О грибах. Монолог миколога Матами Кубаси

  Когда микологи впервые заговорили о возможности поведенческого влияния грибов на человека, научное сообщество отреагировало так, как и должно реагировать на всё, что слишком напоминает древние сказки: сдержанно, почти холодно.
 В статьях осторожно употреблялись слова «хемосигнальная корреляция», «селективная привлекательность плодовых тел», « косвенное  участие человека в дисперсии спор».
  Но за сухими формулировками постепенно проступало нечто иное — идея, от которой невозможно было отделаться.
 Возможно, грибы не просто существуют рядом с человеком. Можно предполагать,  что между ними давно сформировались различные  отношения к другим представителям флоры и фауны, и в частности к человеческому сообществу.
Не единые, не простые, не поддающиеся морали в привычном смысле, а множественные, изменчивые, почти политические.

 Лес после этих открытий перестал быть фоном. Экосистема стала множеством  "волевых консенсусов".
Под слоем хвои и листьев, в темнеющем перегное, под камнями, в корнях различных растений, в  стволах деревьев и подмокших ложбинах тянулись мицелиальные структуры, столь обширные, что привычное слово «организм» казалось уже недостаточным.
Каждый род, а возможно, и каждая крупная колония, вырабатывал свою стратегию сосуществования с подвижным, шумным, самоуверенным видом приматов, который называл себя наблюдателем природы, не замечая, как давно уже включён в чужие экологические  стратегии.

 Одни грибы, как теперь полагают, относятся  к человеку  в некоторой форме  эволюционной симпатии.
Не в сентиментальном смысле, разумеется, а в смысле выгодного распознавания.
 Они научились быть замеченными.
 Их плодовые тела появлялись там, где человеческий глаз испытывал почти физиологическое облегчение от узнавания формы: мягкая округлость белого гриба, уверенная плотность подберёзовика, праздничная  яркость желтых тел писечек, словно специально вынесенная на тёмный мох для не слишком внимательного, но жадного до находки существа.
  Эти роды будто понимали главную человеческую   особенность — человек любит то, что может назвать.
И потому эти грибы, позволяли себя классифицировать, запоминать, различать по шляпке, ножке, запаху, сроку появления.
 В обмен человек становился их транспортом, архивом, паломником.
 Он возвращался к ним из года в год, передавал сведения о «местах», неся на себе их споры, их остатки, их невидимые фрагменты в новые леса, на дачные участки, в посадки вдоль дорог.
 Симпатия здесь была не чувством, а высокоразвитой формой использования, и всё же в ней ощущалось что-то почти взаимное: человек искал эти грибы с надеждой, а они возникали с точностью тех существ, которые знают цену ожиданию.

Другие роды, напротив, вели себя так, словно человека для них не существовало вовсе.
 Их мицелий не стремился к зонам человеческого присутствия, их плодовые тела появлялись в неприметных местах, неуловимых по логике собирателя.
 Они не маскировались, но и не привлекали, не приглашали, но  и не отпугивали. Они всегда поглощены иным: обменом с корнями деревьев, разрушением мёртвой древесины, медленной перестройкой почвы, химией глубины, откуда человеческое внимание почти всегда вытесняется собственной нетерпеливостью.
 Эти грибы можно было назвать равнодушными лишь с человеческой точки зрения. Возможно, точнее было бы сказать: человек просто не входил в их онтологию как значимый агент.
 В их циклах не было места для человеческой памяти, для корзины, для дороги к лесу на рассвете.
 И потому человек, сколько бы ни ходил по  лесу,  то всегда проходил мимо них, будто они существовали на иной частоте реальности. Он не замечал их не потому, что они были скрыты, а потому, что они не желали быть включёнными в человеческий мир различений.

  Но самые тревожные данные касались третьей группы — тех родов, чья стратегия в отношении человека выглядела не только  нейтральной и не взаимовыгодной, а откровенно даже  враждебной.
  Здесь наука долго сопротивлялась собственным формулировкам.
 «Враждебность» — слишком человеческое слово. И всё же, что делать с видами, чьи токсины будто рассчитаны не только на физиологический ущерб, но и на ошибку восприятия?
Что делать с грибами, совершенствующими  своё сходство со съедобными соседями, возникающими именно в зонах интенсивного сбора, там, где человеческая уверенность в знании становится наибольшей? Что делать с летучими соединениями, которые у чувствительных людей вызывают не отвращение, а странное притяжение — то самое, роковое, при котором опасность ошибочно переживается как интерес?

