Тайны щучьего зуба Гл 36. Колдовские чары

 Глава 36. Колдовские чары

Придавило внизу живота. Понимаю, что нужно встать с нар и бежать в лес, а глаз разомкнуть не могу, перед своим сном бессилен. Ворочаюсь, скукоживаюсь, выпрямляюсь, кулаки сжимаю до боли, мычу…

И наконец-то, мое сознание, поняв, что я сплю, решило встать надо мною, сбросить с меня куртку, которой укрывался и открыть дверь в лес, чтобы приял холодную ванну. Конечно, шучу, но когда начал искать свое двухрукавное «одеяло», понял, что мне нужно не этим заниматься, а бежать со всех ног в лес. 

И успел. Уткнулся в кустарник. Его сырые и холодные ветки пытаются проткнуть мое тело, глаза, щеки. Делаю шаг назад и тут же получаю холодную и жесткую пощечину – придавленная мною ветка освободилась и выпрямилась, шлепнув по носу и щеке. Ну и поделом.

– Извини, кустарник! – Вытягиваю из себя со стоном эту фразу.
Просыпающаяся утренняя заря, еще не разбудила день: кругом серым-серо. Появился на горизонте тонкий солнечный луч, заглянувший в маленькую щель между землей и низкими облаками. Его красный свет желтеет, через десять секунд, без прищура уже не могу на него смотреть, слепит.

– Ваня, – окликнул меня из избы Виктор, – что там, светает?

– Ага.

– Как погода, дождь идет?

– Да нет, градусов пять-семь тепла. Где-то так.

Виктор «болен» тем же, как и я, выскочил в одном сапоге во двор, второй в руке держит. Смех меня разобрал, что злит его. Стоит ко мне спиною, так и держа в правой руке сапог.

Отвернулся от него, смотрю на рассвет, дышу свежим сырым и холодным воздухом.

– Не издевайся, Иван! Ну, я тебе говорю. – Ругается Петрович.
Обернулся к нему и говорю:

– Я тебя не трогаю, чего ты?

– Да не обливай меня водою! – В голосе Витьки нервозность. – Ну! – И резко оборачивается ко мне.

Расстояние между нами метра три-четыре, на его лице нарисовалось удивление. Смотрит наверх:

– Тю ты, это сверху на меня вода капает, а я думал, что это ты брызгаешься, как пить дать, – Виктор тянется рукой вверх, к свисающему кончику шнура и дергает его на себя. И тут же на него обрушивается шкурка соболя, растянутая на «правиле» (рамке, формы равнобедренного треугольника для растягивания шкурок), с водой, накопившейся на ней после ночного дождя.  – Фу ты! – Орет с испуга Петрович, и начинает навзрыд смеяться. – Вот так, Иван, сам себя искупал.
Завтрак готовим на скорую руку. Виктор торопится, сыплет полгорсти раздробленной чаги в горлышко фляги и заполняет ее кипятком.

– Короче, Ваня, я пойду, проверю капканы. Буду недалеко отсюда, там, где ты тогда рыбу ловил, только в правой стороне, если с полуострова смотреть.

– Конкретнее скажи, где. Если что, тебя нужно будет искать?

– Да не говори глупостей. Не спустятся те ребята сюда.

– Витя, – наставительно смотрю на него, – мы с тобою находимся в лесу.

– Короче, как тебе сказать, – смутился Петрович, – ручей помнишь? Ну вот, я его переходить не буду. Углублюсь по нему на три километра, упрусь в озеро, и назад, сюда вернусь.

– Озеро, в котором мы вчера купались?

– Нет, то не то озеро. Напоминаю, для тех, кто не у себя дома. То серное озеро справа, а я иду влево. Понятно? Все, я пошел, пока. В три дня буду дома. Или со мной прогуляться хочешь? – Остановился он. – А? Ждать тебя?

– Нет-нет, я на то озеро схожу, покупаюсь.

