Мои хорошие...

У Виктора широкое лицо и застенчивая улыбка. Крепкая круглая голова сидит на короткой  борцовской шее. У него необычно широкая грудь и могучие крутые плечи. Глаза большие, выразительные. Правда один глаз немного косит, поэтому иногда возникает ощущение, что он смотрит мимо вас, но это не так — Виктор внимательно вас слушает, а когда сам рассказывает что-то, то так же внимательно следит за вашей реакцией. Он “присутствует” даже если разговор пустячный, ни о чем. А собственно о чем можно говорить в шесть утра в бассейне, где мы встречаемся почти каждый день. Мне не до разговоров — надо успеть проплыть свои полтора километра — дневную норму, сделать растяжки, прокачать пресс и руки и примчаться домой не позже восьми, чтобы вовремя передать нашу машину  жене. У меня мало времени, а вот у Викторе похоже его больше чем достаточно. Он раньше всех появляется в раздевалке и, улыбаясь, приветствует входящих. Виктор не болтлив – он просто радуется любой возможности обменяться с другим человеком парой слов или просто улыбкой. Вот он о чем-то заговорил с уборщиком Петей — молодым общительным парнем с неизменной шваброй в руках. Этой шваброй он то и дело подтирает мокрые пятна и лужицы на полу раздевалки –- не дай бог кто-то подскользнется и упадет.
Расставив мощные колени, Виктор сидит на скамейке и поглядывает по сторонам, и я вдруг замечаю большой “неопрятный” шрам прямо по середине его широкой груди - память о коронарном шунтировании — одной из самых “популярных ”операций в 80е – 90е годы прошлого века. Шрам мне мешает. Он портит ощущение спокойной силы, доброжелательности и спокойствия, которое исходит от Виктора. Он не к месту рядом с таким добродушным умиротворенным лицом. И еще он разрушает возникшую было  ассоциацию со знаменитой “Девочкой на шаре” Пикассо. Без шрама  Виктор напоминает восседающего на кубе атлета с картины, но след от разреза вносит диссонанс –- вызывает сочувствие к Виктору, а в сочетании с его застенчивой улыбкой и каким-то извиняющимся взглядом даже легкое чувство жалости.

В бассейне Виктор не плавает (не умеет, не в позволяет здоровье?). Он ходит вдоль поплавков, которые разделяют соседние дорожки. Как правило в шесть утра людей больше, чем дорожек. Во влажном воздухе над водой витает дух конкуренции, а  порой и явной недоброжелательности. Некоторые пловцы специально занимают середину дорожки, чем  затрудняют доступ тем, кто пришел позже, и хочет поделить узкое пространство пополам.  Другие прямо говорят: ”Это моя дорожка…” Виктор уступает всем. Он предупредительно отходит в сторону к стенке, или прижимается к разделительным поплавкам, а иногда вообще выходит из воды, чтобы никому не мешать, и меня это немного удивляет. Он никуда не торопится. Это совершенно очевидно. Он наблюдает и готов помочь. Видя, что я пришел поздно, и все дорожки распределены,  он машет мне рукой – мол, “Идите сюда…” Я перехожу из линии, куда меня только что не пустили, туда где делая какие-то непонятные движения в воде, неловко передвигается Виктор.
— Спасибо, Виктор. Как Вы, как дела?, — спрашиваю я своего благодетеля.
— Да вот, ночь почти не спал — Кузя не давал, — отвечает он со своей неизменной виноватой улыбкой.
Кузя — это кот. Он старый, больной и капризный. Похоже, что с Виктором он не считается и поднимает с постели в любое время, если захотелось есть или вообще чего-то захотелось. Виктор никогда на него не жалуется и исправно готовит для Кузи омлет или творожок со сметанкой, когда кот среди ночи будит его. У Виктора маленькая однокомнатная квартира и они с Кузей всегда рядом, а тому то поесть, то погулять хочется. Гуляет Кузя по длинному коридору, проходя взад и вперед неуверенной походкой, неся на изуродованных артритом ногах старческое худое тело покрытое тусклой клочковатой шерстью. В нем нет ничего от пресловутой кошачьей грации, Он некрасив и жалок, но взгляд острый, внимательный, недоверчивый. Несколько лет назад прежние хозяева захотели от него избавиться, и Виктор, хотя он ничего толком не знал о коте, взял Кузю к себе. С тех пор ему никогда не бывало одиноко. Кузя всегда был дома, всегда ждал Виктора, хотя и не баловал кошачьими ласками —  не терся об ноги, не мурлыкал, не залезал на колени. Он просто был рядом и позволял о себе заботится. Виктору этого было достаточно.

