на операцию? И не получится у меня тебе помочь.
– Ого! И как поездила? Услышала, что хотела? – вроде бы заинтересовалась Геля.
– Гель, давай не сейчас. У меня пока внутри по этой теме все очень смутно. Вот разберусь, хотя бы сама с собой, со своими мыслями, – тогда и поговорим. Или, если хочешь, я тебе диктофон дам, сама все послушаешь, к своим собственным выводам придешь.
– О, нет, упаси господи! Вот я еще всем этим себе голову не забивала. Я и тебе советовала, если помнишь, в историю с личными встречами и опросами не ввязываться. Чую, по твоему виду и голосу, что ты не особенно удовлетворена, права я была, как всегда. А я уж тем более тратить на это время свое не буду. Нам с тобой клиенты деньги платят за то, чтобы мы им подыскивали кандидатов на знакомство. А уж каким будет это знакомство – на одну встречу, на пару месяцев или на всю оставшуюся жизнь – это не наше с тобой дело, не мы это решаем и денег за это не получаем, это уже на совести клиентов. Вне, так сказать, продаваемого пакета услуг. Тебе просто, по-моему, страшно на операцию ложиться, вот ты себе и придумываешь всякие поводы, чтобы оттянуть этот момент. И меня в это тянешь.
– Ладно, Гель, закрыли тему, не начинай опять. Предложение снимается.
Маше почему-то отчетливо вспомнился разговор с Гришей и зачем-то выданная ему Гелей информация о проблемах с ее здоровьем. Она непроизвольно передернула плечами – так стало неприятно от этих воспоминаний.
– Ты мне лучше скажи, Гель, адвокат тебе не нужен? А то, может, нам лучше сразу с адвокатом туда ехать, чтобы времени не терять? Я могу попробовать организовать.
«Кстати, отличный будет повод с Ильей встретиться», – Маша поймала себя на этой мысли и смутилась. Даже, кажется, покраснела – так загорелись у нее щеки. Вот еще не хватало – мужика выцеливать и на встречи набиваться. Но Геле ведь и вправду нужна помощь, с другой стороны.
– О, было бы очень кстати! Нас в семье как-то бог миловал: не были – не привлекались. Я уже себе голову ломала, где бы адвоката хорошего взять. Так что здорово, спасибо тебе, давай договаривайся. Родители Матвея мне уже небольшую кредитную линию по этому поводу открыли, так что вполне могу нанять адвоката для выездной консультации. А как там дальше пойдет и что еще понадобится – решать будем по итогам первой встречи.
– Договорились. Я сегодня же с ним созвонюсь.
– Ты мне расскажи, что и как у тебя со здоровьем? – сменила тему Геля. – Какие новости?
– Да нет никаких новостей пока, – Маша поморщилась, так ей не хотелось пока ни с кем обсуждать эти вопросы. – Пойду вскоре к врачу, к твоей этой Маргарите Борисовне, сдаваться. Прямо вот на следующей неделе, после выходных, и пойду. А далее по плану – как скажут врачи, так и сделаю. Пока я и сама не знаю, что и как, но вскоре все, думаю, прояснится.
Геля помялась на пороге.
– Ты, может, смеяться будешь. Но хочешь, я тебе телефон дам женщины одной? Свекровь моя всегда чуть что – только к ней. Очень сильный экстрасенс! А?
– Ну да, это мое любимое: потомственная мутновидящая, сниму сглаз, венец, порчу и ваши последние штаны! Спасибо, не надо. Иди уже!
Геля, слава богу, не стала настаивать:
– Ты давай, того, держись, Машунь! Мне пора, Варьку из сада забирать надо. Звони!
И с этими словами она убежала.
* * *
Илья явно обрадовался Машиному звонку и легко согласился съездить с ней в Электрозаводск, попробовать помочь Геле разобраться в ситуации. Сказал, что после Машиной помощи ему в ветклинике он перед ней в большом долгу. Маша посмеялась, вспомнив про борьбу за яйца Мимино: до чего же мужики смешными могут быть! Договорились ехать вместе. Илья собирался взять машину отца, предложил заехать за Машей с утра пораньше и потом сразу в путь, за город.
В ожидании этой поездки Маша решила покопаться в интернете: вдруг да есть там что-нибудь про эту историю с финансовой пирамидой и приключения Матвея. И оказалось, что оно так и есть – довольно много постов в соцсетях, ссылок, новостей.
Найденное очень разнилось по тональности. Одни сравнивали Матвея Фейхельбаума с Мавроди, а его проект «Фонд роста ваших капиталов» соответственно – с печально известным «МММ». Другие, как правило частные лица, наоборот, требовали: «Руки прочь от Матвея и его проекта!», рассказывая, как круто удается заработать, вступив в его фонд. Сухие новостные сводки сообщали, что на основании нескольких заявлений обманутых граждан правоохранительные органы начали проверки всех обстоятельств дела.
Больше всего Машу тронула история некоей Полины. Один из опубликованных в местных СМИ материалов содержал в себе истории нескольких вкладчиков «Фонда роста ваших капиталов», от первого лица. Так вот, одна из пострадавших – молодая женщина с сыном-инвалидом на руках. Ей была нужна большая сумма денег на операцию ребенку. Часть суммы у нее уже была – пожертвовал благотворитель. Эти деньги покрывали лишь стоимость самой операции, но их не хватало на необходимую послеоперационную реабилитацию. И Полина решила перечислить деньги в фонд Матвея, для того чтобы сумма увеличилась, и ее хватило бы потом на все необходимое. Далее все пошло предсказуемо: сумма не то что не увеличилась – она вообще сгорела в недрах пирамиды. Документально все было устроено Матвеем так, что практически не подкопаешься: деньги передавались пострадавшими добровольно, гарантий финансового успеха никто не давал.
История Полины была самой трогательной и ужасной, но обманутых, вообще говоря, насчитывалось довольно много. В одной из городских групп в соцсети обманутые пайщики уже договаривались о выходе с пикетом к порогу местной городской администрации с требованием арестовать Матвея и вернуть им деньги. Короче, странно, что Матвей пытался сделать хорошую мину при плохой игре перед Гелей, все уже давно выплыло и тайной не являлось. «Странный какой мужик, – подумала Маша, – вообще ничего не боится».
Интересно, Геля гуглила тему, пыталась узнать заранее, что там и как? Надо ей позвонить, пусть лучше заранее ознакомится, чтобы не было внезапного шока.
Позвонить Маше удалось только вечером, уже из дома: вторая половина дня выдалась очень суетной – звонки, встречи, общение с клиентами. А разговор с Гелей, как ей казалось, предстоял долгий.
– Гель, это я, привет еще раз!
– Привет!
– Слушай, я после твоего ухода из офиса покопалась в интернете, думаю, дай узнаю, что там за история с этим Матвеем. Ты это сама делала? Читала, что про него и его пирамиду пишут?
– Ну, читала. И что?
Маша опешила от неожиданности.
– Что значит «и что»? Ты видела, что это, судя по всему, очередная реинкарнация «МММ»?
– Маш, – уже несколько раздраженно, с деланной ленцой, откликнулась в трубке Геля. – МММ, не МММ там, но это практически родственник наш. А эти все, кто пишет, – чужие люди. Так что будем спасать его по-любому, отмазывать, как только возможно. Я даже читать толком не стала весь этот поток сознания. Много, длинно, непонятно, куча жалобных историй, одни про одно пишут, другие – вовсе про другое. Главное, все согласны, что он никого ни к чему не принуждал, они сами ему деньги несли. Чего теперь возмущаться?
– Геля, погоди, – опешила от такой реакции Маша. – То есть, ты считаешь возможным, что человек наживается на чужой финансовой безграмотности и несчастье? Ты считаешь это нормальным и допустимым?
– Маш, давай без лишнего пафоса, а? – раздражение в голосе Гели нарастало. – Ты еще не передумала к Матвею ехать? Вот съездим и разберемся, чего прежде времени рассуждать? Все, давай, пока. Мне детей пора купать и укладывать.
В трубке раздались гудки.
* * *
Маша торопилась. Будильник то ли не прозвонил с утра, то ли все-таки сработал, но она, не просыпаясь, его выключила. В общем, факт: проспала. И теперь металась по квартире, стараясь навести на себя хотя бы минимальный лоск, чтобы не напугать Илью своим всклокоченным видом. До этой ее досадной оплошности все складывалось довольно удачно и ровно:  Илья легко согласился помочь, и Марат как раз в этот день был на суточном дежурстве и мог с нею встретиться прямо в клинике. Не нужно будет ездить к черту на кулички два раза, и она уже в начале недели отправится к врачу Маргарите Борисовне сдаваться.
От беготни снова разболелся живот. «Как некстати, – подумала Маша. – Съела, что ли, вчера что-то не то?» Да нет, в таких ситуациях у нее обычно не только болел живот, но и другие признаки расстройства пищеварения присутствовали. Слава богу, скоро перестанет терзаться мыслями о том, что там внутри у нее не так, сочинять ужастики один другого страшнее, сама пугаясь своей фантазии. Маша старалась во всем искать плюсы, тем более, что страх перед началом медицинской эпопеи глодал ее все сильнее.
Накануне вечером позвонил Илья, чтобы договориться о деталях поездки. В заключение он сказал:
– Маша, у меня к вам есть небольшая просьба, нам с вами нужно будет заглянуть к одной моей знакомой, я должен передать ей пакет с документами. Не волнуйтесь, это нас не особенно задержит. Она живет в центре, мы можем построить наш маршрут таким образом, что это не займетт слишком много времени, да и рано утром в воскресенье машин на улицах не так много.
– Да конечно, Илья, – легко согласилась Маша. – Давайте заедем.
Чувствовалось, что Илье было очень неудобно.
– Понимаете, я бы раньше и сам, один, съездил. Но дело в том, что документы эти у меня на руках будут только в субботу вечером. А нужны они моей знакомой уже срочно!
– Да ничего страшного, – заверила Илью Маша. – Нужно – значит, заедем.
Илья помялся еще немного.
– Маша, я тут поискал в интернете информацию по делу, по которому мы с вами едем в Электрозаводск.
– Да-да, – подхватила Маша. – Я уже видела. Похоже, история там приобретает все больший общественный резонанс.
– Скажите, а ваша подруга, которая собирается выступить моим нанимателем, в курсе всего этого?
– Вроде бы в курсе, – Маша говорила аккуратно, без подробностей. Жаловаться малознакомому мужчине на несколько странную реакцию Гели на новости про Матвея ей совсем не хотелось.
– Вот и хорошо, – сказал Илья. – Раз мы все примерно в одинаковой степени информированности, легче будет работать и друг друга понимать.
Погода была прекрасной – тихой, теплой и солнечной. И, кажется, Маша понравилась и Светлане Александровне, и Егору Кузьмичу. Жених прилетел в Москву накануне, была страшная гроза. Самолеты практически не садились, всех заворачивали на запасные аэродромы. Аэробус из Казахстана, на котором в Москву прилетел Егор Кузьмич, был одним из немногих, которому дали посадку в Шереметьево, успели проскочить в небольшое окошко затишья. Старик, язык у которого был не менее острым, чем у его возлюбленной, прокомментировал это так:
– Нам сказали, шестнадцать рейсов уже задержали к тому моменту, как мы к Москве подлетели. Нас посадили, а остальные самолеты я не знаю, куда они дели – тоже посадили где или сбили, чтобы не мучились?
Кстати, накануне Светлана Александровна категорически отказалась от помощи Ильи в этом вопросе, хотя он предлагал своей пожилой подруге отвезти ее в аэропорт. Наняла такси туда и обратно и отправилась в аэропорт одна.
– Поймите, Илюша. Это такой трогательный, волнительный момент! Я не хочу отвлекаться ни на что и ни на кого. Помнить, что рядом кто-то посторонний и я должна держать себя соответственно. Вы извините, я совсем не хочу вас обидеть. Пожалуйста, поймите меня правильно!
Разумеется, душа у Ильи за пожилую женщину болела. Но она совершенно дееспособная, вменяемая. Он же не Лиля, в конце концов, на основании преклонного возраста обращаться с нею как с малым ребенком, не имеющим права на собственные желания и точку зрения.
В квартире его пожилой подруги были разлиты счастье, любовь и умиротворение – это было понятно как только дверь распахнулась. Старики совершенно по-молодому прихорашивались друг перед другом, кокетничали, волновались и обменивались влюбленными взглядами. Илья хотел буквально на пороге вручить Светлане Александровне пакет с документами (он и Машу-то взял с собой просто, чтобы показать ей свою пожилую подопечную, о которой в машине рассказывал), но женщина отказалась отпускать его просто так, без хотя бы минимального завтрака в виде чашки кофе (Маша выбрала чай) с тостами.
Светлана Александровна хотела накрыть стол парадно, в гостиной, но Илья настоял на том, чтобы они присели на кухне, без церемоний, иначе визит грозил затянуться, что, в свою очередь, было чревато опозданием на встречу в Электрозаводске.
За завтраком, после того, как обсудили перелет Егора Кузьмича в Москву, речь зашла про отдых. Маша с увлечением рассказывала, как в прошлом году она была на море, как хорошо отдохнула. Светлана Александровна влюбленно посмотрела на Егора Кузьмича, прикрыла его руку своей и сказала мечтательно:
– А мы вот с Егором тоже отдохнуть собираемся, где-нибудь, где потеплее и чтобы лететь недалеко. Месяца через два-три, думаю, поедем. Правда, Егорушка? У Егора Кузьмича легкие больные, ему морской климат на пользу пойдет.
– Месяца через два-три это уже поздняя осень будет. Погода уже будет на нашем юге не та, и море холодное, – возразила, накладывая себе варенье в чай, Маша. – Тогда уж лучше отложите до следующего года поездку, чтобы и отдохнуть, и курортом насладиться – купание, загар, фрукты-овощи.
Светлана Александровна усмехнулась ласково.
– Деточка, видите ли, мы с Егором в таком возрасте, что откладывать задуманное не стоит. Можно просто не дожить.
Маше от смущения кровь бросилась в лицо. Она почувствовала, что это не ускользнуло от взгляда Ильи. Он нашел под столом ее руку и сжал ободряюще в своих ладонях. Маша уже и забыла, каково это – когда мужская рука сжимает твою в своих крепких ладонях. Она смутилась и покраснела еще больше.
Хозяйка заулыбалась, одобрительно глядя на Машу:
– Простите, Машенька, но как вы здорово краснеете! Я думала, что у современных молодых людей это уже утраченный навык! Но вижу, что нет, я была не права.
– Наверное, потому, что я уже не совсем «молодой человек», – решила разрядить обстановку Маша, заодно и перевести разговор на другую тему. – Все-таки за тридцать уже.
Под сорок, конечно, а не за тридцать. Но это простительное кокетство, когда рядом красивый мужчина, у которого на тебя виды. Ну или у тебя на него виды. Виды? Не будем обманывать сами себя, нравится ведь?
Егор Кузьмич рассмеялся так громко и искренне, что даже закашлялся. Светлана Александровна и Илья встревоженно вскочили из-за стола, но мужчина их успокоил, его кашель быстро прекратился.
– Ох, Машенька, если бы вы знали, как это ваше «уже за тридцать» забавно звучит! – объяснил причину своего смеха Егор Кузьмич. – Поверьте, доживете до моих лет – вам это тоже будет казаться анекдотом.
У Маши кольнуло где-то внутри. Скоро ее госпитализация. «Вот и станет ясно, доживу ли я до его лет», – пронеслось у нее в голове.
Илья не понял, почему Маша вдруг погрустнела, решил, что она обиделась из-за насмешки над собой, и тактично перевел разговор на другую тему.
– Егор Кузьмич, как вам Москва? Успели выдохнуть, осмотреться? Не пожалели еще, что свой маленький городок сменили на нашу суетную столицу?
Егор Кузьмич, помолчал, посмотрел, уперевшись взглядом в столешницу перед собой. Что-то он такое свое услышал в этом простом вежливом вопросе. Светлана Александровна успокаивающе и встревоженно одновременно погладила его по руке. Он будто очнулся, поднял глаза на Илью:
– Да нет, Илья. Не жалею, конечно. Я вообще если о чем и жалею сейчас, так это о том, что жизнь быстро прошла.
Илья было вскинулся утешить, сказать что-то вежливое и ободряющее, бессмысленное, про «что вы, что вы» и «да вам еще жить и жить!», встретился глазами с пожилым мужчиной и промолчал. За лучшее счел впустую воздух не сотрясать.
