Зимний сезон. 1. Троянский конь

“Постой-ка,- насторожились Степанова, принюхалась и обличающе воззрилась на мужа,- где ты уже успел выпить?”
“Выпить! Скажешь тоже!  - закатил глаза муж. - Альфредыч встретил и завлек к себе потолковать. Ты ж его скаредную натуру знаешь, он больше одной не нальет, а рюмочки у него с напёрсток величиной. Как ещё унюхала этакую каплю…”
“Что ему от тебя на этот раз надо?”-забеспокоилась жена.
“Он весной на биостанцию устроился работать, - издалека начал супруг, - технику обслуживает, всякие там приборы, холодильные установки, центрифуги и все такое. Ученая братия только своими исследованиями занимается, а в технике ни бельмеса не смыслит”.
“А ты тут причем?”- продолжала допрашивать супруга.
“Альфредыч лето отработал, а на зиму оставаться не хочет, говорит старый уже, здоровья мало. Предлагает мне на его место пойти. Нет, ты не подумай, не навсегда, на зимний сезон только”.
“А ты, значит, молодой и здоровый, - задумчиво сказала Степанова.- Скажи-ка, сколько километров от нас до биостанции. Сорок? А добираться как?”
“Ну,-неуверенно начал муж, - катером, наверное. Судно ещё научное у них есть, даже два, большое и поменьше, иногда к нам приходят”.
“Октябрь на дворе,-напомнила супруга,-через месяц лёд встанет”.
“Тогда снегоходом до Мансельги, а там уже рейсовые автобусы ходят. И попутки”.
“То есть ты уже согласился и все подробности вызнал. Молодец!-похвалила жена. -И как часто мы будем тебя видеть? Раз в месяц?”
“Нет, что ты! Каждую неделю. Ну, может не каждую, но раз в две недели - железно”.
“Тебе-то это зачем нужно?”- устало поинтересовалась жена.
“Как зачем? Там же море. И озёра практически заповедные, наши рыбаки туда не добираются. Летом-то там народу полно: толпы студентов, аспирантов и научных работников с чадами и домочадцами, а зимой безлюдье, тишина, покой. Какая рыбалка будет! И охота! А лес там какой! А воздух!”- и осмелевший Степанов начал вдохновенно описывать картины будущей прекрасной жизни на лоне природы, за которую ему ещё и заплатят!
Супруга слушала не перебивая, но при этом сосредоточенно размышляла о чем-то. Степанов наконец выдохся и замолчал, ожидая вердикта. Он прекрасно понимал, что без положительной резолюции жены никакая биостанция ему не светит.
“У Альфредыча бесплатного сыра не бывает в принципе! - решительно высказалась Степанова.-Он мог спокойно уволиться, вообще никак тебя не задействуя. В чем же его выгода? Рассказывай!”
“Да так, ерунда,- смущённо признался муж,- он там, на станции, лодочный гараж из плавника строит.  Хороших бревен там прибивает к берегу много, раньше ведь на соседнем острове лесозавод был. Хочет моей помощи со строительством, чтобы до конца навигации закончить и доставить в поселок”.
“А как ты с ним общаешься вообще? - спохватившись, поинтересовалась Степанова. - Он же совершенно глухой. Я как-то прошлой весной мимо его участка проходила, слышала, как соседка пыталась до него докричаться, просила отвезти куда-то. Он так и не понял, чего от него хотят”.
Муж захохотал: “Вот жук! Он только слегка недослышит, всё понимает без проблем, если говорить чётко и разборчиво. Но когда чего-то  не хочет - глух, как пень”.

 Через три дня воодушевленный Степанов стоял палубе судна, уносящего его в чудесный мир девственной природы, потрясающей рыбалки и несметных охотничьих трофеев.
Биостанция “Оннилахти” располагалась на берегу бухты того же названия и состояла из десятка одно- и двухэтажных домиков, пары ангаров и длинного причала, у которого теснились разнообразные плавсредства. Местность действительно напоминала кусочек сурового северного рая: серо-серебристое море, из которого каждый день ненадолго выныривало бледное солнце, искривлённые жестокими ветрами сосны на скалистом берегу, прячущиеся в густом ельнике озера, просторные болота с  россыпями клюквы.