С тех пор как Виктор рассказал мне о Кузе наше общение перешло в новую фазу. Мы сблизились. Дело в том, что у меня тоже был кот по имени Кузя. Тоже немолодой, но пока еще в неплохой форме. Я нашел его на улице, когда он был двухмесячным котенком с залепленными гноем глазами, заложенным носом, истощенным,  и если не умирающим, то наверное очень близким к линии невозврата отделяющей жизнь от ее противоположности. К моменту моего знакомства с Виктором, “Кузя Второй” был большим, необыкновенно красивым котом, добряком и всеобщим любимцем. Всем бросалaсь в глаза его элегантная черно-белая форма: черный фрак, белая манишка на груди, белые носочки и перчаточки на мощных лапах. Еще более приметным  был удивленный взгляд его больших широко распахнутых глаз и невероятной красоты и длины белые “усы”. Эта “форма” в сочетании с усами неизменно вызывали у меня одну и ту же ассоциацию, и я мысленно, а порой и вслух, величал Кузю “Адмиралом”. 

После заочного знакомства с котами, наше общение перешло от нескольких коротких слов приветствия к разговорам по-душам. Конечно они не могли быть долгими – я всегда спешил, но все же это были именно разговоры, в которых Виктор рассказывал, а я внимательно слушал, иногда задавая короткие вопросы, стараясь не потерять нить беседы. Так я узнал, что хотя Виктор жил один, у него была в некотором роде семья, благодаря которой он и оказался в Америке. Дело в том, что несколько десятков лет назад, когда Виктор еще жил в тогдашнем Советском Союзе, он,  как тогда говорили, “сошелся” с молодой женщиной. У женщины была маленькая дочка. Они стали жить одной семьей, но по какой-то причине никогда не расписались, не “оформили отношения”. В последствии история отчасти повторилась и с дочкой: у нее тоже появился ребенок —  тоже девочка, и опять-таки, отец девочки канул в неизвестность. Так я запомнил рассказ Виктора. В последствии все три женщины, бабушка, мама и внучка, уехали за океан, а спустя какое-то время к ним присоединился и Виктор. Возможно это произошло после того как умерла его мама и он смог решиться на эмиграцию, не беспокоясь о том, что оставляет одинокую старушку-мать. Теперь, еще больше чем прежде, эти три женщины стали его семьей – больше у него никого не было. При этом они не жили вместе, хотя и встречались, отмечали дни рождения и праздники, участвовали в жизни друг друга.

Рассказывая, Виктор,  как бы в доказательство,  призывно махнул кому-то рукой и к нам подбежала девушка-спасатель, перед тем сидевшая на складном стуле у кромки бассейна. Высокая, стройная, с красивым скорее, чем просто миловидным лицом и светло-русыми вьющимися волосами собранными в пышный “конский хвост”, она еще раньше обратила на себя мое внимание, но никак не ассоциировалась с Виктором.
— А это — моя внучка, сказал Виктор, — познакомьтесь.
Девушка улыбнулась мне, протянула маленькую крепкую ладонь и представилась:
— Эрика, рада познакомиться.
Сказав это, она улыбнулась Виктору:
— Деда, я не могу сегодня зайти — много работы, экзамены — ну ты знаешь. Может в воскресенье.
Виктор что-то добродушно ответил, и проводив взглядом быстро возвращающуюся  к своему посту Эрику, с гордостью, осветившей его лицо, повернулся ко мне:
— Красавица и умница — врачом будет.
Я согласно кивнул. Двух мнений тут быть не могло.

Потом были рассказы Виктора о прошлой жизни — мне всегда было интересно его слушать. В молодости он был профессиональным спортсменом. Спокойная сила, которая исходила от его фигуры, это было все, что осталось от спорта. По отдельным фразам я догадывался, что молодость была бурной, богатой событиями разного рода, начиная с буйных попоек в ресторанах с участием настоящего бурого медведя, которого Виктор “со товарищи” таскал на цепи, до жестких разборок с местным криминалом. Была в его жизни и успешная, приносившая большой доход работа. Он умел наладить дело так, чтобы затраты были минимальными, а прибыль и качество при этом —  на самом высоком уровне.

— Меня даже здесь нашли. Несколько раз предлагали деньги, чтобы я наладил им производство там, на “постсоветском пространстве”. Выгодное дело предлагали, верное.
— Ну и что же вы?
— А что я — видите? — сказал Виктор, касаясь указательным пальцем неприглядного шрама посередине широкой груди. — Куда мне в дело после этого? Ну я подучил их, помог  как консультант. Заплатили как договорились. А работать я уже не моту – поздно, да и интереса уже нет.

Вскоре после этого разговора Виктор перестал появляться в бассейне. Его телефон не отвечал, а номера Эрики у меня не было – не позаботился заранее, ведь я привык видеть Викторе в бассейне каждое утро и никогда не допускал, что он может вдруг исчезнуть.