А Маша переживала целую гамму чувств в этот момент. Прежде всего, удивление. Удивлялась она тому, как можно наслаждаться каждым мгновением, каждым запахом, мелочью и нюансом, когда к тебе приходит понимание, что это все, вполне возможно, последнее в твоей жизни. Что ты стоишь перед порогом, перед закрытой дверью, за которой нечто иное, какая-то другая жизнь. А может, и вообще – не жизнь. Смерть там, сидит и ждет тебя. У нее на тебя планы. И твоих собственных планов больше нет, есть только ее, они, получается, важнее и главнее. Или не сидит и не ждет. И тогда – конец страхам, ликование струей вверх, с пузырьками и салютом. И радость от каждого вдоха, чириканья птиц и любой мелочи. Лотерея, до объявления результатов которой думать ни о чем другом полноценно нельзя.
Им пора было уезжать. Пока Илья прощался со стариками, Маша зашла в ванную комнату, чтобы помыть руки. Светлана Александровна, убедившись, что за Машей закрылась дверь, подмигнула Илье и показала ему одобрительно большой палец. Совершенно неожиданно для него самого, внутри у Ильи разлилось тепло: ему было очень приятно, что эта взрослая Бемби, неожиданная такая Маша, знакомство с которой состоялась по всем правилам индийских сентиментальных фильмов, понравилась не только ему. Он улыбнулся, перехватил руку Светланы Александровну в воздухе и поцеловал ее благодарно. А она, в свою очередь, поцеловала его в склонившуюся перед ее лицом макушку. И Маша, выходя из ванной, смотрела на эту сцену ужасно умиленная. Хотя, казалось бы, откуда такие сильные чувства к мужчине, которого она едва знает, и к женщине, которую она видит первый раз? Но такой любовью, такой приязнью друг к другу веяло от этой очень разновозрастной пары, что было немножко завидно. И радостно, что причастна и допущена, пусть и нечаянно совсем.
«Надо же, – думал Илья, пока они спускались по подъездной лестнице к машине, оставленной во дворе, – надо же, как бывает – чужая женщина, случайность в его жизни, да еще и мать бывшей любовницы, с которой связаны отнюдь не самые приятные воспоминания. Чужая, но такая родная, близкая. Пусть живет подольше. Тем более у нее случилась неожиданная любовь – пусть насладится ею от души. И хорошо бы Лиля ничего об этом не узнала и не испортила старикам эти их чувства, которые, как бархатный сезон, на закате и длиться могут очень недолго, как и вся жизнь стариков». А про Машу он сейчас почти не думал. Ну если только совсем немного, о том, что наверняка его старики ей понравились, он видел ее выражение лица, ее реакции, нетрудно было понять, что все именно так и есть, и он этому очень рад, и, значит, не ошибся.
И еще он думал, что свою юную Иру он не только не привозил к Светлане Александровне, но даже и не рассказывал своей пожилой приятельнице о  существовании такой молодой любовницы в своей жизни. Да и что тут говорить? Физиологические вопросы они никогда не обсуждали, а о чем еще рассказывать в случае с Ирой? Да и вообще – ни одну свою женщину он не привозил к Светлане Александровне. Наверное, не случайно.
* * *
Они уже почти совсем подъехали к Электрозаводску, когда Маше позвонила Геля. Сказала, что Матвей назначил встречу в ресторане на набережной. И что они уже на месте. Они с Ильей приняли к обочине, открыли карту на планшете, посмотрели дорогу: это было не так далеко от въезда в город. Но все же Илья вбил адрес в навигатор, он уже так привык к этому электронному помощнику (прибор разговаривал у него голосом мультяшной Масяни), что без него чувствовал себя как-то неполноценно.
Согласно «Яндекс.Карте», через город протекала довольно большая река со смешным названием Пижня, делившая город на две части. Весь живописный центр, все городские зоны отдыха были расположены по ее берегам. Летом это были уличные кафе, перетекавшие одно в другое по всей длине набережной, зимой – прокаты лыж, санок и коньков: река замерзала и использовалась горожанами как место зимнего отдыха. В нескольких благоустроенных местах оборудовались отличные лыжные спуски и дорожки для ледянок, устанавливались снегодувы для саночных дорожек. А со второй половины декабря прямо в центре, рядом с красивой лестницей-спуском к реке, самым красивым местом в городе, насчитывающем уже пару столетий, торжественно открывали городской каток, радовавший электрозаводцев до конца февраля, а иногда и почти весь март, в зависимости от стоящей погоды. Картинки в «Яндексе», которые Маша рассматривала на планшете, чтобы занять себя, пока они плутали по незнакомым улицам в поисках нужного адреса, показывали ей электрозаводскую жизнь – вполне себе полнокровную, в особенности для маленького подмосковного города.
Наконец, дорога, которая, виляя из стороны в сторону, начала отчетливо опускаться все ниже и ниже, по законам постройки русских городков обещая впереди речку или озеро, словом, точно какую-то воду, уткнулась в набережную.  Судя по обещаниям навигатора, им оставалось проехать еще немного, буквально пару километров. Маша отложила планшет и стала смотреть в окно: она никогда здесь не была и ей хотелось рассмотреть новое место.
Теперь они ехали параллельно реке по довольно приличной дороге. Справа возвышался огромный холм, на котором террасами были построены приличного вида частные дома, слева от дороги тянулась аллея тополей в окружении какого-то густого декоративного кустарника, отделяющая дорогу от воды. За этой зеленой изгородью был виден асфальтированный тротуар, по которому гуляли нарядные люди, по случаю выходного дня – семьями, кафе под зонтиками бойко обслуживали отдыхающий народ, их столики стояли прямо у воды: фигурная кованая решетка, огораживающая реку, служила и стеной для кафешек, и  украшением их интерьера.
Масянин голос из навигатора, наконец, оповестил их, что они добрались до места назначения. Оглядевшись, Илья с Машей увидели парковку около кафе, за молодыми березками виднелись столики. Звучала какая-то ненавязчивая инструментальная музыка, доносились голоса отдыхающих.
Геля уже была на месте. «Судя по всему, второй мужчина за столом – это и есть Матвей, – подумала Маша. – И девушка рядом тоже имеет отношение к нему». Пока шла процедура знакомства, выбор блюд по меню (Маша после завтрака у Светланы Александровны еще не проголодалась, так что заказала себе только свежевыжатый сок), она украдкой разглядывала пару.
Матвей был ярким парнем с внешностью добровольца-комсомольца со старых советских плакатов: густые волосы с зачесом назад, высокий чистый лоб, серо-голубые глаза, хорошей лепки нос и губы. Улыбчив, харизматичен, коммуникабелен. Видно, что явно уверен в себе: у человека проблемы, и немалые, а он спокоен, шутит, никакого напряжения ни в позе, ни в жестах, ни в мимике. Манера общаться чуть свысока, ощущаешь себя холопом на приеме у барина. Хочется кланяться и благодарить за милость. А ведь могут и высечь на конюшне, ежели что пойдет не так!
Девушка, которую Матвей представил как Алису, была ему вполне под стать: модельной внешности крашеная блондинка с длинными ухоженными волосами и несколько стервозным лицом. Щедрый, по нынешней моде, татуаж бровей, накладные ресницы, гелевые ногти такой длины, что это исключает какую бы то ни было возню по хозяйству. Ну и соответствующая одежда: сверху – глубокий вырез, снизу – рискованное мини.
Еще Маша заметила, что Геля сразу и очень сильно среагировала на Илью. Долго и заинтересованно рассматривала его, когда они подходили и усаживались. Потом вся подобралась, выпрямила спину, чуть выпятила вперед свою и так немаленькую грудь. Подавая реплики, стреляла на Илью глазами, улыбаясь тонко, уголком рта. В общем, сделала женскую стойку. Кстати, отреагировала на Илью и Алиса – куда тоньше и профессиональнее, чем Геля, но это тоже не укрылось от Машиного взгляда. Почему-то ей стало от этого весьма неприятно. И одновременно лестно.
Она стала внимательно наблюдать за Ильей: было очень интересно понять, как он реагирует на такое повышенное женское внимание. Хотя он такой красавчик, наверняка давно уже привык производить фурор в женском обществе. Маше показалось, что Гелю он практически не заметил. А вот на Алису посмотрел заинтересованно.
Барышни, и Геля, и Алиса, внимание друг друга к Илье тоже заметили. Алиса посмотрела на Гелю сверху вниз, смерила соперницу презрительным взглядом, шевельнула тонкими ноздрями и легонько фыркнула. Геля, наоборот, занервничала: поди посоревнуйся с такой красоткой! Она и Матвея захомутала, и этого цоп – и себе приберет, оглянуться не успеешь! Нахмурилась, настроение испортилось, заерзала, потянула к лицу цветок из вазы на столе, типа понюхать захотелось, а на самом деле – чтобы руки занять. Цветок сломался, ваза закачалась, немного воды расплылось по тонкой скатерти. Маша загрустила: вот так и женская дружба, как это цветок, – до поры до времени, пока кому-то одному не понадобится немного поднажать или что-нибудь заполучить.
Наконец, организационные хлопоты начала встречи миновали, и речь зашла о главном вопросе. В ответ на просьбу Ильи изложить проблему Матвей начал свой рассказ:
– Особых проблем я тут не вижу. И сделать мне ничего особенно не сделают. Законов я не нарушаю. И вообще я гражданин другого государства. Если уж совсем жареным запахнет – сбегу домой, к родителям под бок, пересидеть, на землю обетованную. Так что лично я с вами встречаюсь чтобы помощь юридическую получить. В том смысле, как и что мне в проекте подправить, чтобы совсем неуязвимым для ментов и идиотов-жалобщиков стать хотя бы на время. Сразу скажу: закрывать контору прямо сейчас не планирую – я еще не все сливки снял.
За столом установилась тишина. Все смотрели на Илью. Матвей, размешивая сахар в кофе, в ожидании ответа тоже разглядывал адвоката. И только сам Илья, по понятным причинам, устремил взор не на себя, а на главного героя встречи.
Сначала было заметно, как он слегка ошалел от постановки задачи. Потом в его взгляде появилось любопытство.
– Скажите, Матвей, – начал он беседу. – Я правильно понимаю, что ваш проект – это самая обычная финансовая пирамида?
Матвей помедлил с ответом. Потом уставился прямым и тяжелым взглядом на Илью, поиграл желваками.
– Давайте я вам с самого начала всю историю расскажу. Так нам дальше проще общаться будет, наладим, так сказать, взаимопонимание.
Итак, я финансист, по образованию – математик, окончил соответствующий факультет Техниона в Хайфе. Так сложилось, что после окончания пошел не в математику, а в бизнес. Математическое образование этому делу – большая подмога, знаете ли.
Алиса тем временем достала из сумочки огромный золоченый мундштук, вставила в него длинную коричневую сигарету и выразительно посмотрела на Матвея. Тот глянул на нее неодобрительно и отвернулся. Она фыркнула, положила на стол зажигалку и перевела взгляд на Илью. Он учтиво подхватил зажигалку, помог ей прикурить. Вроде ничего такого, но Маша снова напряглась.
Матвей тем временем продолжил рассказ.
– Здесь я начал работать год назад. В России деньги зарабатывать удобно – много дыр в законах. А у меня, видите ли, много потребностей. Ну и помимо любви к красивой жизни, надо помогать родителям. И сестра еще не замужем, значит, я за нее тоже пока в ответе. Вот, Геля ее знает, Стефания, она манекенщица, сейчас по контракту в Париже. Совершенно неземное создание, странная девка, но очень красивая. Типаж у нее такой – на все времена: что на лице нарисуешь, то и будет видеть зритель, бывает такая внешность. При этом совершенно непрактичная – деньги у нее сквозь пальцы просто утекают.
Я сейчас, получается, как бы глава семьи. Отец жив, но они с матерью слишком поздно в Израиль переехали, чтобы устроиться там нормально. Нет, не голодают, конечно. Там мощная социалка, да и я их не оставляю – има и аба, мои мамочка с папочкой, голодать никогда не будут, я такого не позволю! Но впереди совсем уже отчетливая старость, она денег требует, и немалых денег.
Он помолчал, задумавшись, видимо, вспомнив о родителях. Потом мотнул головой, улыбнулся и повернулся к Алисе:
– Ну и крошка моя – для нее я тоже добытчик. Посмотрите, какая красотка! У таких должно быть все самое лучшее!
Продолжая улыбаться, он взял Алису за подбородок и потянул к себе. Она с готовностью вытянула накрашенные губы и легонько поцеловала Матвея, не сводя при этом взгляда с Ильи.
Илья слушал, смотрел на парочку, на то, как тает шарик мороженого в вазочке с заказанной им нарезкой из свежих фруктов. Странный он, этот Матвей. Родню свою любит-опекает, прямо образцово-показательно. Но, чувствуется, забота эта и ответственность границами семьи и оканчиваются. Судя по той информации, что удалось собрать через интернет, ушлый парень.
Илья вдруг почувствовал какое-то шевеление под столом. Украдкой он отодвинул скатерть и посмотрел вниз: голая женская нога с красивым педикюром, без обуви, поглаживала ему лодыжку. Он еще чуть сильнее сдвинул в сторону скатерть – ба, Алиса! Он поднял на нее глаза.
Девушка смотрела него немного насмешливо, вопросительно и маняще одновременно. У него загорелись сначала уши, потом щеки. Кажется, налицо эпизод типичного сексуального харассмента, и он, Илья, в качестве жертвы, каков поворот! Он почувствовал, что все происходящее ему очень неприятно. К тому же Илья очень опасался, что Маша может это увидеть.
Пришлось извиниться перед Матвеем за то, что вынужден его перебить и отлучиться в туалет. Вернувшись, Илья со словами «Извините, дует!» отодвинул свой стул так, чтобы Алиса точно до него не дотянулась. «Жаль, что это Алиса, а не Маша», – подумал он. Вот от нее он точно не отсел бы. Почему в его жизни всегда так: он нравится тем женщинам, которые не нравятся ему? Но Маша такого никогда не сделает, не тот она человек.
Алиса наблюдала за всеми его манипуляциями абсолютно спокойно, не отводя ироничного взгляда, кажется, ставшего даже еще более насмешливым от не прошедших мимо ее взгляда манипуляций адвоката. «Привыкла, что ли, что ей отказывают в притязаниях? Хотя нет, – сам себя опроверг Илья, – не с ее внешностью». Просто, наверное, настолько уверена в себе, что отряхнулась от отказа и дальше пошла. 
Маша посмотрела на него в недоумении: дует? Блин, да она бы полжизни сейчас отдала за то, чтобы на нее хоть чуть-чуть подуло. День был совершенно безветренный и жаркий. Поверхность воды за решеткой, отгораживающей кафе от речки, была абсолютно гладкой и неподвижной, как зеркало. Несмотря на создающие прохладу зонтики над столами, пекло так, что горячо было даже глазам. Ну ладно. Мы все разные. Кому полный штиль, а кому и поддувает. Куда интереснее, чего это Геля с таким лицом сидит, будто ей за шиворот нагадили? Хотя Маше тоже не очень нравился Матвей, и чем дальше – тем больше. Но она по крайней мере не обязана ему помогать, а вот Геле не позавидуешь. В этом все дело, наверное.
Матвей, убедившись, что публика в партере снова расселась и «вся внимание», продолжил:
– Ну так вот. Хотел было сначала в Москве начать – там денег много. Но пришлось оттуда уехать: народ там грамотнее, внимательнее. С деньгами тяжело расстается. Да и полиция поактивнее работает. Но решил все-таки далеко от Москвы не забираться – тут денег у народа больше, чем в регионах. В провинции-то делать нечего совсем, там каждый второй нищий. Мы с Алисой тут три месяца пожили, поосмотрелись, информацию пособирали. Да и стартовали потихоньку, благословясь.
Белокурая Алиса, манерно стряхивая пепел с длинной сигареты, проговорила томно, с сексуальной хрипотцой:
– Мэтью, расскажи им, как ты придумал собирать информацию. Это же гениальная схема!
«Мэтью», «благословясь» – о как! Маша почувствовала приступ дурноты. То ли жара допекает, то ли остатки обычной человеческой брезгливости шевелятся внутри.
Матвей самодовольно усмехнулся, тепло посмотрел на Алису, погладил ее по руке и поцеловал в запястье. Потом повернулся к остальным:
– Правда, мой котенок – чудо? Ну да, не без оригинальности мы продвижение проекта придумали. Нам ведь что нужно было? Чтобы, во-первых, как можно быстрее появились первые клиенты, во-вторых, чтобы молва о нас пошла правильная – это, поверьте, работает куда лучше прямой рекламы. Так что в нашем случае самой правильной была аудитория пенсионного и предпенсионного возраста. Конечно, среди них и нищебродов много. Но много и запасливых хомячков. Знаете, эти русские традиции – «на черный день», «на похороны», «внуку на свадьбу» и тому подобное? 
