Тайной любви чистый след

«Ответит или нет?»- слушая длинные телефонные звонки, Маша старалась успокоить
себя.
- Да,- ответил мужской голос. Ни удивления, ни вопроса не прозвучало.
- Максим Афанасьевич! Это Маша. Маша Никитина!- обрадовалась женщина.
- Добрый день, потеряшка,- послышался глубокий вздох.- Вернулась из своей тайги?
- Мне нужно с вами встретиться. Разрешите к вам зайти?
- Приходи. Жду. Адрес ты знаешь,- в голосе пожилого человека не прозвучало
никакой эмоции.
- Тогда завтра в десять утра буду у вашего подъезда. До свидания! Всего доброго,
Максим Афанасьевич!

***** ***** *****

Максим Афанасьевич Ларионов – Машин бывший руководитель. За спиной все его
звали «Командор». Почтмейстер высшей категории, имеющий орден Трудового Красного
Знамени. Коллектив районного Узла связи в те времена был как единый мощный кулак, собранный из
пальцев. Выросший в деревне Чеверюл Параньгинского района,
присланный партией КПСС Республики Марий Эл в городок на Волге, Максим Ларионов так и осел в
нем навсегда. Перевез семью, когда выделили квартиру. Супруга Ларионова Серафима
была из его же родни, поэтому и расписываться не стали – фамилия-то одинаковая.
Прожили вместе пятьдесят четыре года, вырастили двух сыновей и одну дочь.
Последние шесть лет Серафима сильно болела, с койки не вставала, и Максим
Афанасьевич ухаживал за ней сам.
По воскресеньям приезжала из столицы дочь Варя, которая трудилась в
лаборатории тепличного хозяйства. Помогала искупать мать, прибиралась в
квартире. Заговаривала о том, что хотят они с мужем построить большой дом. Отец
помогал ей деньгами после обещаний дочери выделить для него отдельную комнату.