– Ну, смотри, далеко не уплывай только, а то снова попадешь под гейзер.

– Нет-нет, я только в лечебных целях.

Огонь в печи я затушил водой. Нечаянно вздохнув дыма, пошедшего в этот момент сильным напором с печи, наполненного едко-кислым паром, и сильно чихнул. И не только я один. Оглянулся, показалось, что ли?

И снова чих слышу чей-то, рядом, пусть он и очень приглушенный, но рядом. Кто бы это мог сделать-то? И, через секунду-другую, буквально, сам дал длинную очередь чихания.

– Аука, не ты ли ко мне в гости пришла? – Спрашиваю.

Тишина. А как хочется ее увидеть!

С верхней полки на меня упала пустая гильза, покатилась к печи. Подняв ее, залез ногами на нары, на которых сплю, и заглядываю на полку, с которой упал патрон. Все там разложено в пакеты. Заряженные патроны хранятся в патронташе и матерчатом кульке, пустые – в целлофановом пакете. Он плотно закрыт, а значит, выкатиться из него гильза никак не могла. А может Виктор ее нашел на полу, и поставил на верхнюю полку, забыв мне об этом сказать. Вот задел ее и гильза скатилась.

В стеклянной банке осталась капелька варенья брусничного – пятиминутки. Что с ней делать, съесть или вылить, вечером нового варенья сделаю? Хотел было воды в нее налить, чтобы прополоскать банку, а мне мое сознание подсказывает, чтобы добром не разбрасывался, не я один в доме. Боковым зрением вижу Столета, сидящего за столом.

Горячей воды в банку немножко добавил, размешал ее с вареньем, и в кружку вылил, подавая ее гостю.

– Привет. А мы думали, что ты с оленями в свое стойбище ушел, – говорю ему. – Витька за соболями пошел, вечером будет дома. А как у тебя дела? – Мельчу колотушкой в банке новую ягоду, думаю, ее с мукой сейчас смешаю, чтобы блинчиков спекти да гостя угостить.

Смотрю в печь, а дрова мокрые, я же их водой потушил-то. Нужно заново огонь развести, а для этого на них сушняк положить. Нагибаюсь за ветками, ломаю их и засовываю в печь с березовой корой, разжигаю. Колотушкой давлю в банке бруснику с клюквой, муки сверху подсыпал. Тесто рыхлое получается, не очень и клейкое, но это не беда, маленькие оладьи не развалятся.

– Сейчас приду, – говорит Столет, и вышел.

А у меня уже скворчат на сковороде блины. Переворачиваю их, не распадаются. Первый, как часто бывает, комом. Развалился, не так ложкой его поддел за бок. Ну, и ладно, пробую его на вкус, кисло-сладкий, вкуснотища!

Выкладываю их на тарелку. Готовлю вторую порцию из трех штук. Глянул на стол, кружка пустая. Кричу:

– Столет, ты надолго к нам?

– Угу, – вроде бы ответил он. Но мне пока некогда с ним разговаривать, мое внимание приковано к сковороде с новой порцией блинов.

– А у меня здесь подружка появилась, Аука. Познакомить тебя с нею? Ваша, хантыйка, красавица, глаз не оторвать?

Слышу, тарелка по полу покатилась. Обидно, вместе с блинами. Смотрю на них, все на месте, ни один из них даже не надкусан Столетом. Смотрю в его сторону, а за столом никого нет. Значит, он еще не вернулся в избу. Присел, чтобы подобрать их с полу, а нет их на нем. И чих сзади меня раздался. Хотел обернуться, но некогда, блины «горят» на сковороде. Только и успел их перевернуть. Стыдно, пригорели, но, что делать, у меня, к счастью, в банке еще хватит замеса на несколько их порций.

Все готово, стол накрыт. Зову Столета, не откликается. Выглянул из избы, и там его нет, и не откликается.