 Некоторые исследователи выдвинули пугающую гипотезу: враждебные человеку грибы не просто защищаются, а участвуют в эволюционной коррекции вида-наблюдателя.
  Они работают не против человечества вообще, а против его самонадеянности. Человек, решивший, что лес открыт, распознан и описан, вступает в контакт с системой, где ошибка остаётся фундаментальной частью реальности.
 И гриб, смертельно похожий на безопасный, становится не случайностью природы, а своего рода отрицанием человеческой классификации, живым диалектическим упрёком.          Ты думаешь, что знание даёт власть, — "говорит" такой гриб, самой своей формой, — но власть твоя держится на вероятности, а вероятность есть всего лишь вежливое имя незнания.

Так постепенно в микологии возникла новая, почти еретическая школа мышления, рассматривающая грибное царство как поле не биологической простоты, а весьма дифференцированной  стратегии.
Не единый разум, разумеется, и не мистическую сверхсущность, а множество линий приспособления, настолько тонких и разветвлённых, что при взгляде обычного  бы человека они начинают казаться политикой.
   Одни роды заключают с нами временный союз, позволяя использовать себя и используя нас.
  Другие игнорируют нас, как океан игнорирует лодку, если лодка не нарушает течений.
  Третьи испытывают границы нашего распознавания и, возможно, заинтересованы в том, чтобы человек оставался существом уязвимым, ненадёжным, сомневающимся у самой кромки мха.

  Но именно здесь научный язык неожиданно смыкается с фантастическим.
 Если разные роды действительно выработали различные режимы отношения к человеку, то сам лес перестаёт быть единой средой.
 Он становится многослойной дипломатической территорией, где каждое движение человека пересекает чужие интересы.
  Вот поляна, на которой лисички, словно дружелюбные сигнальные огни, выводят человека на старую тропу, и он, радуясь находке, уносит их споры на одежде.
 Вот бурелом, где невидимые трутовики столетиями ведут свою бесконечную переработку древесного времени, не замечая даже того, кто присел рядом.
  А вот сырая низина, где тусклая шляпка в полутьме, как будто специально создана для роковой путаницы, и лес здесь уже не приглашает, а проверяет.

 В этом мире человек оказывается не субъектом исследования, а объектом дифференцированного  отбора.
  Он полагает, что выбирает маршрут, но маршрут давно  для него выб другими, невидимыми существами,  которые же определяют  степень его пригодности для своих стратегий..
Человек полагает, что собирает репродуктивные органы грибов для го удовольствия, тогда как разные грибные сообщества по-разному решают, стоит ли допускать его к собственному циклу.
 Дружелюбные допускают и даже направляют, равнодушные не открывают себя вовсе, враждебные допускают слишком близко.
И вся эта система лишена морали в человеческом смысле.
 Грибы не добры и не злы. Но диалектика их отношений с человеком рождает именно такие впечатления, потому что человек способен мыслить о чужом только через язык намерений.

 Особенно странными оказались наблюдения за постоянными грибниками — людьми, которые десятилетиями возвращаются в одни и те же леса и утверждают, что «чувствуют», куда нужно идти.
  Раньше подобные слова списывали на опыт, микро ландшафтную память, знание сезонов.
 Теперь к этому добавилось иное толкование.
 Возможно, длительное присутствие в определённых грибных биотопах формирует у человека устойчивую чувствительность к их химическим и визуальным сигналам.
 Но если так, то возникает опасная двусторонность: не только человек учится читать лес, но и лес, через свои грибные структуры, учится считывать его химические и  биометрические маркеры человека.
 Одних экосистема ведёт к безопасной "добыче", поддерживая их цикл распространения.
 Других держит в  "пузыре невидения", сколько бы те ни искали, им всегда "не везет".
 Третьих испытывает ложным изобилием, словно выясняя, насколько жадность способна ослепить навык распознавания.

 В научных архивах будущего, вероятно, этот период назовут началом постнаивной микологии — эпохи, когда стало ясно, что гриб нельзя понимать только как организм, плодовое тело или даже экосистемную функцию.
 Грибы приходится  принимать, как существо  медленного действия, как стратегию, растянутую во времени и среде, как особый способ влиять, не двигаясь с места. И тогда человеческая «тихая охота» раскрывается в новом свете.
 Что, если это вовсе не охота, а ритуал взаимного отбора?
  Что, если каждый выход в лес — это вступление в сложные переговоры с множеством негласных контрагентов, чьи интересы скрыты под шляпками, запахами, совпадениями, ошибками и внезапными желаниями свернуть с тропы именно там, где воздух становится гуще, а тишина — слишком внимательной?

И, может быть, самое тревожное в этой гипотезе не то, что грибы способны косвенно влиять на сознание человека.
Куда тревожнее другое: человек, возможно, давно принял это влияние за собственную свободу.
 Он говорит, что любит лес. Что любит искать. Любит грибную удачу, сырой свет, шорох листвы, таинственное чувство находки.
Но если присмотреться к этой любви внимательнее, не окажется ли она лишь той формой согласия, которую у нас испрашивают существа, никогда не повышающие голоса, потому что им достаточно однажды научиться быть желанными, незаметными или смертельно убедительными...