Схоронили Серафиму, Максим Афанасьевич остался один. Друг за другом ушли в мир
иной сыновья. У отца случился инсульт. И старик, собравший за плечами девять десяток
лет, стал инвалидом первой группы. Забрать к себе отца Варя сразу не могла, а
дом только строился. Старик, к тому же, просил в свою комнату обязательно
провести воду, установить ванную и туалет. А это требовало отдельных вложений…
Ларионов мужественно держался. Через органы социальной защиты прикрепили к нему
социального работника. Максим Афанасьевич, хоть и был в инвалидной коляске, не
переставал трудиться: автоматизировал и соединил к пульту входные двери, кнопки
служили для всего. Для души плел аккуратненькие корзины, раздавал, когда
навещали его коллеги-связисты. Без внимания старик не оставался. Вел дневник,
писал стихи и воспоминания…
О последних годах жизни Ларионова пришлось Маше узнавать от бывшей работницы
отдела кадров Узла связи Любови Гурьяновой, к которой Никитина зашла специально,
предварительно созвонившись и договорившись о встрече. После долгих лет разлуки,
им было о чем поговорить: посидели рядком, темы шли ладком, как в прежние
добрые времена. Повспоминали вдосталь. Люба показала на свои уши, мочки которых
прокалывала ей именно Маша. Она-то и ввела в курс дела, дав отдельные советы
как сейчас можно было пообщаться с бывшим их строгим начальником…
***** ***** *****
…Встреча с Ларионовым Маше нужна была позарез. Но шла она к нему с повинной
головой как на казнь. Боялась, что Максим Афанасьевич не станет ее слушать,
может и выгнать. Характер у него был еще тот.
Ровно в десять часов Никитина нажала кнопку домофона.
- Обнимемся что ли? Сто лет в обед и двести лет в субботу!- улыбнулся сидевший
на кровати седой старик, глазами цвета молочного шоколада. Рукой показал на
инвалидное кресло, как бы попросив отодвинуть это «транспортное средство».
Машино сердце превратилось в один комок жалости к своему бывшему шефу. «Что с
нами делают годы? Разве посмела бы я раньше просто так общаться со своим
руководителем?»- подумала она. Присела на стул, достала гостинцы, сложила их на
стол.
В квартире была идеальная чистота. Сам хозяин тоже был во всём свежем.
- Ко мне социальный работник ходит,- без слов понял Максим Афанасьевич.- Вчера
была. Убралась везде, меня искупала. Я ей дополнительно денежки отдаю…
- У неё же зарплата,- попыталась вставить Маша.
- Это наши дела,- посуровел Ларионов, отведя тему разговора.- Ну, какая сила
смогла тебе вернуться в свой город? Сколько ты на Северном Урале прожила?
- Шесть лет.
- Своей профессии не изменяла?
- Нет. Что вы!
- Я доволен. Говори теперь, как ко мне-то собралась?
- Откуда начать? Истории этой больше полусотни лет.
 Побоялась, что унесу её в могилу. Сначала гляньте на снимки,-
протянула Маша две фотографии Ларионову, и вдруг
 ей захотелось стать невидимой.- Узнаете кого-нибудь?
Старик взял с подоконника очки, надел их. Присмотрелся к лицам двух женщин и
затем ответил: «Одну вспомнил. Она у нас в районном отделении работала. Вторую
не знаю…»
- А вторая – ваша дочь, Максим Афанасьевич.
Наступила пауза. Ларионов думал.
- Объясни,- строго, как прежде, скомандовал.
- Мать – Полина Михайловна Мережкова. Дочь – Эллина Поликарповна.
- Откуда такое отчество? Выдуманное?
- Конспирация,- с улыбкой ответила Маша и все страхи ушли.- Чтобы ваше имя
сберечь. Ведь могли до Обкома партии донести. В свидетельстве о рождении,
конечно, прочерк. Ваше имя в те времена для всех было эталоном порядочности,
примером для всех подчиненных и стимулом в системе почтовой связи большого
масштаба.
- Где живет Эллина? Смогу ли увидеть её?
- Полсуток на машине…
- Стоп! Так далеко? Там что? Деревня? Моя помощь нужна? Может, деньгами помочь?
- Нет. Ничего не надо, Максим Афанасьевич. Успокойтесь. У них всё есть. Дочь
ваша тридцать лет руководит школой, её муж тоже учитель. Она к нему на родину и
переехала после пединститута. Четверо сыновей у них.
- Мне так хочется вас познакомить…
- Как ты смогла столько лет жить с такой тайной?
- Слово дала.
- Партизанить взялась?
- Думаю, что настала пора вам встретиться.
- Эллина трижды вас достойна. Я бы и дальше молчала. Но найдя меня через
социальные сети, она посетовала, что по линии мужа дети смогли составить
родословную, а с её стороны данных нет. Написала, что похоронив мать, больше не
с кем стало о себе узнавать. Пришлось признаться, что ее отец жив. Загорелась
сразу, хочет увидеть вас.
Максим Афанасьевич заплакал. Вытер махровым полотенцем глаза, потом и вовсе
им закрыл лицо, некоторое время сидел, ничего не говорил. Часы на руках
просигналили, давая о чем-то приказ.
- Мне часок требуется поспать. А ты подожди…Уснул. Подошла пестрая старая кошка.
 Запрыгнула к хозяину за спину и тоже
улеглась. Пришлось посидеть в тишине…
…Едва успев на последний автобус, Маша поехала домой. Договорились с Ларионовым,
что она спишется с Эллиной, а дальше вопрос времени.

***** ***** ***** *****

…Во дворе почтового отделения сидело девять монтеров. Не заметили, что через
ворота зашла Маша, потому что смеялись.
- Может, и меня позовете?- вмешалась молодая женщина.- Вместе веселее.
Мужчины повернулись на голос, продолжая смеяться.
- Сычев вон наш отличился. Полину хотел обнять,- начал было объяснять молодой
монтер, но не успел досказать, так как все согнулись от хохота. Испугавшись, с
крыши старой церкви поднялась стая ворон и улетела.
- И что?- не выдержала Маша.
- А у Полины в столе лежала пачка недействительных денег, специально
подготовленная для хранения в сейфе. С малиновым несмываемым порошком. Вот она
вмиг сунула ее Валерке в руки. Сегодня он и на работу не вышел: с одной стороны
жена веником отлупила, с другой – несмываемая краска держалась и на лице, и на
ладонях.
- А ты к кому?- спросил один из мужиков.
- Прислали к вам. Начальником. Сейчас и начальство подъедет. Передавать будут
мне.
Маша зашла в отделение со служебного входа.
За рабочим столом сидела женщина средних лет в пёстром платке, повязанном
назад.
«Мережкова. Полина Михайловна»,- догадалась Никитина. Она должна стать
заместителем для нее в будущем.
Было тогда 1 ноября 1970 года…
Так они начали вместе работать. Отделение связи крупное, объем услуг большой. Телефонная станция на двадцать пять тысяч номеров, радиоузел, две телефонистки, пять почтальонов. Ответственности хватало. Ларионов в первое время звонил ежедневно.
Словно планерку проводил: что-то уточнял, где-то советы давал.
Постепенно малоразговорчивая Полина Михайловна привыкла к Маше. Стала больше
доверять. Она была старше своего начальника, имела восьмилетнюю дочь.
 Полностью соответствовала должности и профессию свою любила. Всем бы такого
заместителя! У нее ни одна бумага на столе просто так не валялась: всегда
порядок, все на месте, в отчетах никогда исправленную цифру не увидишь. После
уроков заходила к ней Эллина. Тоже неулыба, как и мать. Полина Михайловна
доставала из металлического сейфа одно яблоко (притом, ежедневно по одному!) и
отдавала дочери. Та брала и уходила домой.
Когда Ларионов приезжал к ним в отделение, Мережкова начинала почему-то
волноваться. Может быть, Маше так казалось, но у Мережковой даже голос менялся.
А Максим Афанасьевич, он ведь как ветряная мельница: со всеми монтерами
поговорит, все порасспросит, указания даст, с дежурным по радиоузлу словом
перекинется, с почтальонками пошутит, Машу за что-нибудь пожурит, как дочку,
разница в возрасте между ними двадцать лет. Никогда ничего не записывает. У него
голова на это имелась. В уме всю почтовую систему в районе держал. А если кто-то
из монтеров с участка подвыпившим явится, мало ли какая чумара подвернется, в
коллективе имелась пословица: «Ларионова на тебя нет!»