Так вот, как мы поступили: мы с моей крошкой три месяца давали рекламу, такую, знаете, прямую и тупую, рассчитанную на сознание уровня трилобитов, аммонитов и другой палеофауны, дескать, по такому-то адресу открыт кабинет по обучению вас здоровому образу жизни, ваше долголетие у вас в руках. И большими буквами поперек рекламы – БЕСПЛАТНО!!! Это самая верная реклама для такой аудитории, они же все падкие на халяву страшно.
Геля вдруг очнулась и заинтересовалась подробностями:
– Матюш, а откуда ты что-то знаешь про здоровый образ жизни? Чему ты их там учил-то?
Алиса громко и как-то очень оскорбительно засмеялась. Матвей снисходительно посмотрел на Гелю.
– Ты прям как маленькая. Для того чтобы рассказывать бабкам про «надо больше ходить пешком», «кушать меньше жирной и жареной пищи», «больше времени проводить на свежем воздухе», не нужно быть крупным специалистом. А им пофиг – это же на халяву. Я еще и чаю им с бубликами предлагал – ваще шоколад, прикинь? Никто не пожаловался, никто не ушел обиженным. Да и вообще моя главная цель была не про здоровый образ жизни им рассказывать, а их послушать, информацию, мне необходимую, собрать, предварительно выведя их умелыми вопросами на правильную тему. А им же поговорить – самое то, что нужно. Их же давно не слушает никто – детям-внукам и некогда, и неохота старых перечниц выслушивать. А тут я, Матвей – свободные уши. Ну, просекаешь?
– Просекаю, – подтвердила Геля и с уважением посмотрела на Матвея.
Тот кивнул удовлетворенно и продолжил рассказ.
– Так вот, поясню для чего я это делал. Мне не жалко секретом поделиться, тем более он такой – из одноразовой серии. Я себе еще десяток потом придумаю, я умный мальчик. Каждый раз ко мне шли самые бойкие, местные выразители мнений, ну или приближенные к ним. Так что сформировать четкий адресный лист тех, кого мне нужно было вовлечь в пирамиду «во первых строках», не составило труда. Таким образом, определили список примерно из ста человек. Им, конкретно и точечно, впоследствии сделали персональное предложение. Согласилось человек тридцать, остальные побоялись. И следующие три месяца эти тридцать человек реально зарабатывали. Не прямо вау как, но все же вполне конкретные деньги. Эти три месяца я не принимал никаких вкладов, не продавал акций. И вот после этих трех месяцев, когда я снял мораторий на продажу, ко мне ломанулись друзья, подружки и родственники этой моей золотой тридцатки. Все просто, как на рыбалке. Скажите, красиво?
За столом стояла гнетущая тишина. Маша как психолог, конечно, оценила правильный расчет Матвея. Но с трудом сдерживала себя, чтобы не встать и не уйти. Ей казалось, что даже просто сидеть рядом с таким человеком зазорно. Илья выглядел совершенно равнодушным и внимательным, молча слушал, делал себе какие-то пометки в блокноте. Геля, кажется, вообще была где-то не здесь: пила кофе и смотрела куда-то вдаль. Потом вдруг встрепенулась, обратилась к Маше:
– Давай отойдем?
Вообще, Маше вставать не особенно хотелось. Во-первых, жарко и лениво. Во-вторых, она боялась, что из-за таких вот пауз в разговоре она не успеет на следующую встречу, с Маратом, назначенное время которой приближалось неумолимо. Но, судя по всему, Геле было что-то и в самом деле нужно. И она со вздохом встала со своего места.
Туалет был за кафе, передвижные синие кабинки. Рядом был установлен уличный рукомойник под небольшим навесом. Помыв руки и вытирая их насухо бумажным полотенцем, Геля вдруг неожиданно спросила Машу:
– Ты давно этого адвоката, Илью, знаешь?
– Да нет, не то чтобы прямо очень давно, – настороженно, не понимая к чему клонит подруга, ответила Маша. – А что?
– Да ничего, – не поворачиваясь к ней, продолжая тереть уже давно сухие руки, ответила Геля. – Прикольный мужик!
Маша усмехнулась:
– Понравился, что ли?
– А тебе, можно подумать, не понравился?!
– Ну я-то девушка холостая, незамужняя. А у тебя, если мне память не изменяет, и муж в наличии, и двое детей.
Геля, теперь это уже было очевидно, была сильно раздражена.
– Я что, замуж, что ли, за него собралась? К чему ты гнешь-то?
«Блин, как это все противно! – думала Маша. – Осталось тут только сцепиться из-за мужика». Не ожидала она такого от домашней Гели.
– Гель, нас ждут уже. Неудобно надолго задерживаться. Ты чего хочешь-то? Говори прямо и коротко. Да будем уже возвращаться.
– Да ничего я не хочу! – резко, на выдохе, ответила Геля. С размаху бросила в урну скомканное бумажное полотенце и, не оборачиваясь, ушла внутрь шатра, в кафе.
Как только к сидящим за столом присоединилась и Маша, к ним подошел официант.
– Простите, пожалуйста, кого из вас зовут Матвей?
– Ну я, – откликнулся финансовый гений. – А что вы хотели?
– Я ничего. Но вот там, у входа в кафе, на улице, стоит женщина с ребенком в инвалидной коляске и очень просит вас выйти поговорить с ней.
Матвей поморщился, отбросил ложку в сторону.
– Очередная обиженка, поди. Как они мне надоели! Сказали же им: выплаты процентов пока приостановлены, ждите. Нет же, преследуют меня, у дома встречают, на улице подходят, по телефону канючат. Вот они, минусы жизни и работы в маленьком городе: все всех знают и найти кого бы то ни было совершенно не проблема, как только тебе это в голову взбрело.
Затем повернулся к официанту и сказал:
– Передайте, что мне некогда, у меня гости. И вообще, сегодня выходной день, я рабочими вопросами не занимаюсь. Пусть завтра в офис приходит.
Официант кивнул и отошел от столика.
Матвей тем временем продолжил рассказ.
– Я деньги греб лопатой первое время. Смог оплатить матери обследование в хорошей клинике, отцу – новые зубы. Алису как куколку одел. До рассчитанного мною конца проекта оставалось примерно три месяца. После чего можно было сворачиваться и уезжать. Дальше оставаться было опасно. И если бы не одна сумасшедшая со своим сыном-уродом, у меня бы все получилось. Кстати, интересно, не она ли там, у входа? С нее станется. Настырная, пронырливая, как крыса городская.
Маша поняла, о ком речь. Кажется, это про Полину, чью историю она тогда читала перед поездкой в Электрозаводск. Ну и мразь, похоже, этот Матвей.
– Матвей, я вот вас слушаю, слушаю… Скажите, а вам вообще их не жалко, вкладчиков ваших? – вопрос, конечно, глупый, и ответ на него совершенно очевиден, но Маша все-таки решила его задать.
Он повернулся к Маше резко, всем корпусом, и уставился на нее с усмешкой.
– Мне? Жалко? А почему мне их должно быть жалко? В этом мире все устроено так, что кто сильный – тот и прав. Ну на тот случай, если вы не заметили. А я сильный и умный. Я же не заставлял их нести мне деньги, они и приходили, и отдавали мне их сами. За что же мне их теперь жалеть? Мне есть кого пожалеть, в этом мире каждый сам за себя. Кроме того, Маша… Я правильно запомнил, вас Маша зовут? Так вот, Маша. Это вам всем только кажется, что период жесткого естественного отбора для человека уже позади. Ни фига подобного. Просто люди его маскировать научились, забалтывать. Понимаете, к чему это я? Я должен добыть кусок мяса и принести его в свою пещеру. А неудачники и убогие все равно погибнут, не сегодня, так завтра. Так какой же резон мне голодать из жалости к ним. И вообще, зачем им деньги?
В этот момент за спиной у Маши раздался какой-то шум. Она обернулась. В кафе вошла молодая худенькая женщина, раздвинув шторки входа инвалидной коляской, которую она толкала впереди себя. Наверное, если бы рядом был официант, он задержал бы ее. Но тот, видимо, вышел на кухню за чьим-то заказом и в зале были только гости.
Девушка, стремительно двигаясь по проходу, дошла до их столика и громко сказала:
– Господин Фейхельбаум, здравствуйте!
Матвей вздрогнул и обернулся на голос.
Мальчик в инвалидном кресле, очень худой и бледный, с напряженным лицом, с нахмуренными бровями и упрямо выпяченным подбородком, смотрел прямо перед собой. Из-за жары руки и ноги ребенка были максимально обнажены и являли собой очень жалкое зрелище: практически лишенные мускулатуры, да и вообще какого бы то ни было мяса, с большими узлами суставов, туго обтянутые бледной кожей. Видно было, что природа задумывала сделать из него крупного, могучего мужчину, но на определенном этапе что-то пошло не так.
До появления этой пары в зале было довольно шумно: невзирая на жаркую погоду, в кафе было много народу. Когда эта пара вошла, все стихли. И только из динамиков вполголоса звучала какая-то лирическая композиция.
– Господин Фейхельбаум, позвольте напомнить: я Полина Воронина, а это – мой сын Артем.
Артем молча кивнул, не отводя серьезного взгляда от Матвея. Тому, видимо, эта пара была хорошо знакома, как и цель их визита.
– Ну и что вы опять от меня хотите, Полина? По-моему, мы с вами не раз уже общались, и я вам все досконально объяснял.
– Господин Фейхельбаум, мне нужны мои деньги. Как видите, сын у меня – инвалид, ситуация критическая, и у меня нет возможности вестись на все ваши уловки по невозвращению мне денег.
Матвей вскочил со стула так резко, что он, покачавшись на двух ножках, все же упал, чуть не задев в падении ногу женщины за соседним столом.
– Как вы мне надоели! Сколько можно одно и то же обсуждать? Вы меня преследуете!
Следом за Матвеем вскочил Илья: было видно, что Матвей вот-вот накинется на незваную пару с кулаками, надо было не допустить драки.
– Не кричите на мою маму!
Было видно, что эта фраза далась мальчишке с большим трудом. Он сжал кулаки, подался весь вперед, лицо свело судорогой напряжения.
Матвей хмыкнул:
– Ты-то уж молчи, защитник ублюдочный!
В этот момент не выдержала Маша. Она тоже вскочила из-за стола, подошла к Полине и сказала:
– Давайте уйдем отсюда! Я вам помогу. Ничего он вам не отдаст, не унижайтесь перед ним со своими просьбами. Жалуйтесь, боритесь с ним, но не просите – толку не будет, одно расстройство вам.
От этих слов мать стихла, склонила голову и заплакала. Она послушно дала Маше себя развернуть, затем направить коляску в сторону выхода. За спиной, судя по звукам, разворачивался скандал.
Они шли по улицам маленького, раздавленного августовской жарой, городка и разговаривали. Полина, видимо не избалованная готовыми ее выслушивать собеседниками, взахлеб, перемежая рассказ слезами, рассказывала Маше свою историю.
Артем родился уже с серьезными проблемами. Полина была из неблагополучной семьи: отец сгинул где-то по тюрьмам, мать бросила пить только накануне своей смерти, организм уже не принимал спиртное. Доучивалась последние годы Полина в другом городе, в Тульской области. Сюда, в Электрозаводск, вернулась уже после интерната, что совпало со смертью матери. Вернулась уже беременной. Отец Артема потерялся где-то на безграничных просторах России.
Он был Полининым одноклассником, о ее беременности знал. Когда они расставались, Игорь сказал, что едет на Север: завербовался там на работу вахтовым методом, молодой семье деньги пригодятся. Уехал – и больше Полина про него не слышала. Сначала она хотела искать его, но как? Он – сирота, они не женаты, на каком основании она заявит его в розыск? Уехал от нее и не вернулся? К тому же, когда она приезжала сразу после родов в интернат, одна из учительниц сказала, что Игорь не так давно приезжал и ему рассказали, что Полина родила больного ребенка. Так что у нее все основания были полагать, что не пропал отец Артема, а бросил их с сыном в трудной жизненной ситуации. А она девушка гордая, просить его о помощи не будет.
Полине, конечно, стоило бы заняться здоровьем Артема сразу и основательно. Но посоветовать было некому, сама она тогда была достаточно легкомысленна, да и интернат, где она провела много лет, не лучшее место для развития умения принимать правильные решения. По совету одной из соседок, уже здесь, в Электрозаводске, Полина заваривала какие-то травки, прикладывала самодельные примочки сыну, заказывала всевозможные «лечебные молебны» в ближайшей церкви. От советов врачей, настоятельно рекомендовавших ей срочно ложиться в больницу и обследовать сына, отмахивалась. В общем, когда спохватилась – было уже поздно, слишком сильно было запущено его состояние.
Полина, проклиная себя, бегала по клиникам, будто пытаясь наверстать свою прежнюю глупость и нерасторопность. Врачи разводили руками: ничего обещать не можем, время ушло, состояние тяжелое. Однажды она узнала, что есть способ помочь Артему, но перспективы были туманными, методы лечения – экспериментальными, еще мало изученными. Полине удалось вымолить – буквально выплакать у врачей включение мальчика в новую опытную программу, но все равно на это требовались значительные деньги. Программу реализовывали в Сибири, надо было еще доехать туда, сына брали в клинику при институте, Полине же надо было три месяца где-то жить и на что-то себя содержать. Плюс дополнительные медикаменты, и многое другое для Артёема: лечиться – дело затратное.
Полина искала деньги отчаянно и настойчиво. Работать она не могла: Артем нуждался в постоянном присмотре и был без нее совершенно беспомощен. Тем более что к его обездвиженности последний год добавились еще и эпилептические приступы. Они, конечно, получали пособие от государства, но скопить с этих денег ничего не получалось – все уходило на текущую жизнь. Никакой надомной работы женщина себе найти не могла, так что ситуация казалась безвыходной.
Однажды местная газета написала статью об одиноких мамочках с детьми-инвалидами, в частности о Полине с Артемом. И нашелся добрый человек, местный бизнесмен, который пожалел ее, разыскал и дал денег: его дочь страдала тем же заболеванием, и он хорошо знал, что это такое и как трудно растить такого ребенка. Сто тысяч, его подарок, – это была примерно треть необходимой им суммы. Начало было положено, и Полина активно, лихорадочно бросилась добывать недостающие средства.
И тут подвернулся Матвей и его «Фонд роста ваших капиталов». Рассказала Полине про него соседка, которая тоже отнесла туда свои небольшие сбережения. Полина сходила, послушала девушку-консультанта, та твердо обещала, что вложенные сто тысяч уже через два месяца превратятся в три сотни тысяч отличных, полновесных российских рублей. Ей бы насторожиться в этот момент, вооружиться здравым смыслом или уж хотя бы посоветоваться с кем-то сведущим. Но сумма из тройки и пяти нулей светилась перед ее мысленным взором ярким светом, мигала, переливалась разноцветными огоньками, а на ее фоне бегал и играл совершенно здоровый Артем. Да и не оказалось вокруг нее тех, с кем можно было бы это обсудить. И она дрогнула.
Маша шла рядом с Полей, слушала ее и думала о том, что вряд ли чем-то, кроме сочувствия, она способна помочь этой маленькой несчастной семье. Что можно сделать? Поговорить с Матвеем? Но исход этого разговора очевиден: хорошо, если просто высмеет и хотя бы выслушает, не более того. Уговорить Полину написать заявление в милицию по поводу мошенничества? Но перспективы такого дела туманны, это было понятно даже не имеющей специального образования Маше, ведь Полина сама, добровольно отнесла свои деньги в фонд. Даже если правоохранительные органы и найдут там что-то, возбудят против Матвея уголовное дело, то тянуться оно будет очень долго. Да и не одна она там пострадавшая, следствие обещает быть долгим. Столько времени у Полины и Артема нет.
Как тяжело дается собственное бессилие! Даже времени на то, чтобы вмешаться в ситуацию с Полиной, у Маши нет: ей остались считанные дни до госпитализации. Неужели это все, выхода нет, тупик? И у Артема, это маленького джентльмена, готового вступиться за мать даже сидя в инвалидной коляске, нет никаких шансов на выздоровление?! Слезы душили, сердце колотилось о ребра, от обиды и отчаяния перехватывало дыхание.
– Полина, вы дайте мне свои координаты, пожалуйста. Я не уверена, что смогу вам помочь. Но я постараюсь хоть что-то сделать в этой ситуации. Я еще не знаю что именно. Я буду про это думать. Честно, вы меня очень взволновали вашей историей, и прямо сейчас ничего дельного я не могу вам сказать. Но я успокоюсь, подумаю и что-нибудь обязательно придумаю, верьте мне!
Полина горько усмехнулась.
