Бабушка приехала

Папаша всегда говорил, что я закончу в канаве.

– Писака, – сплёвывал он на застеленный газетой кухонный стол. – Кому нужны твои писульки? Дали бы тебе лопату, кинули бы в траншею говно кидать. Там от тебя хоть какая-то польза была бы. А так – тьфу. Одно расстройство.

Я его не винил. Папаша всю жизнь проработал на заводе железобетонных изделий, заработал грыжу, астму и стойкую ненависть к тем, кто не марает руки. А я руки марать не хотел. Я хотел писать пьесы. Мне казалось, что у меня есть талант. Что однажды мои тексты будут ставить в лучших театрах, а я буду сидеть в ложе, пить коньяк из пузатого бокала и смотреть, как зрители утирают слёзы.

Но жизнь, как обычно, распорядилась иначе. Дожив до сорока лет, я работал охранником на складе подержанных автозапчастей. Женился на кассирше из супермаркета по имени Галя. Галя была женщиной грузной, с тяжёлым взглядом и вечно недовольным ртом. Жили мы в её хрущёвке на окраине. С нами жил её сын от первого брака, прыщавый лоб лет семнадцати, который целыми днями рубился в приставку и называл меня «чепушилой».

Денег вечно не хватало. Я сидел в своей каптёрке среди запаха машинного масла и жжёной резины, стучал по клавишам старого ноутбука и писал пьесы. Их никто не ставил. Я рассылал их по всем театрам страны, но мне даже не отвечали. Папаша умер от инфаркта пять лет назад. Когда мы его хоронили, пошёл такой ливень, что гроб чуть не уплыл из ямы. Я тогда подумал: вот и всё. Вся жизнь – это попытка удержаться на краю скользкой ямы, пока тебя затапливает ледяной водой.

И тут случился заскок.

Год назад, с сильного похмелья, я написал одноактную пьесу. Текст занял ровно одну страницу. Я назвал её «Бабушка приехала». Писал я её в состоянии какого-то мрачного озарения, ненавидя всё вокруг: склад, Галю, её сына, телевизор, который орал на кухне про величие нашей родины, и собственные дырявые носки. Написал и ради смеха отправил на Всероссийский конкурс патриотической драматургии «Скрепы Отечества». Отправил и забыл.

А месяц назад мне позвонили.

Голос в трубке был елейный, с металлическими нотками. Человек представился Эдуардом Аркадьевичем из Министерства культуры.

– Ваша пьеса, – сказал он, – это гениально. Это именно то, что нам сейчас нужно. Народность, мистицизм, вера в светлое будущее. Мы берём её.

– Куда берёте? – не понял я, ковыряя спичкой в зубах.

– В Государственный Кремлёвский Дворец. Сразу после инаугурации Владимира Владимировича состоится торжественный концерт. И ваша пьеса станет его кульминацией. Вы понимаете масштаб?

Я выплюнул спичку.

– Вы, наверное, ошиблись номером.

– Никаких ошибок. Вы – самородок. Гонорар вам уже выписан. Приезжайте на репетиции. Пропуск будет заказан.

Я положил трубку и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Первая мысль была: это менты. Разводят. Сейчас я приеду, меня скрутят, найдут в кармане пакетик с какой-нибудь дрянью и посадят лет на восемь. Вторая мысль: я сошёл с ума. Допился палёной водки, которую мы брали со сменщиком Петровичем.

Но на следующий день на мою зарплатную карточку упало двести тысяч рублей. Аванс.

Когда я снял деньги в банкомате, Галя посмотрела на меня так, словно я принёс домой отрезанную человеческую голову.

– Кого ты ограбил? – спросила она.

– Никого, – ответил я. – Мою пьесу ставят в Кремле.

– Идиот, – сказала Галя. – Тебя посадят. А я тебе передачки носить не буду. У меня ноги больные.

Но деньги она забрала. Сказала, что нужно купить новый холодильник и оплатить сыну курсы веб-дизайна. Мне она выдала тысячу рублей на проезд и сигареты.

***

И вот настал этот день.

Было начало мая, но погода стояла дрянная. С неба сыпала мелкая холодная морось. Я ехал в метро, смотрел на угрюмые лица пассажиров и чувствовал, как в животе ворочается страх, холодный и склизкий, как лягушка. Я был одет в свой единственный костюм, купленный десять лет назад на свадьбу друга. Костюм пах нафталином и дешёвым табаком. Правый ботинок просил каши.

У Боровицких ворот меня ждал Эдуард Аркадьевич. Это был лысый человек с потными ладонями и бегающими глазками. На нём сидел костюм стоимостью в мою пятилетнюю зарплату.

– А, творец! – радостно пискнул он, пожимая мне руку. Ладонь у него была влажная, как сырая куриная грудка. – Идёмте, идёмте. Инаугурация уже идёт. Скоро концерт.

Мы прошли через рамки, металлоискатели, собак и хмурых парней в строгих костюмах, у которых из ушей торчали витые провода. На меня никто не обращал внимания. Я был пустым местом. Пылинкой на ковровой дорожке.

За кулисами Государственного Кремлёвского Дворца пахло корвалолом, дорогим парфюмом и пылью. Там царил управляемый хаос. Бегали люди с рациями, какие-то танцоры в кокошниках тянули шпагаты, мужик в костюме медведя пил минералку из горла.