Вернулся в дом, присел за стол, и вдруг пришла в голову мысль: а был ли здесь Столет на самом деле? Ведь того, кого боковым зрением увидел за столом, этот человек роста был небольшого, как лилипут. Погоди-ка, погоди-ка.

– Ты домовой? – Спрашиваю вслух. – Отзовись.

Кашлянул.

– Давай так, два раза кашлянешь, значит, да. А три раза, значит, нет.

Кашлянул в ответ один раз.

– А оставить тебе блинов на столе?

Два раза чихнул. Ничего ж себе.

– Как зовут-то тебя?

– Кат-лунг, – что-то скрипнуло на моей верхней полке.

– Как, как?

– Кат-лун…

Показалось ли мне это, или нет, не знаю. А Аука? Ведь видел ее, как и Кат-луна, или Кат-Лунга. Так и не расслышал, как его зовут. Значит, в Витькином доме еще и домовой живет. А он не рассказывал мне о нем. Ну, Витька, вот, что тебя сюда тянет.

– 2 –

На озеро купаться или лечиться, так я и не пошел. Наверное, из-за домового, или из-за того, что Аука больше не пришла ко мне. Сколько раз ее звал, не откликнулась, только пару раз шишкой по голове получил. Может сами упали? А почему тогда спрашивается, прямо на мою голову? А может это не Аука их сбрасывала, а тот домовой? Ох, какие только глупые мысли не лезут в дурную голову.

Вспомнив, что нам с Витькой сегодня нечего ужинать, подкачал лодку, взял удочку и направился к тому мыску.

Клев как всегда, будет завтра. Каких только способов не испробовал. И все же удача пришла, пять шурогаек поймал. На ужин хватит. Вернулся домой, запек их. Остывают. На часах пять вечера, а Виктор обещанного не сдержал, в лесу задерживается. Может пойти и поискать его? И тут же слышу, как на дворе раскаркалась ворона.

На мои крики Груздев не откликается. Продолжаю свой путь. Вот-вот совсем темно станет, куда идти, назад? И наконец-то услышал его голос: «Здесь я, Ванюша».

Бегу к этому месту, нет его.

– Витька, ты где?

– Тут я.

Ускоряю шаг, в мыслях ступор. Ну, как такое может быть, третий раз, а может и десятый, отвечает мне на мой зов, кажется, совсем рядом находится, и тут же снова спотыкаюсь на его обманно пустоту.

– Аука, помоги найти Витьку. Аука! Аука-а-а.

– Здесь я, Ваня, – снова слышу голос Витькин. И дымок заметил, тороплюсь, и запах у этого дымка древесный, значит не туман он, как и не обман зрения. И не ошибся, Витька сидит на большом древесном корне, вылезшем из-под земли, как щупалец.

- А, – махнул он рукой, – потерялся я, представляешь. Вон, смотри, – показывает мне на охотничью сумку – ягдташ с подвешенными на нем соболями. – Шесть в капканах было. А седьмого, когда увидел, охренел, без хвоста он.

– Ну, может лиса или рысь его оторвала.

– Все может быть. Вот здесь, в этом месте он и растворился, представляешь? Вон на том суку сидел, я по нему бах, упал. Вот здесь упал. Подошел к нему, хотел взять, а его нет. Вот, только что лежал, как пить дать, лежал, вот так вот, – Витька раскинул в стороны свои руки, закрыл глаза, и вытащил изо рта язык. – Вот так лежал. В метре от меня, понимаешь?

– Да.

– Веришь?

– Ну, Витя, что за вопросы задаешь, конечно, верю!

– А его нет. Понимаешь?

– Так у тебя же в руках седьмой соболь, тот, который без хвоста, – говорю Петровичу.

А тот с удивлением на меня смотрит, потом на соболя, что в руках. Пересчитывает соболей, что на сумке подвешены и, посмотрев заново на меня, разводит руками.
– Ну, что, его и съедим.