– Да ладно вам. Я же все понимаю. Спасибо, конечно, что слушаете, сочувствуете, сопереживаете. Но, похоже, нам с сыном надо просто принять неизбежное.
В этот момент у Маши зазвонил мобильный телефон: Илья.
– Да, Илья, я слушаю.
– Маша, мы сейчас едем в офис к Матвею, надо посмотреть ряд документов. Вы, я так понимаю, уже едете на свое интервью?
Маша решила не вдаваться в подробности.
– Да, уже подъезжаю к больнице.
– Отлично. Тогда я жду вашего звонка. Потом я вас заберу, и будем возвращаться.
Маша простилась с Полиной и Артемом, еще раз на прощание пообещав, что постарается что-то придумать. Уточнила у нее адрес больницы, где была назначена встреча с Маратом, та оказалась совсем недалеко. И быстрым шагом отправилась туда. Время поджимало.
* * *
Марат уже ждал ее в холле больницы. Поговорить решили в небольшом кафе на первом этаже. По причине жаркой погоды и отсутствия там кондиционера, оно было практически пустым. И врачи в перерыв, и больные с посетителями – все предпочитали проводить время на улице, в окружавшем больницу старом парке, где было уютно и относительно прохладно от тени старых лип, из которых он состоял.
Трудный вопрос вы мне задали, Маша. Да, я считаю наш с Катей брак весьма удачным. Что такое удачный брак в моем понимании? Это отсутствие обманутых ожиданий. С этой точки зрения я счастливый муж. Не все, конечно, сбылось из того, на что я рассчитывал, не на сто процентов. Моя главная тревога на сегодняшний день – то, что у нас с Катей нет детей и заводить их она не планирует. Занята построением какой-то мифической карьеры. Вы, я знаю, уже говорили с ней, наверное, понимаете, как далеко то, что она делает, от реального продвижения по социальной лестнице вверх.
Катя – она такой большой ребенок, хотя ей уже почти тридцать лет, у моей мамы к этому возрасту уже трое детей было. Но я не давлю на жену. Детей надо заводить не потому, что «так положено», а потому, что хочется и чувствуешь, что готов, что хочешь быть родителем. Катя и не готова, и не хочет. И я, в общем, уважаю ее за то, что она трезво смотрит на вот это все. Хуже было бы, если бы родила мне в угоду, а потом кочевал бы ребенок между мамками и няньками. Знаете, ребенок куда тоньше мужчины чувствует, любят его или нет, мужчину-то как раз можно обмануть. А детей и собак – поди попробуй.
Жена из Кати, строго говоря, так себе. Ну вы дома у нас были, думаю, все видели. То, чем традиционно должна заниматься женщина: дом, кухня, дети, – ее не интересует, ей это скучно. По крайней мере сейчас. И будет ли когда-нибудь интересовать – не знаю. Но мне много и не нужно, зарабатываю я нормально, а деньги, как вы понимаете, помогают нивелировать ряд бытовых неудобств, хотя бы частично.
Я, наверное, плохой муж. Во-первых, я старый, ну, относительно, конечно, у нас десять лет разницы с Катей. Во-вторых, я человек одной идеи и страсти – медицины. Я живу там, мое сердце и мозги тоже там, именно она, медицина, заводит меня больше всего и больше всего меня интересует. Фанатик я, если хотите. Я ведь потому и в брачное агентство обратился. Родители запилили: женись да женись. И началось вот это, знаете, наше традиционное: поиски невесты, подсовывание мне фото, приходы в гости, якобы случайно, незамужних девушек, как только я к ним приезжал. А я хотел в жены русскую девушку. Или уж как минимум местную, москвичку. Они мне нравятся: свободные, дерзкие, независимые. Мне с такими интересно, именно они меня как мужчину «цепляют».
Оно ведь как с Катей у нас было? Вы нас хоть и знакомили, но, может, не помните именно нашу историю. Да и встречался я с девушками-претендентками без вас. Она четвертой была кандидаткой. Три первые девушки были хорошими, но вот не удержали моего взгляда. А вот с Катей мы как-то зацепились друг за друга. Первый раз в кафе встретились, на нейтральной, так сказать, территории. Вроде ничего девушка, симпатичная, неглупая. Я ее на второе свидание пригласил, меня коллега позвал на свой юбилей, все парами собирались быть, а мне одному вроде как и не очень удобно было в одиночку. Я ее с собой позвал.
Девушек и женщин там много было, принято же на такие праздники парами приходить. Но самая хорошенькая – моя Катя была. Все мужики на нее внимание обратили, головы себе посворачивали. Тетки, жены мужиков наших, с неприязнью даже смотрели, типа вот, пришла какая-то цаца. Хотя и понятно, эта категория особенно ревнива к чужому успеху, ха-ха. Извините, Маша, если я вас вдруг нечаянно обидел.
И вот тогда мне так приятно стало, что эта женщина – моя. Я другими глазами на нее после этого посмотрел. Еще несколько раз встретились, и я понял: нашел я себе жену.
Маше было отчетливо дурно. То ли жара, то ли нервы – бог его знает, в чем причина. Мутило, мучила слабость и боль внизу живота, она вся покрылась липкой испариной. Но надо было потерпеть: последнее интервью – и дело сделано. Она попросила прощения и отошла купить себе холодной колы в буфете. После пары глотков, кажется, стало легче.
Надо постараться не думать о дурноте, тогда должно стать легче. Она посмотрела на Марата повнимательнее. Перед ней сидел очень интересный мужчина. Внешне вроде и ничего особенного: не слишком высокого роста, крепкий, с намечающимся животиком, начавший потихоньку лысеть со лба. Но такая харизма, такой характер! Просто какой-то нереальный магнетизм исходил от доктора. Интересно, как ему удалось увернуться от романов и брака здесь же, на рабочем месте?
Кстати, Маша его вспомнила совершенно четко. Вспомнила, как он пытался клеиться к ней во время заполнения анкеты. Она не поддалась, но волнение присутствовало – видный мужчина. Еще вспомнилось совершенно отчетливо, о чем они говорили тогда в офисе. Он спросил Машу, замужем ли она. Услышав ответ, засмеялся: «Вы бы хоть соврали, что ли. Кто же доверится сапожнику без сапог!»
Она вспомнила даже свои мысли в тот момент: яркий мужик, но бабник – сто процентов, пробы ставить негде. Наплачется та женщина, которая будет рядом с ним. Надо же, и тут ошиблась: его жена, Катя, выглядела вполне довольной своей семьей. Который раз подтверждается простая мысль: кто чего ждет от брака, все мы очень разные. Кому, как говорится, арбуз, а кому – свиной хрящик. И большое счастье, когда в пару объединяются два любителя арбузов или хрящей, а не крест-накрест.
Вообще, я пуританином не был никогда. И романы на работе, пусть мимолетные, но были. И дочь у меня есть внебрачная, от нашей бывшей медсестры. Но неправильно это все. Не нужно заводить романов на рабочем месте, особенно, если это рабочее место – больница. Поверьте мне, опытному человеку. Очень вредит и рабочему процессу, и собственному душевному покою. Так что отчасти я и эту проблему женитьбой решил.
Дочь? Да, уже подросток, десять лет ей. Ее мать раньше в нашей больнице работала. Тогда еще наш роман начался. Но пока она работала у нас, я старался каких-то особенных контактов не допускать, уже тогда понимал, что ни к чему хорошему это не приведет. Это уже потом мы с ней сошлись, ребенок появился, когда она уже в другом месте работала. Девочка, дочь-то, хорошая, воспитанная. Я помогаю финансово, езжу иногда в гости. Тамара, мать ее, тоже хорошая женщина, правильно дочь воспитывает.
Почему на ней не женился? Да вы знаете, она на пять лет старше меня, дважды уже замужем была, но без детей. А тут вот Аллах дал, да. Ей ничего от меня не надо было, она сразу сказала, что будет рожать для себя. Ну для себя – не для себя, а помогать я должен, раз отец, я так считаю, такие у меня понятия. Но о жене у меня все-таки другие представления, и внешне, и вообще. Девочке, дочке, дал фамилию свою, отчество. Буду всегда помогать по мере возможности. Но все же в официальном браке мне детей хотелось бы, как говорится, официальных детей от официальной жены.
Знает ли Катя про эту историю? Да, знает, конечно. Я, когда еще за ней ухаживал, все ей рассказал. Но она смешная, Катя-то. Видимо, обдумала эту ситуацию и решила, что лучше ей делать вид, что типа не знает ничего. Никогда мне вопросов по этому поводу не задает. Если я вдруг на эту тему заговариваю, молча выслушивает то, что я говорю, и переводит разговор на другое. Такое, знаете, детское решение вытолкнуть неудобную информацию на обочину сознания, вытеснение неугодного. Думаю, ей это не очень приятно, что у меня ребенок на стороне. Но что я могу с этим поделать… А она вам не рассказывала об этом, нет? Ну я не удивлен.
Интересно, такой набор недостатков у жены – не готовит, детей не хочет, да и вообще к женским обязанностям достаточно халатно относится. Вся в себе и вся только о себе. Но, судя по всему, не напрягает это мужика, он вовсе не стремится кого-то попроще, поудобнее заполучить. Особых жалоб нет, так – посмеивается снисходительно, и расставаться с Катей явно не собирается.
Я человек сухой, практический, лишенный иллюзий. Так, наверное, у всех хирургов с областью чувств обстоит, не встречал я среди нас романтиков-идеалистов. Так что не могу сказать, что я прямо вот жить без Кати не смогу. Смогу, конечно. В нашем браке, мне кажется, вообще больше рационального, чем эмоционального. В том смысле, что я, например, женился с холодной головой и обдумав предварительно все как следует.
Катя – красивая молодая девушка, здоровая, из хорошей семьи. С образованием, без дурных наклонностей – пить-курить там, дурные компании, печальная наследственность – ничего такого. Старается расти и развивается. Были бы у меня силы после работы на болтовню светскую, мне  даже было бы о чем с ней поговорить. Да, мои родители недовольны, что она русская, но это пережить можно, не девятнадцатый век. Кроме национальности, им не к чему придраться. Мне с ней приятно где-то появиться, на нее мужики оборачиваются. Да и в интимной жизни у нас с ней все отлично, это тоже важно. Извините за подробности.
Что касается быта, я готов пока потерпеть. Молодая она еще. Ей надо подрасти, повзрослеть. Тогда ей самой и уюта захочется, и детей. Не смотрите, что ей уже двадцать восемь лет. Она, по сути, не старше пятнадцати-шестнадцатилетней, если по психологическому возрасту судить. Это понимать и учитывать надо. Да и вообще, не главное это все. Что главное? Работа, Маша, работа главное. Для мужика – особенно.
Извините, пора мне. Я же дежурю сегодня, много дел. Надеюсь, удалось помочь и вам все понятно про нашу семью объяснить. До свидания!
Маша позвонила Илье, сказала, что закончила. Он сообщил, что ему нужно еще минут пятнадцать – двадцать, чтобы закончить. Маша решила забрать недопитую колу и подождать Илью в парке. Может быть, там ей полегчает? Она убрала в сумку диктофон и направилась к выходу.
Когда Маша уже спускалась по ступенькам, у нее зазвонил телефон. Она засуетилась – банка с колой, сумка, замок которой некстати заел, мешали быстро извлечь смартфон. Ей отойти бы в сторону со ступенек, но она про это не подумала. И тут Маше прямо в спину влетел какой-то парень, быстро спускавшийся по ступенькам прямо за ней. От резкого толчка она не удержалась на ногах и покатилась вниз по длинным и довольно крутым ступеням.
– Девушка, простите! Как вы? Я нечаянно! Давайте я помогу вам встать!
Маша видела лицо своего обидчика будто сквозь туман. Очень болели нога и живот. Парень поднял ее и дотащил до ближайшей лавочки. Она была очень испугана: нога практически не слушалась ее, живот, кажется, собирался вот-вот лопнуть. Молодой человек встревоженно посмотрел ей в лицо и сказал:
– Подождите, я сейчас сбегаю за врачами! Господи, слава богу, что все это случилось рядом с больницей! Потерпите, я сейчас вернусь.
Его спина в оранжевой майке и сухой хруст кроссовок по галечной дорожке – это было последнее, что видела Маша, прежде чем потеряла сознание.
* * *
Маша бежала по какому-то коридору. Примерно каждые десять метров на стене была прикреплена лампочка с защитной сеткой. Лампочки были выкрашены красной краской и тревожно мигали. Звука почему-то не было совсем. Под ногами были темные, маслянистые лужи, Маша бежала прямо по ним, брызги летели в разные стороны: на джинсы, на стены, на руки. Коридор то и дело поворачивал из стороны в сторону, каждый следующий его отрезок был похож на предыдущий, как две капли воды. Так что совершенно было непонятно, куда Маша бежит и как далеко ей еще бежать. Вообще ничего не было понятно.
Все-таки кажется, что это сон. Или что-то в этом роде. Бежать она начала, как только уснула на операционном столе. Анестезиолог попросил ее начать обратный отсчет, она сбилась на цифре «семь» и сразу побежала. Вернее, она, заснув, будто впрыгнула в уже бегущее свое тело. Интересно, это нормально? Надо было врача все-таки расспросить, что и как тут должно быть.
Иногда Маша слышала за спиною скрип. Это открывались старые металлические двери в стенах коридора, мимо которых она пробегала. Судя по звуку, двери открывались, но не закрывались. Наверное, оттуда кто-то выглядывал и смотрел ей вслед. Но она бежала и не оборачивалась, почему-то совершенно точно зная, что этого делать нельзя, иначе невозможно будет вернуться. И убежать тоже не получится.
Она выскочила из подземного коридора. Какой-то разрушенный город, там тоже синеватая ночь, кучи обломков, мусор, ветер несет бумажки, тряпки, какие-то нитки. Ниток отчего-то особенно много. Все они спутаны в рыхлые клубки, и то и дело оказываются под ногами, мешают пройти. Маша по-прежнему спешит, роется то в одной, то в другой мусорной куче вместе с тощими, облезлыми местными собаками, которые почему-то совершенно не обращают на нее внимания и воспринимают ее как одну из них, члена стаи.
Абсолютно непонятно, что она ищет. Но внутри есть точная уверенность, что, когда найдет, сразу поймет, что это оно и есть. Поэтому надо успокоиться и искать. И спешить. Непонятно почему и зачем, но совершенно точно – это очень нужно. Времени крайне мало!
Вдруг одна из собак что-то выхватывает из кучи мусора, цепляет зубами и пытается убежать. Маша бросается за ней, но ее догоняет другая собака и прыгает первой прямо на холку. Между собаками завязывается отчаянная драка. Рык, визг, в стороны летят пыль и песок, мелкий гравий, мусор. Маша подбирается поближе к дерущимся. Ей обязательно нужно забрать то, что у первой собаки в зубах. Именно это она и искала в той куче. Что-то темное, сморщенное, мягкое…
Наконец, вторая собака заваливает первую и начинает ее душить. Ноша вываливается из сведенной судорогой пасти и катится вниз, цепляясь за торчащие обломки и то и дело меняя направление движения. Другие собаки тоже кидаются к выпавшей вещи. Маша понимает, что они подберутся к ней быстрее, у нее не получается так быстро бежать. И тогда она пытается использовать свой единственный шанс: с разбегу прыгает и накрывает цель всем телом. Лицо зарывается в мусор. Нечем дышать. Все болит. Ни руки, ни ноги не слушаются. Победа?
– Маша, Маша, – голос звучал металлически, гулко, с реверберацией. – Маша, вы меня слышите? Дайте знать, если вы меня слышите.
«Дать знать – это, конечно, хорошо. Но как? Все тело сковано бессилием, ноги как чугунные столбы, руки… А где у меня руки? Перед глазами какая-то густо-синяя пелена. Во рту что-то ужасно мешает, он не закрывается, все засохло и будто бы распухло. А где собаки?»
Сознание постепенно возвращается, пелена перед глазами расходится. «Так, наводим фокус. Какой-то мужчина. Хирургическая форма. О, так это Марат!»
– Уф, пришла-таки в себя, слава богу! – облегченно выдыхают где-то рядом. – Дала жару девка. Я уже мысленно заявление об увольнении писал.
Голос звучал где-то за спиной. Видимо, что-то случилось. На душе было как-то очень покойно. Вспомнилось падение, парк, оранжевая майка…
Марат, одетый в голубую хирургическую форму подходит, смотрит на показания приборов, что-то говорит непонятное в сторону медицинской сестре («Со слухом все еще как-то странно», – отмечает про себя Маша, почему-то, если говорят в сторону, она почти не слышит).
