Закат

На фотографии снят песчаный тропический пляж на закате жаркого дня. Виден краешек океана, где-то вдалеке пальмы и какие-то халабуды со стенами из сухого тростника. На потёртых ковриках для йоги сидят три пожилые полуодетые женщины. Две из них вида довольно обычного, таких, например, можно встретить летом в Анапе. У третьей — многочисленные и замысловатые татуировки по всему телу, сделанные лет пятьдесят назад. А может, и больше. Женщины едят нарезанный пирог, который принесли с собой, пьют чай из термоса, иногда делая по глоточку рома из пластиковых стаканов. Бутылочка стоит тут же — «Олд Монк», 180 мл, она почти пуста. Композицией фотография напоминает картину «Охотники на привале».

С одной из персонажей этого привала я познакомился в магазине в Гоа, в Кериме. Екатерина Матвеевна принесла туда кексы ручной работы на реализацию. Две коробки, штук по двадцать в каждой. В магазине, кроме обычного индийского ассортимента, продавали чёрный хлеб, который пекли неподалёку, творог (на пластиковой банке так и было написано «Творог»), сметану («Сметана»), пирожки и беляши. Также продавалась гречка в пакетах из «Пятёрочки» — раз в пять дороже, чем на Родине. Хозяина магазина зовут Баблу, он прекрасно говорит по-русски. В России он никогда не был, язык выучил тут же, без отрыва от производства, общаясь с туристами. Место у наших мегапопулярное, в Кериме его все знают.

— Цена так же? — спросил Баблу.

— Да, 70 рупий, — ответила Екатерина Матвеевна и улыбнулась буквально ангельской улыбкой.

Баблу молча написал фломастером на коробке «70 Rs» и поставил на самое видное место.

— В чём смысл такого бизнеса? — спросил я Баблу, когда рассчитывался за арбуз и цветную капусту.

Он махнул рукой:

— Я на бабушках не зарабатываю.

Потом я узнал, что и денег в прямом смысле он бабушкам за кексы не платит. А на сумму проданных кексов и пирожков Екатерина Матвеевна и её подруги берут у Баблу нужные товары. Я удивился такому разумному симбиозу.

Мы, керимские, так или иначе все друг друга знаем. Я имею в виду тех, кто проводит тут по несколько месяцев каждый год. С Екатериной Матвеевной я здороваюсь, как-то уточнял рецепт супа из местных продуктов, ну и несколько раз беседовал о жизни. Точнее — ни о чём.

От неё я узнал: они втроём уже много лет приезжают в Керим в одно и то же время и тусуются (она так и сказала — «тусуются») вместе весь сезон. Екатерина Матвеевна, Степановна (имя я так и не узнал, её называют только по отчеству) и англичанка Сисиль. Познакомились здесь же, на вид всем примерно по семьдесят пять, плюс-минус. Степановна откуда-то из Сибири, чуть ли не из Норильска, акушер-гинеколог на пенсии. Екатерина Матвеевна из Подольска. Раньше жила на Севере, работала на заводе, строила атомные подводные лодки. Потом дети забрали её в Подольск. Живёт там вместе с сыном и его семьёй.

— Я их не стесняю вообще! — говорит она. — Я же всю зиму в Гоа. В Подольске приду в себя с недельку, отлежусь от самолёта, и сразу на дачу на сезон, до конца октября. У меня там плантации, семья сына всю зиму моими закатками питается. И сюда для Баблу в подарок варенье из смородины привожу, и для Сисиль. Дети билеты мне туда-сюда покупают, а тут на свою пенсию живу, плюс маленький бизнес, — она имела в виду кексы. — Мы со Степановной снимаем небольшие комнаты, дешёво, типа студий, а у Сисиль пенсия побольше, и квартира здесь у неё хорошая, с кухней и большим духовым шкафом. Раньше Сисиль печь не умела, мы её всему научили. Говорит, и в Англии теперь печёт пирожки. Она всю жизнь работала на почте и пела в рок-группе, стихи сочиняла. Научила нас курить марихуану. Мне не нравится, давление поднимается, а у Степановны по жизни давление низкое, ей в самый раз.

— Я по-английски не говорю, немецкий в школе учила. Да и тот забыла давно. Степановна хорошо понимает, но говорит плохо. Но с Сисиль у нас проблем нет, иногда даже забываем, что она не русская. Бывает, проведём вместе целый вечер, говорим о чём-то, а потом пытаемся вспомнить, на каком языке говорили, и не можем. Я каждый сезон собираюсь учить английский, Сисиль обещала помогать. Уже даже начала: бол, кейк, шугар, шоп, бас, тикет… но бросаю, усидчивости нет. Да и так нормально.