 Первые две недели Степанову никак не удавалось выбраться ни на рыбалку, ни на охоту. Уже отбыли на Большую землю задержавшиеся на практике студенты и аспиранты, вернулись к преподаванию и написанию статей профессора и доценты, потянулись в столицу (а может к другим, более приветливым морям) безумные аквалангисты и байдарочники. Жизнь на станции постепенно теряла суматошные черты и приобретала нотки размеренности и солидности. Степанов с тоской провожал каждый уходящий день короткой северной осени, но продолжал помимо выполнения собственных обязанностей обречённо трудиться на Альфредычевой стройке. Наконец сруб из гладких, выбеленных морем стволов был сложен, ворота поставлены, потолок настелен, а крышу и пол Альфредыч собирался доделать самостоятельно уже на постоянном месте. Он, конечно, беззастенчиво продолжал бы пользоваться бесплатной помощью Степанова, но опасался дотянуть до осенних штормов или, чего доброго, до ледостава. На вечер пятницы были назначены ходовые испытания нового плавсредства. Альфредыч уверял, что бревенчатое сооружение достаточно плавучее, чтобы за судном на буксире добраться до поселка. Однако сомнений было много, и в час вечернего прилива на берегу собралось все немногочисленное население биостанции. Когда судно малым ходом двинулось от берега, натягивая трос, надёжно прикрепленный к срубу, все замерли. Постройка дрогнула и по каткам тихонько сползла в море, уйдя в воду на три венца. Скептики, утверждавшие, что гараж опрокинется, утонет или вовсе рассыплется, были разочарованы, а оптимисты горячо поздравляли строителей. Степанов был счастлив, что срок его каторги, на которую он так опрометчиво угодил, наконец закончился. В субботу утром судно медленнее, чем обычно, двигалось в сторону поселка. Встречные катера притормаживали, а то и вовсе останавливались. Народ в изумлении наблюдал, как новенькая недостроенная изба, чуть переваливаясь с боку на бок, тащится вслед за кораблем.
 
 Степанов, прибывший тем же рейсом на выходные, с некоторым смущением объяснял супруге причины отсутствия обещанных даров природы и горячо заверял, что уж теперь-то…Жена проявила всю доступную ей кротость характера и слушала, со всем соглашаясь, но в ее речи Степанову всё же мерещилась тень сомнения.
И в самом деле, обещанное вольное существование с минимумом обязанностей никак не наступало, а день все сокращался, и конец рабочего дня выпадал теперь на густые сумерки, быстро переходящие в полную тьму. Какие уж тут развлечения на природе!
На станции оставались всего несколько человек: директор, его заместитель по хозяйственной части, ученая дама Инна Петровна, её аспирант Игорь, техник Степанов и подсобный рабочий Валера. Двое последних помогали завхозу проводить инвентаризацию перед закрытием сезона, целую неделю перекладывая с места на место всякую всячину. Завхоз шелестел бумагами и  что-то бормотал себе под нос. До Степанова доносились обрывки фраз: “...тут порядок…это мы спишем… это перекроем…актик составим…куда ж она, зараза, подевалась…” Последние слова к концу недели стали повторяться чаще и экспрессивнее. Оказывается, куда-то подевалась не какая-то мелочь, а лодка “Казанка”. Приунывший завхоз опросил всех присутствующих и обзвонил отсутствующих, ничего утешительного не узнал, но платить недостачу из собственного кармана ему не хотелось. Совещание по поводу пропажи состоялось в субботу, накануне запланированного отъезда директора и его заместителя. Все шестеро собрались в кабинете начальника. Степанов, которому ещё не доводилось тут бывать, с интересом осматривался.  Кабинет напоминал зоологический музей: в застеклённых шкафчиках теснились раковины, засушенные морские звёзды, муляжи разнообразных рыб всех размеров и огромный краб, в клешню которого научные шутники засунули маленькую хрустальную стопку. К тому же на стенах висели красочные картины из жизни морских обитателей, а возле директорского стола располагалось чучело тюленя в натуральную величину.