Прошло около двух недель и однажды утром, придя в бассейн, я увидел Эрику, внимательно наблюдавшую за водоплаващюими подопечными.
Я готовился услышать плохую новость, но Эрика выглядела вполне беспечно:
– Да, дедушка приболел, – прощебетала она, – Был в больнице. Ну да, с сердцем. Но его уже выписали. Думаю он скоро появится, – сказав это,  она мельком взглянула в мою сторону и тотчас отвернулась к воде.
— Молодец, ответственная девочка, — подумал я, имея в виду ее служебные обязанности. За пловцами надо следить — как бы чего не случилось.

Действительно через неделю я увидел Виктора в бассейне. Он стоял на первой дороже у стенки и рассеянно озирался. Увидев меня, он в знак приветствия поднял правую руку.
Мне показалось, что в Викторе что-то изменилось. Как и прежде он встретил меня с улыбкой, но не было непринужденности, чувствовалось усилие. Казалось, что он потух, стал меньше.
— Ничего, это после больницы, — подумал я, вспоминая свою последнюю операцию, после которой я восстанавливался не один месяц.
— Здравствуйте, Виктор! Очень рад вас видеть. Как самочувствие? — спросил я наклонившись к нему.
— Спасибо, поправляюсь…
Мне послышалась непривычная грусть в его голосе и я разглядел печаль в его глазах.
— Хорошо, что вы снова с нами, — еще не догадываясь в чем дело, я пытался настроить разговор на позитивный лад. —  Неделька-другая и все будет как прежде.
Я увидел тоску в его взгляде.
— Кузя умер, — тихо сказал он и отвел взгляд.
Я замолчал, не зная что сказать.

Виктор заболел внезапно. Ночью ему стало плохо. Он не хотел никого беспокоить и решил потерпеть до утра. Становилось хуже, но он ждал рассвета. Кузя ничего не просил — просто лежал с ним рядом. С трудом Виктор положил коту еду — не яичницу и не творожок со сметаной, а просто открыл банку сардин. Так было легче и это было то, что  Кузя обычно хорошо ел. Но на этот раз он не притронулся к еде. Только теперь Виктор набрал привычный номер — позвонил семье. Меньше чем через полчаса он уже был в дежурной больницe. Виктор был в сознании и попросил сопровождающую его приемную дочь на время своего отсутствия обеспечивать Кузю всем необходимым, а “если что”, то позаботиться о коте и ни в коем случае не бросать его.
Пока Виктор был в больнице и выкарабкивался с помощью врачей из очередного предынфарктного   состояния, кто-то ежедневно приходил к нему на квартиру. О Кузе не забывали, но в один из таких визитов неживого уже кота нашли на его любимом коврике рядом с радиатором. Кузе уже ничего не было нужно.

Виктору не сказали о смерти его любимца, а на вопросы отвечали, что с Кузей все как обычно, но по пути домой, пришлось объявить печальную новость. Это был тяжелый удар. Почему-то Виктор посчитал, что он выжил только благодаря Кузе, что маленькая жизнь кота оплатила его собственное выздоровление. Хотя мне трудно было принять это мистическое толкование событий, но, слушая рассказ Виктора, я не стал возражать.

Какое-то время мы продолжали встречаться по утрам. Было лето и светало рано. Уже не было Кузи, чтобы будить Виктора среди ночи, но спал он плохо. Бассейн открывался в шесть, а до этого времени Виктор сидел на скамейке во дворе дома и кормил белок, которых в это время года было уже довольно много – подрастали недавно родившиеся бельчата. Он выносил орехи, разбрасывал их вокруг себя  и смотрел как белки суетливо хватают добычу и уносятся с ней куда-то подальше. Некоторые  тут же принимались их грызть, а другие, более запасливые закапывали в жирную рыхлую землю. Белки играли, гонялись друг за другом, а Виктор тихо приговаривал:
— Мои хорошие…
Было у него такое выражение. Когда мы, встретившись в раздевалке или возле бассейна, обмениваясь несколькими фразами о “наших Кузях”, он улыбался и медленно врастяжку приговаривал:”Мо-о-и хорошие…”, и мне становилось легко и тепло на душе от того как он это говорил.

А потом он снова исчез. Эрика, которую я увидел в бассейне через несколько  недель после моей с Виктором последней встречи, рассказала мне, что Виктор умер и что его отвезли на родину, где похоронили рядом с мамой. Вскоре она переслала мне несколько фотографий. На одной из них рядом с Виктором стоит немолодая статная и все еще красивая женщина. Он по-детски держит ее за руку, а второй рукой придерживает Эрику, стоящую с другой стороны. Есть еще фотография его холостяцкой кухни. Прямо на столе, рядом с тарелками и чашкой, положив голову на передние лапы дремлет старый кот. Это – Кузя. Рядом сидит Виктор и смотрит на него с нежностью. На губах его улыбка – добрая, мягкая, и отчасти гордая улыбка.