Петрович, снимает с него шкурку, осматривает и начинает лезвием ножа очищать ее от жира.

– Что ты на меня смотришь, запекай его.

– А соболя, что, кушать можно? – Интересуюсь.

– Как пить дать. Это же дичь. Бывает, в голодное время и лису запекал, и ворону, и видишь, жив-здоров, как пить дать! Да и ты не раз со мною, вспомни, то чайку в шулюме варил, то куницу.

– Так я с собой принес щук запеченных.

– Цымус, Ваня, не в этом, а в том, чтобы попробовать то, что никогда не делал, – смотрит мне в глаза Петрович. – Как пить дать!

Разрезав тушку соболя на две части, насадив их на палку, подает мне, а костер и тут же затух.

– Извини, не подумал, – говорит Виктор, смотря в сторону от меня, будто там кто-то еще перед ним сидит. Присматриваюсь в то место, никого, а у Петровича на лице испуганная гримаса, как у актера, что ли. – Ваня, раздели мою часть на две. – И после этих слов костер заново вспыхнул, будто в него бензину или пороху добавили.

– Какая твоя часть, хвост или голова? – Шучу я.

– Хвост себе оставь, а мне, что после него, – по губам Виктора, говорит он, но голос не его, а Барзилевича – наставительный, с легкой угрозой, командный. Услышав его, вздрогнул.

– Витя, да ты таким актерским мастерством обладаешь, говоришь как Олег, мой бывший начальник.

Он смотрит на меня, и лицо, вроде не его, а Олега передо мною.

От неожиданности я вскочил на ноги и перекрестился.

– Иван, иди, ягодкой покормись и не мешай, а то оставлю тебя здесь одного.

Я так и замер, не пойму, что происходит с Петровичем…

А ему уже не до меня, перед кем-то пресмыкается, состроив лисью улыбку, спинку гнет, смотря в пустоту. А тот виден почти: прозрачный, овал головы в воздухе его прорисовывается в виде сгустка какого-то, то ли воздушного, то ли дымного.

– А мне все не везет. Вот и решил к вам прийти, – Виктор сейчас говорит с тем прозрачным, своим любезным голосом, как попрошайка. – Нужно сорок соболей добыть. Две недели мыкаюсь, а добыл только здесь сегодня семь их, один последний бесхвостый. Беда. Да и у тех семерых, что позавчера добыл, тоже один бесхвостый. Как назло прямо.

Помогите в этом мне, великий дух Вонт-кар-ко, подарите мне удачу. – И вдруг он резко, с какой-то озлобленностью на своем лице, посмотрел на меня и голосом Барзилевича. – Испортишь мясо, накажу!

Со злости, я схватил эту палку, с нанизанными на нее кусками, и всучил ее
Виктору. Взял ружье, плюнул в сторону костра, и пошел в лес.

– Куда ты, дурак? – Голос Олега Барзилевича остановил меня. – Я тебе не отпускал. Ты вечно на меня обижаешься, а я тебе за эти годы ведь столько добра сделал!

– И пусть тебе оно все вернется! – Резко ответил я. – Пора получить то, что желал мне! – И я ушел в темноту.


– 3 –

То, что сейчас произошло, не просто возмутило меня, а буквально потрясло! Неужели Барзилевич обладает такою колдовскою силой? Да, это! Да, это! И не знаю, что сказать. Как он, находясь в двухстах-трехстах километрах отсюда, видит меня с Петровичем, и управляет нашим сознанием!? Да разве такое может быть? Да, это конец! Да пошли вы с ним, Витечка, на… и подальше. Да лучше я вернусь к Столету с Ильей и попрошу помощи у них, чем у тебя – колдун бешенный.