***** ***** ***** *****

В феврале восемнадцатого у Ларионова день рождения. Маша поздравила Максима
Афанасьевича по телефону, он, как обычно, в ответ пошутил насчет расстояния и
невозможности угостить шампанским. Затем протянула трубку стационарного телефона
Мережковой, но Полина Михайловна вдруг покраснела, отвернулась, поздравлять не
стала.
Клиентов не было. Тишина вдруг стала необъяснимой. Маша повернулась в сторону
своего заместителя, заметила, что та…плачет. Тонкими пальцами она… водила по
бисерным буквам подписи Ларионова. С ума сойти! Да эта женщина любит его! Э-эх,
вот где смысл жизни Мережковой! Озарением пришло: Эллина! Девочка очень сильно
напоминала… отца!
Маша тихо встала с места и ушла в комнату для почтальонов.
Когда вернулась, увидела, что Полина Михайловна успокоилась, взяла себя в
руки, и видно было, что она невольно выдала себя, поэтому чувствовала себя
неудобно. Но приняла вид строгой учительницы и занималась отчетом дня. Смена
заканчивалась.
Закрыли двери почты изнутри. Включили электрочайник. И просто посидели
вдвоем. Мережкова впервые открылась Маше. Через какое горе приходилось пройти
этой женщине – не передать. А сплетен было, как говорится, семь верст до небес.