А однажды, в автобусе в Мапсу, она рассказала мне о своей северной жизни и о брате.

— Я работала крановщицей шестого разряда на заводе подводных лодок возле Архангельска. Тяжело было, платили много. Вышла на пенсию в сорок три года. Но ещё лет двадцать работала в котельной. Не понимаю, как можно не работать. Правда, вот с вами поговорила и немного поняла. Но я бы так не смогла.

У меня младший брат похож на вас, с поправкой на географию. Не мог жить по расписанию, даже в школе не доучился. И в армию не взяли, хотя он очень сильный. Сильный и добрый. Но по нему сразу видно, что по уставу он жить не будет, дали белый билет. Но статья лёгкая. Работал в заготовке рыбы. Его выбрасывали с вертолёта в тайгу вместе с собаками, и он там месяц жил один, ловил рыбу, потом её забирали тоже на вертолётах. Спал с собаками в снегу. Собаки северные, шерсть такая, что до шкуры не докопаться. Он в середину к ним ложился, накрывался брезентом, так и спал.

Дома, в Архангельске, появлялся редко. Пахло от него, как от зверя, но мыться не хотел, я каждый раз еле уговаривала. Ел всё подряд, правда мало. И медленно. Жирное, солёное, не солёное, жареное, не жареное, да хоть сырое. Я приготовлю что-то к его приезду, а он: «Мне всё равно».

Я в церковь ходила, молилась за него. И случилось чудо! Но лучше бы не случалось… Он встретил женщину. Да какую! Из ваших, из питерских, в опере там у вас пела. Вдова. Я её один раз только и видела, сразу поняла, что брат ей не ровня. Красивая, ухоженная. Ума не приложу, где они познакомились и что она в брате нашла. Но брат бросил свою рыбу и уехал в Питер.

Год там где-то провёл. Что делал — не знаю. Но потом совершил преступление, грозило до трёх лет тюрьмы. Мой сын ездил к нему, нанимал адвоката, потратился сильно, и брата не посадили. Но между ним и моим сыном словно чёрная кошка пробежала, больше не общались. Вообще не разговаривали. Брат сказал, что отдаст сыну все деньги, что тот потратил. Снова устроился ловить рыбу, уехал в первый рейс — и всё. Пропал… Уже пять лет прошло, можно по закону признать умершим. Но я думаю, что он жив. Просто он не может и не хочет жить, как все люди.

Час перед заходом солнца — золотое время для фотографии. Мягкий свет, длинные тени. Тогда-то я и сделал этот снимок с бабушками. Они мне помахали руками. Я подошёл, узнал, что сегодня у Сисиль, которая с татуировками, день рождения. Поздравил. Степановна, в застиранном халате советского образца, с торчащим и совсем не элегантным лифчиком, отрезала мне пирога. Налила чаю в свою чашку. Пришлось присесть.

Они говорили о пенсиях.

— Я с моей северной пенсией могу тут себе позволить почти всё, — сказала Екатерина Матвеевна. — Но не хочу. Сейчас вот потратилась, езжу в Мандрем к аюрведическому доктору. Процедуры всякие, масляный массаж, лекарства. Не уверена, что помогает, но вроде чувствую себя лучше. Берёт дорого, но многие его хвалят. Степановна, правда, надо мной смеется, считает его шарлатаном. Ну и ладно.
Показала мне свою воспалённую косточку на стопе. Косточка выглядела неважно. Потом попросила помочь ей дойти до воды. Пошли. Точнее, я пошёл, а Екатерина Матвеевна похромала, опираясь на мою руку.

— Но вообще я коплю деньги. Лежат на вкладе под хороший процент. Вам, Роман, скажу, а так даже дети не знают. Помните, я вам про брата рассказывала? Что я не верю, что он умер. Мне и один святой в Варанаси то же самое сказал. Живой он, говорит, и помнит обо мне. Просто на связь сейчас выйти не может, такие у него обстоятельства. Но когда мы снова увидимся — думаю, это произойдёт уже скоро, — я хочу отвезти его сюда, в Гоа. Так и представляю, как он на пляже в Кериме плещется в тёплом океане. Уверена, что ему понравится, я бы о нём заботилась. Вот тогда-то мне деньги и понадобятся…

Екатерина Матвеевна не плавала, а посидела немного в полосе прибоя.

— Морская вода полезна для суставов.

— Выпьете с нами рома?

Я помог ей встать, и мы повернули обратно допивать остатки рома. Миллилитров пятьдесят. На четверых.