 Расследование показало, что последним “Казанкой” пользовался как раз начальник станции, и было это в прошлую пятницу, аккурат накануне финального рейса судна. Директор божился, что оставил лодку у причала, надёжно её привязав. Всё как полагается. Действительно, и мотор, и весла находились на своих местах на складе. А лодка пропала…И обнаружилось это в процессе инвентаризации в четверг, когда очередь дошла до плавсредств.
“А вот мой аспирант утверждает, что вы, Валера, в прошлую субботу на лодке куда-то отправились”, - строго сказала Инна Петровна.
“Ваш аспирант,- презрительно покосился на Игоря Валера, - тюленя от белухи не отличит, не то что “Казанку” от “Прогресса”. Биолог, блин…”
“Моя специализация не подразумевает…” - вскинулся Игорь, но его прервал гневный крик директора:
“Ты что, Прогресс брал? Я же тебе запретил его без спроса трогать!”
“Дак это… Не было же “Казанки”,- ничуть не смутившись, парировал Валера. -И вас не было, вы на судне ушли. Да ничего вашему “Прогрессу” не сделалось. Часа три порыбачил и на место поставил”.
Таким образом выяснилось, что лодка пропала в ночь с пятницы на субботу.
Завхоз, не предъявляя прямых претензий начальству, в глубине души полагал, что директор недостаточно надёжно принайтовал лодку, и она уплыла по воле ветра и волн. Он считал, что на такой случай существуют некие административные ходы, смягчающие потери безвинно пострадавших материально ответственных лиц. Мысль эту он изо всех сил транслировал начальству, подкрепляя выразительными взглядами, унылой миной и постоянным бурчанием. Директор категорически отвергал версию “отвязалась и уплыла”, а вариант похищения не выдерживал критики, так как на выходе из бухты ночью стоял корабль, на котором дежурил вахтенный, обязательно заметивший бы чужой катер, уводивший лодку. “В общем, безнадёга, - резюмировал директор. Ладно, Василий Данилыч, не переживай, что-нибудь придумаем, подведем под списание. Давайте отметим окончание сезона и попрощаемся до весны”. С этими словами он отобрал у краба хрустальную стопочку и придвинул ее Инне Петровне, остальным выдал пластиковые стаканы. Затем он непринуждённым жестом взялся за нос тюленя, откинул его голову и из его недр достал ополовиненную бутылку коньяка. “Ничего себе троянский конь!” - пробормотал впечатленный Степанов. Начитанные учёные шутке улыбнулись, Валера глянул с недоумением на Степанова и с интересом на коньяк. Завхоз мрачно выпил и опять завел свою волынку про лодку:”Вот если сама отвязалась, то отливом могло унести. И мимо корабля могла проскользнуть тихо.  А кабы увели на буксире, это точно бы заметили. Да ночью никто и не пойдет по заливу, в темноте можно и на коргу наткнуться, и на топляк. И сарай этот ещё в бухте ночью стоял, никто бы там не смог свободно туда-сюда разъезжать…”
“Сарай, говоришь…- задумчиво протянул директор.- А может тоже троянский конь?”  Четыре человека поглядели на директора и их лица озарились пониманием и надеждой. Лицо Валеры тоже выражало надежду, но смотрел при этом он на остатки коньяка в бутылке. На следующий день директор и завхоз с утра засобирались в поселок, Степанов должен был их отвезти на маленьком быстроходном катере и вернуться с добычей. Предположение директора оказалось верным, пропажа была найдена в лодочном гараже Арнольдыча.  После обеда начальство, осчастливленное триумфальным финалом расследования и восхищенное своей догадливостью, отбыло поездом.

 Впоследствии эта история вошла в летописи биостанции, и много лет посвященные в нее при упоминании троянского коня разражались гомерическим хохотом.
Но никто из них не слышал разговора Степанова с супругой тем вечером. Воспользовавшись случаем,

 Степанов решил не сразу возвращаться на станцию, а заночевать в собственном доме. Вечером он в лицах представлял умиравшей со смеху супруге, как директор отважно пытается расспросить Альфредыча, а тот убедительно изображает повышенную глухоту, непонимание, а потом безграничное изумление, когда в его сарае обнаруживается чужая лодка: “Ничего не знаю, гараж не открывал, подсунули, чья-то шутка…”
“Так может и вправду не знал?”
“Ну щас!… У Данилыча недостача, две двухсотлитровые бочки бензина куда-то испарились. Он списал, конечно. А у Альфредыча новенький сарай почему-то бензином попахивает, небось чуть промахнулся, пока по канистрам разливал. Лодка только для того и нужна была, чтобы в ней бочки довезти до поселка. Альфредыч мужик хитроумный, понимал, что его в конце концов вычислят, решил дурачком прикинуться. Так талантливо изображал, что начальники не рискнули ему обвинение предъявить. Впрочем, они уехали в полной уверенности, что пресекли аферу на корню”.
“Ты им глаза открывать не стал?”
“Недоказуемо же. Да и жалко их стало: они так гордились своей прозорливостью, зачем подрывать им самооценку.

Фото автора