Ужасное неприятное ощущение в горле, все чешется, мешает и болит. Голоса практически нет, сип какой-то из нее раздается. Интересно, а Илья уже знает, что она не поедет с ним в Москву? Надо сказать Марату, чтобы он его предупредил. Она открывает рот, но сказать ничего не получается. Марат успокаивает ей, заверяет ее, что все нормально, надо просто потерпеть, все будет хорошо. Потерпеть – значит потерпеть. Все будет хорошо. И Маша незаметно для себя снова засыпает.
Очнулась Маша от того, что на нее кто-то смотрел: «Илья. Это он что же, домой не уехал, пришел ее поддержать? Как приятно!»
Илья сидел около ее кровати. Она хотела встать, неудобно было лежать, но она поняла, что сил подниматься нет. Поэтому просто смущенно улыбнулась ему.
Илья взял ее руку и поцеловал:
– Ты всех очень напугала!
– Откуда ты узнал, что я тут? Давно тут сидишь?
– Да сегодня третий день. 
Маше кажется, что она ослышалась.
– Ско-о-олько?
– Третий день. Что-то пошло не так во время операции. Врачи говорят – парадоксальная реакция на наркоз. Но ты не волнуйся. Тебя осмотрели уже, мозг не пострадал, все хорошо, обошлось.
«Ничего себе! Вот это история! Ничего непонятно. На ноге гипс: наверное, сломала ногу, когда падала с лестницы. А на животе почему бинт? Третий день я тут? Что они со мной тут делали? Надо будет поговорить с врачом во время обхода, разобраться, что происходит. Или разыскать Марата, кажется, ведь оперировал именно он? Или это тоже была часть наркотического сна?»
Она решила не обсуждать с Ильей свое здоровье. Говорят же, что мужчины больных женщин не любят. Лучше на какие-нибудь отвлеченные темы поговорить.
– Илюш, я тебе хочу рассказать про Полину с Артемом. Ну помнишь, та молодая женщина с ребенком, из кафе?
– Да помню, конечно. Только, кажется, я тебе могу о ней больше рассказать, чем ты мне. Я взялся ей помогать. Там много вопросов сразу: ей квоты положены на лечение, а с ними какое-то затягивание получается. Плюс есть все-таки шанс вытащить их деньги из пирамиды Матвея.
– Правда? Вот было бы здорово! А как это получилось, что ты стал ей помогать? И откуда у нее деньги на твои услуги? Мне показалась, что они с сыном – совсем бедные люди.
Илья улыбнулся.
– Меня очень тронула ее история. Я же читал еще до встречи с Матвеем, когда готовился к нашей поездке, статью про нее в «Электрозаводском вестнике». Так что, когда она вошла в кафе, я сразу понял, кто это. Естественно, она не стала отказываться от моих услуг, когда я ее после той встречи разыскал. Ну и плюс Стефания решила ей помочь.
– Стефания? – от изумления Маша аж приподнялась на локтях. Илья испугался, вскочил и принялся укладывать ее обратно. – Сестра Матвея? А она откуда тут взялась?
– Да не бралась она тут ниоткуда, – терпеливо принялся разъяснять ситуацию Илья. – Она по-прежнему в Париже. Просто оказывается, что она еще до нашей поездки звонила родителям и Геле, чтобы узнать, что и как с братом. Потом начала сама искать информацию в сети о происходящем, волнуясь за Моше, как она его называет. Так же, как и мы с тобой, нашла историю Полины и Артема, практически тогда же, когда мы поехали в Электрозаводск. Ну а Полина уже рассказала Стеше обо мне.
– Как интересно! – протянула восхищенно Маша. – Она может помочь им? Чем именно?
– Она списалась со мной и предложила свою помощь, – продолжал удивлять Илья. – Во-первых, она перевела Полине деньги, те, что посылал ей Матвей. Сказала, что с самого начала чувствовала: это нехорошие, нечестные деньги. Этой суммы с лихвой хватит на лечение, поездку и проживание. Во-вторых, обещала узнать возможные варианты помощи Артему за границей, если не удастся вылечить здесь. Есть специальный благотворительный фонд в Вене, там занимаются детьми как раз с такими заболеваниями, как у ее сына. Возможно, тот фонд сможет чем-то помочь.
– У меня такое ощущение, что я не пару дней проспала, а минимум пару месяцев, – улыбнулась Маша. – Столько событий за это время произошло! И какой ты молодец!
– Бывает иногда такое, события вдруг начинают происходить с большой скоростью, – не стал спорить Илья. – Да и ничего особенного я пока не сделал, так – пара советов, пара звонков, десяток кликов мышкой.
«Показалось, или он после моей похвалы прямо даже как-то приосанился? Смешной… И такой хороший! И красивый такой! Интересно, я ему нравлюсь? Кажется, нравлюсь. Жаль, что все так вышло. Лежу тут, поди, вонючая, немытая, переполосованная вся. Кстати, что они мне прооперировали? Надо будет расспросить Марата обо всем. Блин, и опять ведь получается, что операция откладывается. Прямо какая-то не судьба мне все время собой заняться», – вдруг с досадой подумала Маша.
– Так что, ты отказал, получается, Геле в том, чтобы защищать интересы Матвея? – решила она прояснить ситуацию.
– Да не отказывал я. Адвокаты – они как врачи, не имеют права отказывать в помощи. Просто Матвей не просил помощи. Вернее, ему казалось, что просил. А на самом деле он меня в подельники звал. Ему нужен был юрист, чтобы протянуть историю с его фондом еще хотя бы чуть-чуть, чтобы отмазать его от претензий правоохранительных органов, тогда он смог бы дозаработать то, что спланировал, и вывел бы капиталы за пределы России. Я ему в этом не помощник.
В палату заглянул Марат.
– Молодой человек, мы же с вами договаривались – пять минут. А вы сколько уже тут сидите? Барышне пора здоровьем своим заняться, а не светской жизнью. Она от нее никуда не уйдет, успеется еще.
Илья вскочил с извинениями и, пообещав приехать завтра, ушел.
Марат откинул одеяло, осмотрел повязку на животе у Маши, затем – ногу, проверил цвет белков глаз, посчитал пульс. Потом сел на стул около ее кровати, который освободил Илья, и углубился в чтение истории болезни, принесенной с собой. Маша занервничала.
– Это мое личное дело? – попыталась неловко пошутить она, показав глазами на стопку бумаг в руках врача. – Что пишут?
Марат, не глядя на нее, ответил:
– Ну все лучше, чем могло бы быть. Хотя сказать, что совсем хорошо, я тоже пока не могу.
Маша нервно хихикнула.
– Доктор, какой вы загадочный! Расскажите, что со мной случилось. Я как упала после встречи с вами со ступеней, так вообще ничего не помню.
Марат поднял глаза на Машу, оторвавшись от бумаг.
– Скажите мне, вы наблюдались последнее время у гинеколога?
– Да, и мне даже была назначена операция. Видите, как некстати я упала с лестницы?
Марат хмыкнул.
– Ну вот. Считайте, все как раз удачно, очень кстати вышло.
Маша занервничала и поднялась на локтях на кровати. Марат заругался на нее и потребовал, чтобы она немедленно приняла прежнее положение.
– Маша, никаких резких движений! Иначе вы сведете на нет всю мою работу. А она у меня, кажется, получилась очень неплохой!
У Маши колотилось от испуга и неизвестности сердце. Ишь, блин, сидит, кокетничает, интересничает!
– Так что со мной?
– Как я понимаю, один из ваших диагнозов был поликистоз? – уточнил Марат.
– Да.
– Он спровоцировал у вас апоплексию яичника. Грубо говоря, яичник лопнул и кровь начала заполнять все внутри. Плюс ваше новообразование. Живот у вас должен был болеть, чувствовать вы себя должны были плохо еще накануне. Было такое?
– Да, было, – растерянно ответила Маша.
– Ну вот. Падение, механическая травма живота дело довершили. Слава богу, что все произошло на ступеньках больницы. А то мало ли чем могло дело окончиться.
У Маши от волнения стучало в висках.
– И что вы сделали?
– Да вырезал все к чертовой матери! Вместе с лопнувшим яичником и вашим новообразованием.
– Что это, доктор, рак?
– Рано говорить, гистология пока не готова. Не надо готовить себя сразу к худшему.
Маша пошевелила ногой, кожа очень чесалась под бинтами.
– Доктор, а повязка у меня на ноге почему?
Марат усмехнулся.
– Сползла, как в известном анекдоте. Шучу. Сильная травма связки, подвернули вы ногу, падая. Об обуви на каблуках в ближайшее время вам придется забыть.
– Да бог с ними, с каблуками! Скажите, а почему Илья сказал, что я целых два дня в себя не приходила?
– Реакцию вы нехарактерную на наркоз выдали. Наш анестезиолог чуть не поседел, пока вас откачивали. Ничего страшного теперь уже, не волнуйтесь. Но это нужно будет иметь в виду, если вам еще когда-нибудь оперативные вмешательства потребуются. Я помечу этот факт в выписке.
Маша решила уточнить:
– А кто меня оперировал? Вы?
– Ну учитывая, что в гости вы приезжали сюда ко мне, – я. Дежурный врач я в этот день был, мне вас и привезли. Я очень удивился: только что своими ногами ходили и довольно резво. И тут на тебе!
Маша молчала, переваривая все услышанное. Марат встал со стула:
– Ладно, светская беседа на сегодня окончена, если у вас ко мне больше нет вопросов. Отдыхайте. Ваша задача сейчас – отдыхать как можно больше, нервничать – наоборот, как можно меньше. Если вдруг будет плохо – зовите, я здесь. Но, надеюсь, все будет хорошо, и мы с вами увидимся теперь только завтра, во время обхода.
– Подождите, – опять попыталась вскочить с кровати Маша.
– Да что ж такое в самом деле! – разозлился на ее непослушание Марат. – Я велю медсестре, она вас привяжет к кровати, если будете так скакать! Швы ведь разойдутся, не шуточное же дело!
– Ладно, ладно, доктор, я больше не буду. Скажите, пожалуйста, я теперь инвалид?
– В каком смысле? – опешил от такой постановки вопроса Марат.
– Ну детей у меня теперь не будет? – от страха Маше казалось, что все внутренности у нее сжались в маленький клубок, забившийся куда-то в район солнечного сплетения.
– Маша, вы прямо как маленькая, – улыбнулся Марат. – Никакой вы не инвалид. Да, то, что у вас остался один яичник вместо двух, конечно же, снижает возможность забеременеть. Но я бы на вашем месте, сейчас думал о другом.
– О чем? – заинтересованно спросила Маша.
– О результатах гистологии, – терпеливо пояснил Марат. – Если все-таки опухоль злокачественная, вам придется удалить и второй яичник, и, видимо, матку. Такие опухоли гормонозависимые, и полная стерилизация женщины при таком диагнозе – вещь необходимая и обязательная. Ну и вообще, эта история может быть куда, прямо скажем, посерьезнее, чем просто проблемы с возможным зачатием.
Страх выдавил слезы на ее глазах: «Марат прав. Надо пока не думать ни о чем, стараться посылать сигналы в космос, чтобы все обошлось. А с детьми, своими или приемными, потом разбираться будем».
* * *
Назавтра Илья к обеду уже был у нее. Марат еще находился в палате, заканчивался обход, так что Илья присел на стул в углу палаты, чтобы подождать окончания осмотра.
Марат повернулся к нему:
– Простите, прошу вас выйти пока из палаты, на время обхода.
Илья напрягся.
– А что такое?
– Есть понятие врачебной тайны. Как я понимаю, вы не родственник Марии? Поэтому степень вашего знакомства с ее состоянием здоровья она должна определить сама. Я закончу осмотр и разговор с больной, тогда и войдете.
«Блин, хам какой! – злился Илья, стоя в коридоре напротив Машиной палаты. – Ишь ты, «врачебная тайна»! А сам так и крутится вокруг Маши. Знаем мы этих врачей. Поди, клеит пациентку, пользуясь служебным положением. Тяжело ухаживать за красотками, они всем нужны, даже на больничной койке».
После окончания обхода в палату Илья вошел в изрядном раздражении.
– Ну как тут у тебя дела?
– Да вроде все ничего, как говорится, все идет по плану.
Настроение у Маши было не очень. Болел шов, не оставляло волнение за результат анализа опухоли. В общем, день был так себе.
Илью же подгрызала ревность. Он держался, но Маша чувствовала какое-то странное, нехарактерное для их прежнего общения напряжение, она списывала это на больничные декорации и свой неважный внешний вид. «Надо отвлечь его как-то, истории порассказывать, поболтать. Пусть не думает про то, как я выгляжу и насколько больная, это ужасно стеснительно и неприятно», – думала Маша, лихорадочно перебирая в уме темы для возможной болтовни.
Очень кстати Илья спросил ее о встрече с Маратом. Дескать, не на консультацию ли к нему она приезжала. Маша оживилась: отличная тема, надо пользоваться! Она стала рассказывать о своих опросах, о парах, с которыми встречалась, об их таком разном понимании семейной гармонии. Не стала только говорить о цели этого опроса, про болезнь и поиски смысла жизни, упомянула лишь про журналиста и их план по совместному написанию материала. Маше очень не хотелось, чтобы на чувства Ильи к ней хоть как-то влияла жалость. Гистологии еще нет, может, она вполне здоровая женщина, и тогда эти поиски смысла жизни, боялась Маша, будут выглядеть странностью, закидоном повернутой барышни, а ей совсем не хотелось так выглядеть в глазах Ильи.
Илья же этими расспросами преследовал совсем другую цель, о чем Маша и подумать не могла. Он вдруг понял, что ревнует Машу. Не то чтобы прямо к Марату, скорее вообще. Что она очень нравится ему, что он боится ее потерять. Боится узнать, что она не одинока и место спутника ее жизни вовсе не вакантно. Он чувствовал, что отношения их пока еще в самом начале, и боялся неловкими словами, каким-то преждевременным проявлением эмоций их спугнуть. Но вызнать про нее побольше ему все-таки очень хотелось.
– Грех такое говорить, конечно. Но, может, все и неплохо. Я про то, что ты вот тут в больнице оказалась.
Маша не поняла этой реплики, но интуитивно поняла, что Илья ничего плохого в виду не имел – наоборот, эта фраза сулила ей что-то хорошее, вопреки своему прямому смыслу.
– Требую разъяснений! Немедленно!
«Ты смотри, не успела опомниться от комы – уже кокетничает, – усмехнулся про себя Илья. – И вот ведь как непротивно, не натянуто у нее это получается! Наоборот, мило и забавно, так трогательно, что хочется ее поцеловать. Нет, ну не прямо сейчас!» Илья был человеком тактичным и чувствовал уместность или неуместность таких вещей не по последующим реакциям, а заранее, до поступка.
– Ну я парень консервативный, еще долго мог за тобой ухаживать, намекать и клинья подбивать. Быстро я не умею. А такие ситуации – они сильно сближают.
У Маши вспыхнули щеки:
– А ты ухаживаешь?
Илья перестал скрывать ухмылку:
– Ну да, ну да! Скажи еще, будто не замечаешь, что нравишься мне. Так я тебе и поверил!
Ну вот, судьба посылает ей новый роман. Наверное, это хороший знак? Что ей пора не заворачиваться в простыню и ползти на кладбище, а начинать новую жизнь и новые отношения? И, может быть, именно это и есть самый правильный знак того, что, как в телевизионной рекламе, «все правильно сделал»? И именно это и есть добрый знак, а вовсе не мутные и совершенно непонятные итоги опросов созданных ею пар?
А что, если гистология покажет, что опухоль злокачественная? Он не сбежит, не бросит ее? Непонятно. Она слишком мало знает его. Да и будет он ей нужен тогда, или ей будет совсем не до него в такой момент? Ох, лучше не пускать мысли в ту сторону. Настроиться на правильный, оптимистичный лад и думать о хорошем финале.
Как хочется кофе, ужас просто! Марат велел не увлекаться им, но она же и не увлекается, только вот когда очень-очень хочется. Илья вызвался спуститься вниз, в кафетерий, и порадовать Машу любимым напитком. «Какой он все-таки молодец, ездит ко мне каждый день! Наверное, и вправду влюбился. И по первому моему слову кидается все желания исполнять. И бог с ними, с анализами – что будет, то и будет. Пора уже научиться жить одним днем и получать максимальное удовольствие от тех нечаянных вещей, что подкидывает тебе жизнь. А про завтра мы подумаем завтра!»
Не успел Илья выйти из палаты, как у Маши зазвонил телефон. Она посмотрела на экран смартфона: Виталий, тот самый журналист. Ох, как неохота отвечать! Ей сейчас совсем не до разговоров с посторонними. Но прошло уже больше месяца, она сама нарушила срок, о котором они договаривались. Так что придется поговорить.