Ноги начали проваливаться в болотной жиже. Куда это я пришел? Куда? Не к тому ли озеру? Если это оно, то мне нужно вправо повернуть и по его берегу выйду на сушу, потом упрусь в берег Большого озера и, повернув налево, дойду до Витькиной избы. А там лодки, какую хочешь, ту и выбирай – моторку или резинку и плыви в Малое озеро, потом несколько километров пути до УАЗика. И по его следам через несколько километров выйду на шоссейку. Дойду, Ванечка, – настраиваю себя, – пошлю всю эту кутерьму подальше от себя. Все, уже конец, выдохся я…

Обо что-то больно споткнулся, большой палец ноги сильно ударил, заныл он: мммм. А в ответ, крик кикиморы болотной: а-кааааа-каа-у-гу, ах-какау-ха-ах-ха.

Еще чего мне только сейчас не хватало, так с этой гадкой теткой встретиться?
Скидываю ружье и вожу его стволами по сторонам. Нет уж квази-Барзилевич, я сейчас тебя из двух стволов, дуплетом продырявлю! Где ты? Ну, где же ты, колдовская рожа. Ну!

И слышу, что справа он, где-то совсем рядом. Нажимаю на курки: щелкают осечки.

А-кааааа-каа-у-гу, ах-какау-ха-ах-ха.

Фу ты, да это же не кикимора. А птица кудахтает, как её? Да, какже её зовут? А-а,  куропатка, ёклмн!

А-кааааа-каа-у-гу, ах-какау-ха-х.

И вдруг луч полной луны пробился через облака, освещая желто-тусклым светом болото, гладь озерную, что слева от меня.

А-кааааа-каа-у-гу, ах-какау-ха-аха, – куропачий крик звучит рядом. Смотрю в ту сторону, и вздрогнул от неожиданности. Передо мною семейство куропаток, освещенных лунными лучами. Без боязни идут ко мне. Или они тоже колдовские?

А-кааааа-каа-у, ах-какау-ха-х, – будто услышав мои размышления, куропатка со своим семейством остановилась рядом, и рассматривает меня.

Присел, смотрю, не пугаются. Птицы еще ближе подошли ко мне. А я ко всему этому, еще и стою в высоком брусничнике, наполненным ягодными гроздьями.

Колдовство!

Отрываю первую попавшуюся гроздочку, и та куропатка, что рядом, склевывает их с моих пальцев. Срываю следующую, снова, ей в помощь еще две птички устремляются. Вот, озорные!

Еще срываю, и передо мною в мгновение ока, уже вся их семья собралась. Вот утеха.

– Да я же вас милые, с удовольствием кормить буду. Какие вы умницы! Берите, берите, пожалуйста, такого еще никогда в жизни не видел! – Оказывается, эти мысли я вслух произношу, а не про себя.

Опер ружье себе в левое колено, пальцами левой ладони веду по траве, и на ощупь, находя ягоды, срываю их, кладу в свой рот и кушаю их, причмокивая: какие они вкусные!

– Жадничаешь! – Голос Барзилевича остановил меня. Птицы с испуга тут же, разбежались в стороны.

Ищу этого духа, а его нет, он же прозрачен.

– Кто ты? – Спрашиваю.

– Олег.

– Да я не вижу тебя, Олег Антонович, – встаю на ноги. И слева на меня ледяным холодом дунуло, и его полупрозрачную форму осветили лунные лучи.

– Ха. А ты тапыр вой (мышь по-хантыйски)!

– Не говори глупости, – отмахиваюсь я.

– А-а, емыу вой (ящерица по-хантыйски)?

– Не издевайся Барзилевич!

– А-а, ты нэ сиськурек» (курица по-хантыйски), – и возникшее видение, освещенное лунными лучами, исчезло.

Куропатки подбежали ко мне, окружили. Я присел на колени, и почувствовал, что все мое тело теряет силы, становится ватным, и разливается на траве.
Куропатки рядом угромоздились со мною. Положил руку на одну из них, чувствуя ее дрожащее тепло, исчезаю.