Ещё ребенком положила мать Полину на печку, сама занималась хозяйством. Девочка
упала с высоты, повредила позвоночник, но мать никуда её не возила. Так и вырос
потом горб. Тяжелую работу Полина выполнять не могла. Окончила местную школу и
пошла на почту. Замуж никто не позвал. Ведь сноху брали в дом, чтобы трудилась
денно и нощно.
- Стараюсь свое дитя воспитывать в строгости. Учится. Умница.- Невольно
переключилась она на Эллину.- Упертая иногда. Помню, маленькая совсем, а у нас в
саду по осени яблонька расцвела. Расстроилась я сильно. Примета ведь недобрая.
Вышла я к дереву, веревку прихватила. Сложила в несколько слоев и давай яблоню
лупить, плакать да приговаривать: «Ты что творишь? Считаешь, что мне горя в
жизни не достает?! Тебе захотелось перед снегами покрасоваться?! О чем
ворожишь?!» Замахнулась в очередной раз, а сзади веревку кто-то удерживает.
Оглянулась – дочка стоит. Тихо так говорит: «Мама, не бей ее. Яблоня не
виновата. Хочет цвести. Пусть!» Да как глянет отцовскими глазами. У меня душа
словно под ноги ушла. Прошло вроде ровно, пронесло. Ничего не случилось…
Спасибо, Маша, что выслушала. Полегчало чуток».
- Хочется сейчас про статью почтового Закона «О неразглашении тайны переписки»
вспомнить, Полина Михайловна. Расписка, которую мы давали, пожизненная. Ты
насчет меня не сомневайся,- добавила Маша.
После того, как Никитина проработала вместе с Мережковой более трех лет,
Ларионов снова отправил ее «поднимать целину», как он выражался, в другое
отделение связи, вместо умершего работника. Больше с Полиной Мережковой они не
встречались. И не созванивались. Потерялись друг для друга.
...Прошло пятьдесят лет. Маша теперь сама стала пенсионеркой. Поменяв несколько
мест проживания по семейным обстоятельствам, остепенилась на малой родине
матери. Оказавшись в одиночестве, обменяв квартиру на село, начала писать
рассказы. Сидя за компьютером долгими ночами, она почему-то вспомнила про Полину
Михайловну. Задумалась: «Где Мережкова? Что с ней стало? Знает ли Эллина о тайне
своего рождения? А если нет? Если меня не станет, кто откроет ей секрет? Никто!»
Где смогла, поспрашивала. Почти никаких сведений не собрала. Поискала по
социальным сетям. Нашла. Долго формировала письмо. Эллина отозвалась тут же.
Сообщила о том, что мать умерла. Вкратце написала как живет, где. Дала понять,
что мечтает побывать на родине. Была в шоке от известий о биологическом отце.
Спрашивала: можно ли с ним встретиться. Но ведь требовалось Максима Афанасьевича
подготовить. Маша взяла задачу об организации встречи на себя. Волновалась семья
Эллины, переживала сама Маша.
После встречи с Ларионовым, теперь покоя вовсе не стало. Старик звонил
ежедневно, уточнял, переспрашивал, готовился. Звал Машу приезжать к нему в город
еще и еще раз. Подготовил все свои записи в папке с двумястами файлов,
заполненных стихами, которые сам написал, воспоминаниями, приготовил множество
фотографий.
И вот в один из зимних воскресений подъехали далекие гости: Эллина с мужем
Русланом и младший их сын Семен. У Маши долго не задержались, взяли ее вместе и
поехали в райцентр.
К Ларионову на этаж поднялась сначала семья. За ними Маша. Оказывается,
волноваться не стоило! Встреча началась так легко и просто. Словно все были
давно знакомы. Максим Афанасьевич обнял Эллину. Никакого анализа ДНК не
требовалось: отец с дочерью были так похожи – нарочно не придумаешь. Ларионов
приготовил подарки. Пачку книг подобрал на свой вкус, пару костюмную, новую,
велел взять из шифоньера. Зятю впору пришелся. Сам старик постоянно повторял: «Я
не знал… Не знал я… Прости меня, дочка!» Постепенно угомонились. Расселись,
кто, где смог. Максим Афанасьевич начал рассказывать. А я вдруг почувствовала себя лишней.
- В феврале 1962 года поехал я на служебной машине в ваше отделение. Когда
провел полную ревизию, обошел все службы, вместе с шофером собрались уже уезжать в город.
 Но начался снегопад. Такой густой снежной метели не видал давно. Погода
словно специально нас закрыла в вашем селе. Сначала мы пытались вытолкать
машину. Не получилось. Сели окончательно. Ничего кругом не видать. Вечерело.
Снег не перестает. Водитель зашел в радиоузел, остался на ночь там с дежурным. А
меня Полина Михайловна позвала к себе домой. Затопила баню. Я весь был
вспотевший, мокрый, усталый и сердитый до предела. Вымывшись в бане, выпил рюмку
водки. Уснул сразу. Проснулся, не пойму где я? Ветер на улице совсем ошалел. От
фонаря на уличном столбе в комнате немного было светло. Присмотрелся: Полина
постелила себе на полу, свернулась и спит. Ее мать ворочалась на печке. «Поля,-
говорю,- ты ведь там замерзнешь. Поднимись на кровать. Места хватит». Так мы ту
ночь рядом и провели. Мать твоя, Эллина, была нетронутой. Она мне одному себя
подарила. Единожды. Больше никогда мы не прикасались друг к другу. Не думал, что
понесет она. Беременная ходила – никто не догадывался. Как сумела от всех
скрыть? Носила широкий пиджак, чтобы скрыть горб. Может, это помогло спрятать
живот. И я ни от кого не слыхал о ее беременности. В декретный отпуск не уходила.
 Я не подписывал. Иначе запомнил бы. Видимо, мать ей помогала ухаживать за дочкой.

К утру метель утихла. В шесть утра мы с Полиной пошли на почту по глубокому
снегу, а там уже вовсю трудился трактор, чистил трассу. Позвал водителя,
попрощался с Полиной и уехал.
Редко приезжал с ревизией. Все-таки семьдесят пять километров расстояние.
Отделений в районе было девятнадцать. Но когда у вас бывал, то видел на барьере
сидящую маленькую симпатичную молчаливую нарядную девочку. Чья такая синичка? Не
спросил ведь ни разу.
  Значит, Полина Михайловна так и ушла на тот свет чистой. Ни своего имени не
замарала, авторитет мой сберегла. Не жаловалась никогда. Ведь как можно было
так любить?! Сейчас только до меня дошло. Прощения просить опоздал. Может, на
том свете увидимся…