– Маша, добрый день! Это Виталий, ваш соавтор, не побоюсь этого слова, – голос звучал бодро и весело. – Вам удобно говорить, я вас ни от чего не отрываю?
– Да нет, все нормально, я могу с вами поговорить.
– Если помните, мы с вами договаривались о совместной работе. Удалось вам выполнить все то, о чем мы условились? – перешел сразу к делу Виталий.
– Я бы сказала, лишь отчасти удалось.
Виталий рассмеялся:
– «Отчасти» – это как?
– Вы предложили мне быть вашим соавтором, что предполагает, как я понимаю, не только собственно интервьюирование бывших клиентов нашего агентства, но и хотя бы минимальную аналитику с моей стороны, – решила откровенно разъяснить ситуацию Маша. – Я, как оказалось, сделать это совершенно не в состоянии.
Судя по долгой паузе в трубке, журналист задумался над ее словами.
– Я вот сейчас не понял. Чего вы не в состоянии и почему? Что-то случилось, Маша? У вас все в порядке?
В общем, это было предсказуемо. Нужно было либо совсем не отвечать, либо уж, на худой конец, плюнуть на диктофон и отправить его по почте, подарить этому Виталию. Пусть сам разбирается с записями и делает выводы. А теперь, раз поддержала разговор, надо набраться сил и терпения и объяснить ему доходчиво, что и как. Дать этому юноше, так сказать, драмой прямо по лицу
– Понимаете, Виталий. Мы с вами расстались на том, что я встречаюсь со своими клиентами и беседую с ними на тему о том, помогло ли им мое участие и вообще – эффективен ли такой инструмент, как брачное агентство, в создании счастливых пар, – начала свои объяснения Маша. – Вам это нужно было для создания серии материалов, мне… Ну мне это нужно было для своих целей. Так вот, я проинтервьюировала три пары и так и не поняла, кстати или нет были эти их встречи, счастливые ли это пары. Так сказать, «Слава богу, что мы друг друга встретили!» или «Кой черт я сделала это!». Никто вроде не жалуется, все пары говорят о любви друг к другу. Но, во-первых, я чужой человек – с чего бы им мне жаловаться? Я в самом начале истории совершенно этого момента не учла. А во-вторых, что важнее: у людей, оказывается, такое странное понимание счастья… Некоторые и многолетний стокгольмский синдром счастьем считают, все очень разные.
Приятно, черт возьми, когда тебя слушают вот так: с большими паузами, настолько задумчивыми и ошарашенными, что это понятно даже через телефонную трубку. Но Маша все же предпочла бы порисоваться перед молодым человеком своей искрометной аналитикой и знанием предмета, нежели чем расписаться в собственной беспомощности и растерянности.
Виталий на том конце телефонного разговора, наконец, отмер:
– Погодите, Маша. Я планировал, что мы сделаем по результатам ваших интервью совместный материал. Невозможно же просто набрать буквочками то, что вам говорили ваши бывшие клиенты, и этим ограничиться. Это будет не статья, а просто расшифровка текста. Так не делается. Нужны какие-то выводы, обобщения, подводки... Разумеется, я буду писать их сам. Но я рассчитывал на вашу компетентную, профессиональную помощь в этом деле.
Какого черта, в конце концов, она себя насилует?! Не хочется общаться? Так надо сделать так, чтобы не общаться. Может, ей вообще жизни осталось на две затяжки – никто же не знает, что покажет гистология. А она тратит себя на то, чего делать ей совсем не хочется.
– Виталий, давайте я вам попробую еще раз объяснить. Я не могу вам помочь. Я ехала к этим людям, чтобы что-то понять для себя в том числе, не только для вас. А теперь вот вынуждена вам признаться в том, что после этих встреч и разговоров я не знаю, не понимаю в этой жизни куда больше, чем тогда, когда начинала эти опросы. Как я с учетом этого вот незнания могу быть вам полезной?
– Простите, Маша, мне мою туговатость, – вежливо, чувствуя ее нарастающее раздражение, попытался все же прояснить для себя ситуацию  Виталий. – Чего именно вы не знаете и не понимаете?
– Жизни я, Виталий, не знаю. В частности – я не понимаю, что такое любовь, счастливая семейная жизнь, гармоничные отношения между мужчиной и женщиной, – терпение она все-таки потихоньку теряла. – И теперь я уже не уверена, узнаю ли я это когда-нибудь.
– То есть вы называетесь «Счастливая пара», вы не только помогаете людям найти друг друга для создания такой вот пары, но также консультируете их по вопросам семейных проблем, и при этом признаетесь мне сейчас, что ничего не понимаете в том, что делаете? – Виталий, невзирая на ее нарастающее раздражение, решил пойти до конца в прояснении темы. – Как такое может быть?
«Собственно, если ты, Маша, не хочешь устроить парню истерику и, как у Жванецкого, заорать, завыть матерно, долго биться головой об стену, в общем уйти от ответа, то тебе пора разговор прекращать», – настойчиво подсказывал ее внутренний голос.
– Представляете, Виталий, вот так бывает. Обманывала честной народ целых пять лет. Мошенница, как есть. Но вы не волнуйтесь, я в ближайшее время с этим завязываю. Меня, можно сказать, бог наказал. Заболела я, буду лечиться. Не до работы мне.
В ответ из трубки – опять тишина.
– Пришлите мне, пожалуйста, по смс ваш почтовый адрес. Я вам отошлю диктофон с записями. Возможно, они вам пригодятся, – Маша воспользовалась растерянностью собеседника, чтобы закруглить беседу. – Извините, не хотела вас подвести. Всего хорошего, удачи в творчестве!
Удивительно, как пришедшие в твою жизнь большие проблемы помогают разобраться с тем, по поводу чего стоит нервничать, а на что можно забить. Вот на мнение Виталия обо всем происходящем вполне можно не обращать внимания. А раньше бы страдала, переживала, рефлексировала. А теперь – просто плевать.
«Лучше переключиться мыслями на что-то другое и не мусолить больше эту тему», – подумала Маша. Тут очень кстати вернулся в палату Илья с кофе. Разговор у них зашел про тех двух влюбленных стариков, к которым они заезжали по дороге в Электрозаводск, еще до Машиной болезни.
– Я пережил с утра неприятную беседу.
– Кто посмел расстроить звезду российской адвокатуры?
– Не смейся. Правда, это был серьезный и неприятный разговор.
«По-моему, он очень хочет, чтобы я начала его расспрашивать, – догадалась Маша. – Но мне и правда интересно. Расспрошу, конечно».
– Ну не томи уже. Давай рассказывай.
Очень кстати, что Маше досталась двухместная палата. И то, что соседки по палате у нее так пока и нет. Она тяжело переносила общество посторонних людей, особенно если с ними надо жить в одном помещении и волей-неволей общаться. Геля, кстати, называла ее за это социофобкой. Но разве же она, Маша, не любит людей? Очень любит. Просто дозированно. Да и опять же, вот эти вот светски-кокетливые беседы вести, как у них сейчас с Ильей, было бы куда затруднительнее, будь у нее соседка по палате.
– Лиля приехала. Пришлось идти, разруливать скандал, – начал свой рассказ Илья.
– Лиля? А кто это, Лиля? – удивилась Маша, услышав незнакомое имя.
– Ну как, я же рассказывал тебе, – чуть обиженно отреагировал на ее вопрос Илья. – Дочь Светланы Александровны.
– Так она же вроде бы где-то далеко живет, за границей.
– В Аргентине, с мужем-дипломатом. Он приехал сюда на несколько дней по делам. Она с ним приехала. Пришла к матери, а тут жених и материно замужество – неприятные для нее новости.
– Так а ей-то что за дело? – удивилась Маша. – Ты же мне рассказывал, что Светлана Александровна все в пользу Лили отписала, ей ничто не угрожает. А с кем мать свою жизнь доживает – так это ее, матери, дело. Лили-то в стране все равно нет. Радовалась бы, что мать будет под мужским присмотром. Да и вообще – любовь, позитив, все такое.
– Ну что ты, – продолжил рассказ Илья. – Такой скандал устроила! Грозила матери судом, принудительной госпитализацией в психиатрическую лечебницу и вообще буйствовала. Пришлось Светлане Александровне меня вызывать на помощь.
Маша заинтересовалась таким сюжетом.
– И как ты? Смог помочь?
– Ну конечно, – с чуть деланной небрежностью заверил Машу Илья. – Пришлось провести изнурительные переговоры, в результате которых высокие стороны смогли прийти к консенсусу. Перемирие заключено, хотя и не без моральных потерь. Светлана Александровна, впрочем, рада: ей было неприятно, что вся эта история происходила втайне от дочери. А теперь все всё знают, никаких тайн. И ожидаемый скандал уже случился и теперь позади.
«Да он же хвастается! Точно, хвастается! Хвастается, как мальчишка! Какой он все-таки милый, трогательный! И красивый…»
Илья тем временем, почувствовав искренний к себе интерес, пересказывал всю историю в лицах: что сказал он, как возражала его оппонентка. Маша, признаться, не очень слушала. Она рассматривала Илью.
Интересно, могла бы она его полюбить? Да, пожалуй, смогла бы. Она уже, кажется, в него немного влюблена. Он такой… Такой красивый, умный, добрый, смелый. Такой, прямо… Такой, который ей нужен, вот. Только  не выйдет у них ничего. На фига ему нужна инвалидка, у которой, скорее всего, никогда не будет детей? Любому мужику продолжения рода хочется, это нормально. Хочется здоровую женщину рядом с собой, а не чужие проблемы в приданое.
Илья почувствовал, что Маша отвлеклась от истории. Он замолчал, посмотрел на нее долгим взглядом. Потом встал со стула, сел на край кровати и поцеловал Машу.
Красивый, смелый, умный, добрый, и потрясающе целуется! И такой вот супермен – рядом с ней!
В палату постучалась медсестра с капельницей. Как не вовремя!
– Ну ладно, Машунь. Мне пора! Завтра жди, приеду!
Он поцеловал Маше руку, подмигнул и ушел.
– Какой у вас кавалер интересный, – одобрительно сказала Маше медсестра. – Прямо модель. Только вот лысый. Сейчас мужики рано лысеют, не то что раньше.
– Он не лысый, он бреется, – пояснила Маша, разрабатывая руку перед уколом. Хотя, господи, какая разница – бреется или и вправду лысый? Вот лично ей это совершенно неважно. «Что, вообще, за манера обсуждать то, в чем не смыслишь? Противная какая девка!» – брюзжала про себя Маша и после того, как медсестра вышла из палаты.
* * *
На утреннем обходе Марат, наконец, сообщил ей результаты гистологии:
– Ну если начать сразу «итого», то лучше, чем могло бы быть, но хуже, чем норма. Опухоль ваша на грани. Но мы успели – она все еще доброкачественная. То есть благодарите бога и ваш разорвавшийся яичник – вы вскочили практически в последний вагон. Потянули бы еще немного – и могло бы быть уже поздно. Но тем не менее придется пройти еще курс лечения, довольно жесткого и интенсивного. Закрепить, так сказать, положительный итог. Очень многое теперь будет зависеть от вас и вашей семьи.
– В каком смысле? – опешила от этих слов Маша. – Я не медик, да и семьи у меня практически не осталось, так – родственники дальние в Сибири, вот и все.
– Ну у вас, я вижу, рядом есть чудесный мужчина. Он любит вас, переживает за вас. Шутка ли, пока вы не пришли в себя, он под дверью реанимации сидел, не отходя практически. Поверьте мне, на такие подвиги не каждая женщина способна, а тут мужчина!
– Он сидел под дверью все это время? – опешила Маша от таких новостей.
– Да, все это время, почти неотлучно, сидел и ждал, пока вы придете в себя, – подтвердил свои слова Марат. – Еще и скромный, раз не рассказал вам об этом. Это очень важно, что он у вас есть. Я продолжу свою мысль. Сейчас очень многое будет зависеть от вас и вашего настроя, от вашего желания лечиться и бороться. И важно, чтобы вас кто-то в этом поддерживал, чтобы у вас была четкая цель в этой борьбе за свое здоровье. Жаль, конечно, что у вас нет детей. Но зато есть вот такой замечательный мужчина, это уже очень немало.
– Доктор, а дети у меня еще могут быть? – решила разъяснить для себя все до конца Маша. – Ну потом, после окончания лечения?
– Не могу вам ничего обещать, – не стал обнадеживать ее врач. – Нам еще много предстоит с вами бороться и прояснять всевозможные детали. Все будет зависеть от того, как поведет себя дальше болезнь, как будет реагировать на лечение ваш организм. Давайте пока не будем так далеко заглядывать вперед. Я надеюсь, что и с этим вам тоже повезет. Мы пока сохранили вам второй яичник и матку. Так что на беременность и деторождение вы вполне способны. Вот так. Я бы только не советовал вам очень уж спешить с этим, нужно дать организму немного восстановиться.
Как только за ним закрылась дверь, мысли накинулись на Машу и заняли голову так плотно, что, кажется, она видела этот плотный клубок перед глазами. Они скакали с предмета на предмет, с темы на тему, переплетались между собою и то пугали, то радовали, то заставляли судорожно искать выход из положения. Маша никак не могла сосредоточиться на чем-то одном, будто голова старалась переварить все сразу. Ей казалось, что ее даже укачивать стало, как в машине, от такого бурного внутреннего потока.
Ух ты, ух ты! Опухоль доброкачественная, слава богу! Как она боялась, как волновалась! Она вовсе не инвалид. И вполне может еще родить детей! Одного как минимум. Нет, один – это мало, лучше хотя бы двоих. Пусть доктор сказал, что не надо спешить, они и не будут спешить. Куда им спешить? Им спешить некуда. Главное – она здорова и вполне себе полноценна. Надо как-нибудь осторожно рассказать про это Илье. Только не в лоб, чтобы он не подумал, что она на что-то такое намекает, типа предлагает себя ему. Поделикатнее как-то, между прочим...
«Поделикатнее» – это как? Может, наоборот, просто рассказать все ему, как есть, и все? Тем более доктор говорит, что хотя опухоль доброкачественная, но еще лечение предстоит. То есть она, Маша, как бы здорова, но как бы еще не совсем. И пусть сам решает, нужна она ему или нет. И сразу сказать, что, дескать, если что – уходи, я все пойму. Хотя этого, скорее всего, не будет. Он благородный парень, вряд ли он так поступит. Но как же тогда быть?
Ночь она провела как на иголках. Спала урывками, а когда засыпала, ей снились какие-то ужасные страсти. Просыпаясь, она думала, что, может, зря так спешит и пытается обострить отношения, заставить Илью принимать решение раньше, чем он сам окажется к этому готов. Но тут же спорила сама с собой: «Я не хочу привязываться к нему. Не хочу верить, а потом разочаровываться. К черту эти экивоки, вопрос ребром и дальше с открытыми глазами!» И опять пугалась своей решительности, отступала и искала поводы спустить все на тормозах.
Ведь вдруг он скажет «Нафиг – нафиг»? Ну в том смысле, что о серьезных отношениях он не думал, не планировал иметь с ней таковых? А просто хотел необременительный роман. Так сказать, легкий флирт двух интеллигентных людей. Из которого, может, что-то потом и вырастет, более серьезное, чем мимолетная интрижка.
«Да брось ты, Маша, – отвечал ей второй внутренний голос. – Ничего из такого флирта не вырастает. Кроме всяких «беременностей для себя», обманутых надежд и финальных выяснений отношений, которые превращают весь этот необременительный флирт во что-то неприятное, унизительное и стыдное. Так что-либо он смотрит на нее серьезно и все такое, либо – расстанемся прежде, чем расстроили друг друга, вот!»
И так ее качало на качелях всю ночь, пока к утру она все-таки не провалилась в крепкий сон.
Утро встретило ее двумя смс от Гели. Она поколебалась, но открывать их не стала. Не хотелось волноваться и расстраиваться, а интуиция подсказывала ей, что в этом направлении ее сейчас только эти эмоции и ждут.
Потом она решила занять себя чем-нибудь содержательным, чтобы прекратить терзаться всякими томительными внутренними рассуждениями.
Сначала позвонила Грише, узнать, как там Пиксель, не слишком ли скучает по хозяйке. На Машино счастье, у Гриши были запасные ключи от ее квартиры – дала ему как-то, чтобы он посмотрел роутер интернетный, да так все и забывала забрать. Оказалось очень кстати: очнувшись в больнице после операции, она первым делом набрала Гришу, попросила его съездить к ней домой, покормить Пиксель, посмотреть, что там и как. Кошка так настрадалась за несколько дней одиночества, что не отходила от Гриши с момента его входа в квартиру. Так что он ее пожалел и не стал оставлять – забрал к себе на время Машиного отсутствия. И теперь они каждый день созванивались, Маша узнавала про свою питомицу, и на душе становилось тепло – она очень привязалась к своей «трехцветочке».
В этот раз ее опять очень порадовал Гришин рассказ о том, что с Пикселью все хорошо, она ест, спит и вредничает – все как обычно, значит, кошке хорошо у него и комфортно. Тем не менее она дала (уже, наверное, раз в десятый!) наставления, как часто менять наполнитель в лотке, воду в миске (Пиксель не любит застоявшуюся!), и попросила не оставлять несъеденную еду, ведь кошка кастрирована и переедание чрезвычайно быстро приведет ее к лишнему весу. Была послана Григорием, офигевшим уже от ее наставлений, куда подальше с обещанием, что, если она еще раз начнет ему рассказывать про одно и то же, он выбросит эту пушистую засранку на улицу, пусть там кукует в ожидании своей бесноватой хозяйки. Счастливо расхохоталась, напомнила Грише, что кошки не кукуют, еще раз была послана, отправила им обоим поцелуи (как Пиксель на это отреагировала, она не знала, а Григорий пообещал взять оплату натурой при ближайшей встрече), настроение у нее явно улучшилось.
Потом ей позвонила Резеда. Она ничего не знала про Машины проблемы со здоровьем и долго охала и ахала, услышав краткое описание выпавших на Машину долю приключений. Наконец, после долгого обсуждения диагноза, проделанной операции и возможных перспектив, связанных с предстоящим лечением, настал Машин черед расспросить Резеду про ее личную жизнь.
– Маш, мы откровенно поговорили с Петром и решили, что ничего в нашей жизни менять не будем – ни он, ни я. Фатиму он рассчитал после этого разговора, у нас теперь новая помощница по дому, пожилая, от греха подальше, но вполне бодрая медсестра. И я своему воздыхателю от ворот поворот дала – нечего мужику голову морочить, решено – значит решено. И еще. Мы решили ребенка из детдома взять. Свои дети нам уже точно не светят. Я вообще не решилась бы на такое, это Петя надумал и меня уговорил. Сказал, что семья без ребенка неполная и если мы не можем сами родного ребенка родить, то вполне можем осчастливить какого-нибудь брошенного родителями бедолагу. Плюс он сказал, что сомневается в том, что он сам, один – достаточно сильная мотивация для меня, чтобы бороться за свое окончательное выздоровление. А вот ребенок таким стимулом вполне может стать! Так что будем с какой-нибудь крохой друг другу полезны: мы с Петром сироте какой поможем, а она нас спасет и смысл новый нашей жизни придаст. Как считаешь, возможно такое?
– Да конечно возможно, ты даже не сомневайся! Слушай, а вы потянете еще ребенка то, помимо твоих проблем?
– Да ладно, сдюжим. Мне получше стало последнее время, врачи настоятельно советуют ходить с ходунками. Чем больше буду ходить – тем быстрее пойду сама, без подпорок. Малыша совсем брать не будем, не потяну я. А вот какого-нибудь подростка – почему нет?
– А как же твоя идея с Китаем?
– Ох, думала я про это, думала… И все-таки не решилась на поездку. Дома-то, верно в народе говорят, и стены помогают. А там что? Кому я буду нужна? Петя здесь, ему работать надо, зарабатывать. Со мной он поехать не может. И, кстати, с Николаем-то я окончательно решила как раз на фоне своей несостоявшейся китайской эпопеи.
Маша не на шутку изумилась:
– Как так? Поездка не состоялась, а ты «на ее фоне» все решила?
– Ну так получилось. И, кстати, слава богу, что так и что до реальной поездки дело не дошло! Я с Колей стала все это обсуждать: планы, финансовую часть, всякие проблемы и опасения свои, риски. Я же – не помню, говорила тебе или нет, – предложила ему со мной поехать, страшновато все же одной да не ходячей, и он согласился. Так вот, он очень живо в этом разговоре участие принимал. А потом вдруг я поняла, что он туда ехать за мой счет собирается, ни копейки своей в эту поездку не вложив. Я опешила сначала, конечно. А потом поневоле стала его поведение с поведением Петра моего сравнивать. И знаешь, все эти сравнения не в Колину пользу оказались. Петя-то у меня как бронепоезд: и семью обеспечивает, и меня за собой тянет, в депрессию, в безнадегу мне погрузиться не дает. И чего-то мне так стыдно стало, так страшно, что еще один шаг – и я семью свою разрушила бы и потеряла совсем! Поняла вдруг, что потеряй я Петра – и себя потеряю, и неважно будет, с ногами или без ног.
Маша была очень рада это слышать. Не в том смысле рада, что Николай оказался потенциальным нахлебником. А за Петра очень рада, который был ей очень симпатичен. За семью Резеды, которая на краю стояла, да не упала, удержалась и теперь, даст бог, всю оставшуюся жизнь продержится. Жалко, конечно, Резеду, пережившую разочарование в мужчине. Но это небольшая плата за то, что в авантюру не влезла, не рискнула последним и мужчину, не только словом, но и делом свою преданность доказавшего, от себя не оттолкнула.
И про себя, про свою историю Маша мельком подумала. О том, что вдруг и ей так же повезет, как Резеде. И выбранный ею мужчина от нее не откажется, «в горести и болести», так сказать, если вдруг что пойдет не так. Подставит свое плечо и меньше любить не станет. Она очень не любила всегда разговоров пожилых людей на тему «Сейчас молодежь уже не та пошла, вот раньше, в наше время…». Вот, пожалуйста, пример Петра, ровесника Маши: может же любить свою жену по-настоящему.
Они еще немного поговорили с Резедой о детях. Маша рассказала о той семье, которую она интервьюировала в начале своих опросов, Наталье и Константине, об их проблемах с приемными детьми. Резеда слушала с большим интересом, поблагодарила Машу за рассказ и стала уточнять, отдали ли назад в детский дом своих Дашу и Сашу непутевые родители. Договорились, что, как только Маша выйдет из клиники, они вернутся к этому вопросу. А то, может, придется этих детишек спасать, тут Резеда с Петром и смогут пригодиться. Тем более что пока вся эта история с усыновлением или удочерением с точки зрения воплощения ее в реальность вообще под большим вопросом из-за состояния здоровья Резеды – в любом случае спешить некуда. Но даже не видя Резеды вживую, а только слушая ее по телефону, Маша понимала как та загорелась возможностью стать матерью и помочь кому-то, отдать какому-нибудь ребенку свои любовь и тепло. И зная напористость Резеды, её сильный и целеустремленный характер, Маша не сомневалась, что у подруги все получится.
В итоге еще немного поговорили о делах агентства. Маша попросила Резеду взять полностью на себя дела, пока она в больнице. Гриша пообещал помочь и поддержать, взяв при необходимости на себя все онлайн-операции с делами «Счастливой пары». Резеда успокоила Машу, сказав, что та может болеть в свое удовольствие – агентство в крепких руках, пусть не волнуется. Не успела она положить телефон на тумбочку, как в палату вошла Геля.
– Что же это ты молчишь, на смс мои не отвечаешь? – сказала она с упреком. – Я уж заволновалась было, кинулась сюда быстрее: мало ли, думаю, что тут с тобой делают.
Маша обрадовалась подруге. Они так непонятно общались в последние перед ее попаданием в больницу дни, что Маша не понимала, они в ссоре или в мире и что вообще между ними происходит. Ей не хватало женского общения, возможности поделиться своими мыслями и тревогами с подругой.
– Привет, Гель! День сегодня очень суетный какой-то, извини, что молчала.
– Ну, рассказывай, как тут у тебя и что. Что врачи говорят, как чувствуешь себя.
Маша рассказала Геле о результатах анализов, о неоднозначном прогнозе врачей относительно будущего и необходимости последующего лечения. Тяжело в себе такое носить, ей очень хотелось поделиться. И как только она выпустила эту информацию из себя, ей сразу стало легче.
– Да-а, – протянула задумчиво Геля. – Ну что тут поделаешь. Теперь только выполнять рекомендации врачей и ждать, куда, как говорится, кривая вывезет. Ты, слышишь, не думай о плохом. Давай лучше думай о том, как выздоровеешь, как выпишут тебя, как домой вернешься.
– Да стараюсь я, но пока плохо получается не думать, – пожаловалась Маша подруге. – И тут еще ситуация такая… Я прямо даже не знаю, как тебе рассказывать… Боюсь, тебе неприятно будет.
– Про Илью? – усмехнулась Геля. – Да рассказывай, не бойся. Я ж не девочка-подросток, с подружкой из-за мальчика ругаться.
– Это хорошо, что так, – выдохнула, отпуская напряжение, Маша. – Я боялась, честное слово, что мы с тобой из-за него поссоримся.
– Нет, не волнуйся, не поссоримся, – заверила Геля Машу. Хотя, честно говоря,  было видно, что ей это тяжело дается. – Я уже привыкла, что вам, москвичам, все самое лучшее достается. Лучший кусок вам, а нам, провинции, – то, что осталось.
– Что-о? – вытаращила глаза от изумления Маша. – При чем тут Москва и провинция?
– А ты, Маш, присмотрись да задумайся. Что в государственном плане – Москва самая богатая, тут и пособия больше, и льготы всякие, пенсии, и вообще – жизнь легче и сытнее. Что не в государственном, в личном плане, так же. Москвичам все, остальным – ничего. Ну, или остатки, которые не всегда сладки. Вы тут моднее все, образованнее, свободнее: что захотели, то получили, весь мир перед вами открыт. А мы даже если сюда переезжаем, у нас все по-другому. Может, хоть дети наши с вами в правах уравняются.
– Ничего себе рассуждения, – обалдело протянула Маша. – Это кто у нас обиженный-то? Ты, что ли? Живешь в хорошей трешке в отличном месте, замужем, двое детей, нормальная работа, которую ты сама себе выбрала. А я, москвичка, – одинокая, бездетная, живу в однушке на окраине. Так у кого у нас там лучшая доля, напомни-ка?
– Ладно, не закусывайся, – примирительно поговорила Геля. – Я к тебе как раз с новостями про суженого твоего. Интересно?
– Конечно, интересно, – встрепенулась Маша.
– Ну больших новостей нету, но у него есть ребенок, дочь Марьяна. От тетки, Кариной звать, на которой он женат не был. С ребенком он практически не общается. Только имя свое для свидетельства о рождении дал. Официальных алиментов на него не заведено, так что, я думаю, не помогает он им никак. Вот такое вот говно, дорогая моя. Так что ты десять раз подумай, связываться с ним или нет.
– Откуда дровишки? – настроение у Маши испортилось, но ей очень не хотелось, чтобы Геля это заметила.
– Да от Матвея. У него связи есть в полиции. Сама ж понимаешь, без крыши таким бизнесом, как у него, заниматься невозможно. Вот он справочки-то по моей просьбе и навел. Должна же я понимать, в какие руки подругу свою отдаю. Кстати, как он, приходит к тебе, навещает?
– Да, приходит, каждый день, – Маше тяжело было продолжать разговор с Гелей. С одной стороны, она была благодарна подруге за информацию: лучше все-таки понимать, с кем дело имеешь. С другой – она не могла отделаться от мысли, что Гелин визит связан не с беспокойством за ее, Машино, здоровье, а именно с вот этим желанием – наговорить про Илью гадостей. «Геля, конечно, понимает, – думала Маша, – что даже если я Илью брошу, он к ней не пойдет. Но и у подруги с ним не сложится – мелочь, а приятно. И эти рассуждения еще про Москву и провинцию, фу! Так что-то противно на душе!..»
Геля пробыла у нее недолго. Маша теперь была исполнена подозрительности на ее счет, так что решила, что и краткость визита была связана не с необходимостью спешить в Москву к детям, которые были оставлены на свекровь, как сказала Геля, а с тем, что и ехала она сюда только ради того, чтобы сказать гадость про Илью и посмотреть на Машину реакцию, сделать так, что если Илья не обратил на нее, Гелю, внимания, то чтобы и у Маши с ним ничего не получилось.
И другие мысли, тоже не слишком красивые, крутились у нее в голове. В такие минуты сильно порадуешься, что мысли – они внутри, посторонним их не видно и не слышно.
Маша думала о том, что если у Ильи уже есть дочь, то, может, ему уже не будет так важно, способна ли она к деторождению. То есть это, конечно же, важно. И ему, и ей самой. Но в данном случае, может, не так уж и принципиально? И неопределенность по этой теме из-за Машиного здоровья не станет для него решающим фактором?
«Что-то в этом есть некрасивое. Надо прекратить относиться к себе как к существу второго сорта, – начала злиться сама на себя Маша. – И вообще – прекратить мусолить одну и ту же тему! Доктор ведь сказал, что ей повезло и она впрыгнула в последний вагон? Надо верить доктору. А что лечиться еще после придется – так здоровых сейчас нет, есть недообследованные!»
* * *
Постепенно Машины мысли снова вернулись к Илье и к рассуждениям о том, как же ей правильно поступить, как вести себя с Ильей, как разрешить свои сомнения. Ведь она вроде здорова, но как только Марата про ребенка спросила, так тот ей уклончиво ответил, типа ну один же яичник у вас есть, можете пробовать. Один остался, да. Но должно-то быть два? То есть, получается, уже на пятьдесят процентов у Маши шансов меньше, некомплект, так сказать, по здоровью?
Она очень боялась оказаться обузой для Ильи, в том случае если ее дела с лечением и выздоровлением пойдут не слишком оптимистично. Видно же, что Илья – очень порядочный парень и не бросит ее. Как-то это не очень правильно. Одно дело Петр с Резедой: они поженились, когда Резеда еще была здорова, прожили несколько лет до ее внезапного неудачного падения. И совсем другое дело Машина история. И бог весть, как тут правильно поступить. Рассказывать или нет? Насколько откровенно рассказывать? Когда рассказывать: вот прямо сейчас или погодить?
А может, и неправильно, что она вот так в себе какую-то никому не нужную принципиальность поощряет? Прямо вот бегом – волосы назад лететь к мужику, с которым еще пока ничего нет, кроме легкой симпатии, и давай ему вываливать всю подноготную, исповедоваться. Вполне вероятно, что это ее, Машин, последний шанс жизнь свою женскую устроить. Еще ничего страшного не произошло, а она из-за одного только предположения, что это может произойти, свою судьбу толстым крестом перечеркивает. А ведь кто знает, пошлет ли ей судьба еще раз человека, от которого ей будет так тепло и хорошо и будет так хотеться жить дальше, выздороветь и еще долго-долго наслаждаться жизнью?
«Надо быстрее что-то решать. И из-за Ильи, и из-за себя. Себя ведь тоже очень жалко», – подумала совсем истерзанная всеми этими мыслями Маша. Пусть уже быстрее решится, есть у нее мужчина или же его нет, и она снова одна.
Маша нажала на кнопку вызова над своей кроватью. Буквально через несколько минут в палату заглянула медсестра.
– Доброе утро! Что-то случилось?
– Простите, пожалуйста, за беспокойство. Но не могли бы вы доктора позвать? Мне очень нужно прямо сейчас поговорить с ним!
– Хорошо, сейчас, одну минуту. Пойду поищу его, подождите.
И действительно, очень скоро ее лечащий врач заглянул в палату.
– Марат, доброе утро. У меня к вам просьба.
– Да, я слушаю вас.
–- Понимаете, Марат, передо мною сейчас стоит очень сложная  нравственная проблема, и помочь мне можете только вы.
– Так, давайте ближе к делу, а то я уже напрягся. А напрягов мне тут, поверьте, хватает и без вас, –- было видно, что Марат изрядно заинтригован.
– Да подождите, не спешите. Выслушайте меня, и вы сразу все поймете. Мы с вами уже обсуждали моего… Как бы его правильно назвать…. Моего молодого человека, Илью, помните? Ну, вчера еще, когда вы вчера зашли в мою палату, он у меня тут был?
– Да, помню. У него, кстати, очень интересная внешность. Совершенно классические черты лица, как у греческой статуи, и неожиданно лысая голова.
– Да, это точно. Я даже когда его первый раз в жизни увидела, прозвала про себя «Лысый Грек».
– Да, есть такое. Точно и забавно!
– Так вот, Марат. Вы, как никто, знаете, что мое состояние здоровья – под большим вопросом. И как и что со мною будет дальше – никто не знает, даже современная медицина.
– Ну, Маша, не вешайте нос! Ваши шансы на выздоровление – полное выздоровление – довольно велики. Даже опухоль у вас и та доброкачественная.
– Подождите, я вас очень прошу. Не нужно меня сейчас ободрять. Честное слово, я и без этого полна оптимизма и энтузиазма побороться за свое здоровье. Я сейчас о другом, у меня к вам просьба. Я хочу отправить к вам Илью, чтобы вы ему честно и без прикрас все рассказали. Все-все, про мое здоровье, про его перспективы и перспективы деторождения. Про лечение, которое мне предстоит. Честно, прямо и без прикрас.
Доктор посмотрел долгим взглядом на Машу.
– Маша, я не понимаю. Что за мазохизм? Зачем вам это? Вы вполне уверены, что это нужно делать?
– Абсолютно уверена. Поверьте, так надо. По крайней мере, мне это очень надо.
Марат помолчал, засунув руки в карманы халата, Потом решился-таки: подвинул стул, сел рядом с Машиной кроватью.
– Милая моя, а вы уверены, что это правильно? Вот эта ваша неожиданная затея? Как мне известно, родителей ваших в живых нет. Пока вы были без сознания, никого, кроме этого парня, я здесь за все это время не видел. И вы хотите, чтобы я этими своими рассказами-страшилками и его отпугнул – единственного, дежурившего, как верный пес, у дверей в реанимацию? Подумайте над этой идеей еще немного, не спешите, не горячитесь. Он не медик, мало ли что он поймет, как трактовать будет то, что я ему расскажу? Вдруг не в вашу пользу?
Маша была очень взволнованна этим разговором.
– Понимаете, это не моя причуда, не сиюминутный каприз, я долго обдумывала эту просьбу. У нас складываются довольно серьезные отношения с Ильей. Не прямо вот уже сложились, но я очень надеюсь, что именно такими они и будут – потом, чуть позже. И я хочу заранее оповестить его о том, на что он должен решиться. Я не хочу, чтобы это вскрылось потом, когда расставаться – это рвать по живому. Пусть ухаживает – если будет продолжать за мной ухаживать – с открытыми глазами.
– Маша, вы не волнуйтесь. Лучше обдумайте все еще раз хорошенько. Просто это как-то очень не по-женски, чересчур прямо и бесхитростно. Я бы даже сказал – несколько странно и чрезмерно. Вот эта ваша кристальная честность и выворачивание карманов, при том что вас об этом никто не просил и ничего прямо уж ТАКОГО с вашим здоровьем не происходит – так, мелкие неприятности. Но воля ваша, как скажете. Я согласен. Если нужно, присылайте своего Лысого Грека ко мне, как только он придет, мы поговорим. Я сегодня на сутках, так что меня нетрудно будет найти. Только ответьте сначала мне на один вопрос, пожалуйста. Почему вы сами не хотите рассказать вашему жениху о том, как обстоят дела с вашим здоровьем? Вы оба не медики, так что отсутствие специальных знаний вам в этом не помеха. На бытовом уровне вполне могли бы сами ему всю картину обрисовать, своими словами. Что за интрига, чего я не понимаю, зачем вы меня в это втягиваете?
Маша поколебалась прежде, чем ответить. Но ничего не попишешь, нужно объяснять. Иначе Марат может не согласиться или все же что-то утаить от Ильи, невзирая на ее просьбу.
– Понимаете в чем дело… Илья – очень благородный мужчина и очень такой, знаете, «мужчина-мужчина». Если эту историю изложу ему я, то как бы припру его к стене. Лишу возможности уйти. Потому что сложно это выполнить без потери самоуважения: выслушать от женщины на больничной койке рассказ о состоянии ее здоровья с туманными перспективами развития ситуации, а потом сказать: «Ой, вон оно как! Ну я тогда пойду, мне такого не надо». Понимаете? С вами же ситуация другая. После вашего рассказа он может развернуться и уйти, просто, выйдя из ординаторской, отправиться в другую сторону по коридору. Вы же не будете знать, куда он пошел: ко мне в палату или домой? Да даже если и будете, вы ему совсем посторонний человек, перед вами потерять лицо не так страшно. Я хочу дать ему шанс, понимаете?
Врач улыбался, смотрел на Машу удивленно и изучающе одновременно.
– Маша, вы мудрая женщина. Так все продумали… И очень сильная, благородная. Будет очень жаль, если Илья ваш окажется слабаком. Вы заслужили иного.
– Да ладно вам. Сейчас я самая обычная, не очень здоровая и очень испуганная женщина. Так что поможете, доктор?
– Помогу. Почему же не помочь? Но вы точно хорошо подумали, не пожалеете потом о своем решении?
– Спасибо, Марат. Не пожалею.
* * *
Илья пришел ее навестить примерно через час после ухода доктора. Час – это немного времени. Но его вполне достаточно, для того чтобы извести себя мыслями о резонности своей придумки до полного изнеможения. Сценарий под названием «А не дура ли я?». «Впрочем, – сказала себе Маша, – есть еще сценарий номер два – если дальше того, что есть, Илья отношения развивать не будет. Тогда ему ничего и знать не надо. Останемся, что называется, друзьями. А про друзей так много знать не нужно! Как же решить, какой сценарий правильный?»
Маше сложно было сегодня с ним общаться. Свою идею она ощущала как камень за пазухой. Особенно ее мучала собственная неопределенность. Легко осмелиться на сложный поступок, на разговор с непредсказуемым финалом, тогда когда ты сам веришь в то, что это нужный и правильный разговор. Да, сложно, но – нужно. А в ситуации, как у Маши, когда черт его разберет, как правильно и не наразводила ли она себе этаких турусов на колесах, она ощущала себя очень неуверенно.
Единственная мысль, спасительная, пришедшая к ней уже перед самым его приходом, – положиться на свою интуицию. Просто поверить себе – и все. Мама с папой ее хорошо воспитали, и, видимо, у нее есть какие-то принципы, внутренние установки, которые она не может объяснить, но чувствует, что пользоваться ими нужно обязательно.
Илья сразу, с первых минут в палате, кажется, почувствовал эту ее заминку, внутренние колебания. Общение у них сегодня было какое-то напряженное, неровное, Маша то и дело ловила на себе его вопросительный взгляд. Наконец, он снова присел на край кровати, взял ее руку в свою, поцеловал. Потом, помолчав, посмотрел Маше в глаза и сказал:
– Машунь, я с тобой поговорить хочу!
– Я слушаю, – сердце у нее колотилось так, что странно было, что Илья этого не слышит.
– Ты мне очень нравишься. Нет, даже больше: – я, кажется, влюбился. Давай будем вместе? Давай дадим друг другу шанс узнать друг друга получше, вдруг все будет очень хорошо? По крайней мере, я приложу к этому все усилия.
Он волновался так, что на лбу выступила испарина. Волновалась и Маша.  Как же так? Совсем чужой мужчина, она его и не знает толком, а такой вдруг родной, и так быстро им стал! Даже запах от него, не резкий, пряный, и тот – совершенно не чужой, а очень близкий, не раздражает ее такое чувствительное всегда обоняние.
«Ну вот, значит, действуем по сценарию номер раз. Вдох, выдох – поехали! И пусть мне повезет!»
– Илюш, ты мне тоже очень нравишься, но у меня к тебе просьба. Я очень прошу тебя, отнесись к ней серьезно, выслушай меня внимательно и сделай, пожалуйста, так, как я прошу.
– Да, конечно. Что-то случилось? – напрягся Илья. Он даже чуть отпрянул от нее, чтобы заглянуть в глаза.
– Да нет, погоди, ты не понял. Я прошу тебя дойти до моего лечащего врача, и послушать его заключение о моем состоянии здоровья. Потом ты пойдешь домой или не домой, а на работу. Ну короче, ты пойдешь и подумаешь над тем, что он тебе сейчас расскажет. Не спорь со мной, так надо. Если ты будешь по-прежнему готов настаивать на своем предложении – ты завтра придешь ко мне и мы все обсудим. Если нет – я тебя пойму. Нет, погоди. Целоваться мы потом будем, – она заканчивала свою речь, уворачиваясь от поцелуев Ильи.
– Маш, вот скажи мне, к чему эти таинственности и испытания, как в сказке? – Илья улыбался, сжимая ее руку в своих ладонях.
– Я хочу быть уверена, что ты как следует все обдумал и хочешь быть со мной не по внезапному импульсу, а на основании полной информированности и тщательного обдумывания. Пойми, для меня это очень важно. Я такой человек, что потом сгрызу себя мыслями о том, что ты меня просто жалеешь и хочешь быть со мной из жалости, по причине своей доброты и общего благородства, – от страха у Маши свело связки, и голос был тихим и сиплым. – Я правда этого не выдержу. Так что пойди мне навстречу, сделай так, как я прошу. И если ты завтра придешь ко мне и повторишь свое предложение – я обещаю, что скажу тебе да и больше никакими испытаниями тебя изводить не буду.
– У тебя что, все очень плохо по анализам?
Видно было, что Илья очень расстроен и напряжен.
– Да нет, не так чтобы прямо ужас-ужас, но определенные особенности таки есть. Давай не будем больше пока в это углубляться. Просто выполни мою просьбу, сходи и поговори. Потом обдумай и прими решение. И знай, что я приму любое, и не обижусь, и претензий никаких предъявлять не буду.

Илья держал себя в руках изо всех сил, хотя было заметно, что ему очень хочется начать спорить с Машей, с ее предложением. Он поцеловал ее на прощание, оставил на прикроватной тумбочке пакет с продуктами, которые купил для визита в больницу, и молча вышел.
Сутки тянулись как известная китайская казнь, когда на выбрит макушку осужденного мерно капают капли и сводят его с ума. За это время Маша успела пожалеть примерно раз тысячу о своем решении, называя себя «дурой дурацкой», и столько же раз сказать себе, что она права и начинать серьезные отношения надо с полной открытости; обидеться на жизнь, судьбу и Бога, за то что ей посланы такие испытания, пройти стадии «за что мне это и почему», «он передумает со мною быть и найдет себе кого-то помоложе и поздоровее», отчего в конце концов она совсем ослабела.
Помимо волнений о том, что решит Илья после разговора с врачом, Машу мучило значение формулировки «давай будем вместе». Он не хочет на ней жениться? Ну, собственно, его тоже можно понять: они знакомы всего ничего, было бы странно, если бы он принял такое решение, совершенно не зная Маши. Нет, с подозрительностью в себе надо начинать бороться! Судя по сплетне, принесенной Гелей, а также смутно ей известной истории с Лилей, дочерью Светланы Александровны, у мужика есть некоторый опыт не слишком позитивных развязок романов. Правильно он делает, что осторожничает. Маше это нравится: он бы очень смутил ее, предложив сейчас руку и сердце. Она еще и сама не готова к таким решительным шагам. А вот попробовать, дать друг другу шанс – готова. Так что, пожалуй, все к лучшему!
И кстати, где будет происходить это «вместе»? Илья живет с родителями. Она должна позвать его к себе? Он на это рассчитывает? Маша понимала, что квартира Татьяны Витальевны, его бабушки, которая теперь, после ее смерти, сдается, это серьезное финансовое подспорье в его жизни. То есть вопрос уже не обсуждается, прими, Маша, жениха к себе с чемоданами? Нет, ну так-то, она не против, но все ж это стоило бы обсудить. Тут снова вмешивался второй внутренний голос, ужасно противный, куда гаже первого, и говорил: «А ты как хотела? Скажи спасибо, хоть так на тебя кто-то позарился!»
Сутки она не ела – просто не могла, не шла пища в рот. От лекарств на пустой желудок подвздошье болезненно сводило. Маша пыталась заглушить неприятные ощущения чаем: жидкость – единственное, что ее встревоженный организм был готов принимать, но и это получалось не особенно успешно. Она лежала, закрыв глаза и пытаясь уснуть, и повторяла: «Осталось совсем немного, скоро все будет ясно. Маша, терпи!» Телефон лежал рядом с ней, на тумбочке, иногда вспикивая смс или уведомлениями соцсетей. Было очень соблазнительно взять в руки его плоскую и гладкую тушку, набрать знакомый номер и выдохнуть: «Извини, была неправа! Приходи, я очень скучаю! Давай будем вместе, пожалуйста, я очень этого хочу! Мне кажется, ты тот самый мужчина, которого я так долго ждала». Но она удерживала себя от этого шага.
Спать у нее тоже не получалось – стоило ей задремать, начинали мучить какие-то кошмары, сказывались напряжение и эмоциональный раздрай. Промучившись несколько часов и не находя себе места, она обнаружила в телефоне тетрис и несколько часов, пока не заболели глаза, складывала фигурки одну на другую. Отлично, кстати, отвлекает от мыслей, бродящих туда-сюда в воспаленной голове.
Наконец, наступило утро. Уколы, измерение температуры, визит дежурного врача перед сдачей смены, утренняя порция таблеток… Ф-фух, все позади! Теперь осталось совсем немного!
Вдруг в палату постучали. После Машиного «Войдите!» дверь открылась, и вошел Илья. Он было очень парадно одет, в костюм с галстуком, и явно с трудом сдерживал волнение. В левой руке у него был букет цветов, в правой – охапка надувных шариков-сердечек с разноцветными надписями на них «Я тебя люблю», I love you и Je t'aime.
Войдя в палату, Илья отпустил хвостики шариков, с помощью которых сдерживал их прыть, и они взмыли вверх, уткнувшись веселой стайкой в потолок. Солнце из окна падало на их глянцевую поверхность, наполняя скучную больничную палату веселыми разноцветными бликами
Маша была не просто изумлена – она так сильно испугалась, что если бы могла встать и пойти – не пошла, а побежала бы прочь. Щеки горели, она, кажется, даже забыла моргать и выдыхать – смотрела на Илью застыв, во все глаза.
Илья в лучших классических традициях опустился перед Машей на колени. Глаза его заблестели, по тому, как он побледнел и напрягся, было видно, что и он очень взволнован. Маша с колотящимся сердцем смотрела на него и ждала хоть каких-нибудь его слов. И вдруг, не отводя от нее взгляда, он тихо, вполголоса, запел. С первых нот Маша опознала бутусовскую «Я хочу быть с тобой!». Илья пел тихо и довольно верно, попадая практически во все ноты. Маша хотела подпеть, она очень любила эту песню, но у нее перехватило дыхание.
Я хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
И я буду с тобой
В комнате с белым потолком
С правом на надежду
В комнате с видом на огни
С верою в любовь


Затем он протянул Маше конверт. Она открыла его, но от волнения не поняла, что там за бумажки, и подняла вопросительный взгляд на Илью.
– Маш, это путевки. В Геленджик. Нам с тобой. Доктор сказал, тебе неплохо бы после лечения подкрепить здоровье в санатории. А я с тобой поеду. Пообщаемся, узнаем друг друга получше. Я жильцам сказал, чтобы съезжали, – не хочу к тебе приходить. Знаешь, мне прабабка в детстве рассказывала, что женихов, которые к женщине на все готовое приходили, в деревне примаками называли. Так что я не хочу в примаки, лучше ты ко мне. Но квартира быстро не освободится, нужен хотя бы месяц.
Он помолчал, наслаждаясь Машиным изумлением. Кредит, конечно, пришлось взять под конский процент – ибо деньги на отдых нужны были срочно. Но зато эффект это произвело ошеломительный, ровно такой, на который он и рассчитывал. Да и хрен бы с ним с кредитом, как говорится, с такой женщиной не грех тряхнуть мошной!
– Ну вот. А у меня отпуск не отгулянный накопился аж за три года. Я и подумал, не съездить ли нам с тобою в Геленджик?
Пришедшая в себя Маша насмешливо фыркнула:
– Замечательный мужик меня вывез в Геленджик. Песней, так сказать, на песню отвечу.
Вот баба противная, усмехнулся мысленно Илья, но все же ласково скорее, умиленно. Такой момент романтический!.. Неужели она совсем не чувствует ничего? Илья так волновался, произнося весь этот заготовленный заранее текст, так долго его репетировал. Еще вчера, поговорив с Маратом, он понял: нет у нее ничего такого уж страшного. Просто такое вот обостренное чувство порядочности – правду, правду и ничего кроме правды! Только открытые карты и полная откровенность – наш девиз и все такое. И эта черта добавляла в его глазах Машиному облику много положительных баллов – честная, не только красивая и умная!
Немножко все же было страшновато. Как бы сказать… Что холостой жизни пришел конец. Он нашел свою женщину, и теперь наконец наступит то самое, чего так долго ждали его родители. Илья никогда бы не подумал, что так разволнуется, до трясущихся рук, из-за разговора с женщиной.
– С доктором я вчера поговорил, как ты и просила. Могу только повторить тебе то, что сказал вчера: Маша, будь со мной, я прошу тебя!
Подумал и добавил вежливое:
– Пожалуйста!
«Совсем сошел с ума, ей-богу», – бессмысленно заскулила она про себя и вдруг почему-то заплакала.