– Вот ваши актёры, – Эдуард Аркадьевич подвёл меня к кучке людей.

Я остолбенел.

Моя пьеса была специфической. Действующих лиц там было всего два: Баба Ванга и Народ.

Я не знал, кого они найдут на роль Ванги. Думал, какую-нибудь заслуженную артистку в гриме. Но передо мной сидела в инвалидном кресле слепая, сморщенная старуха в чёрном платке и тёмных очках. Она выглядела так, словно её только что выкопали из могилы.

– Кто это? – прошептал я.

– Настоящая! – гордо ответил Эдуард Аркадьевич. – Ну, почти. Нашли в одной деревне под Рязанью. Тоже слепая, тоже Ванга. По паспорту, правда, Клавдия Ильинична, но это мелочи. Мы ей текст начитали, она заучила. Идеальное попадание в образ. Станиславский бы плакал.

– А Народ? – спросил я.

– А вот и Народ!

Передо мной стояли человек пятьдесят. Женщины в цветастых платках, мужики в косоворотках, дети с румяными щеками. Обычный хор имени какого-то святого. Они смотрели на меня с ленивым равнодушием. Мужик в первом ряду ковырял в носу.

– Вы хоть читали пьесу? – спросил я Эдуарда Аркадьевича, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.

– Обижаете! – он похлопал меня по плечу. – Название шикарное. «Бабушка приехала». Сразу веет теплом, детством, парным молоком. А там ещё про величие России и Владимира Владимировича. Начальство в восторге. Текст короткий, ёмкий, в духе времени. Ничего лишнего. Мы текст даже в администрацию на утверждение отправляли.

– И что?

– Утвердили, не глядя! Говорят: раз Ванга предсказала, значит, так и надо. Народ любит Вангу.

Я сглотнул.

В животе заурчало. Утром я съел два варёных яйца, и теперь они, кажется, пытались пробить себе путь наружу.

– Вы концовку читали? – сиплым голосом спросил я.

– А что там читать? – отмахнулся Эдуард. – Мистический катарсис. И тишина. Многозначительная пауза, символизирующая осмысление народом своего величия. Вы гений, батенька. Лаконично, дерзко, патриотично.

Он не читал. Никто не читал концовку. Или читали, но не поняли. Или поняли, но подумали, что это опечатка. А может, в этой бюрократической машине вообще давно никто ничего не читает. Бумажки ходят по кругу, на них ставят печати, подписывают бюджеты, пилят деньги, а суть никому не интересна.

Где-то далеко впереди, за тяжёлым бархатным занавесом, грянули аплодисменты.

– Всё! – зашипел человек с рацией. – Инаугурация закончилась. Первые лица в зале. Начинаем концерт. Гимн, потом хор мальчиков, потом ваша Ванга. Приготовиться!

Я хотел бежать. Спрятаться в туалете, залезть в вентиляционную шахту, раствориться в воздухе. Я представил, что сейчас произойдёт. Там, в зале – Президент. Там министры, генералы, патриарх. Вся элита. А тут я, Хлебников, со своей одностраничной пьесой.

– Постойте, – я схватил Эдуарда за рукав дорогого пиджака. – Там же в конце матерное слово.

Эдуард посмотрел на меня непонимающим взглядом.

– Какое слово? Вы о чём? Искусство должно провоцировать. Ванга – женщина из народа. Ей можно. Всё, не мешайте!

Он оттолкнул меня.

Меня замутило. Я прислонился к холодной кирпичной стене и закрыл глаза. Вспомнил папашу. «Закончишь в канаве», – говорил он. Если бы в канаве. Меня расстреляют прямо здесь, у кремлёвской стены. Или увезут в Лефортово, где будут бить током по яйцам, пока я не признаюсь, что работаю на западную разведку. Галя будет давать интервью по телевизору и говорить, что всегда знала, что я выродок и русофоб. А пасынок наконец-то заберёт мой ноутбук себе.

***

Заиграла торжественная музыка. Хор мальчиков-зайчиков отпел своё. В зале хлопали. Аплодисменты были сытыми, тяжёлыми, как шлепки грязи по капоту мерседеса.

– Пошли, пошли! – зашипел режиссёр.

Народ выгнали на сцену. Мужики в косоворотках, бабы в платках. Они выстроились полукругом. В центр сцены выкатили инвалидное кресло со слепой бабкой в чёрных очках.

Свет в зале погас. На сцену упал белый луч прожектора, высветив сгорбленную фигуру Ванги.

В зале повисла мёртвая тишина. Я стоял за кулисами, вцепившись в пыльную портьеру, и смотрел на это безумие. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, сейчас сломает рёбра.

Действующие лица и исполнители были на своих местах.

Мужик в косоворотке, тот самый, что ковырял в носу, сделал шаг вперёд и громко, с наигранным энтузиазмом театрального утренника, закричал в микрофон:

– Смотрите, смотрите! Ванга, баба Ванга, Ванга, бабушка приехала…

Хор на заднем плане нестройно загудел, изображая волнение.

Старуха в кресле медленно подняла голову. Её слепые глаза, скрытые за чёрными стёклами, казалось, смотрели прямо в правительственную ложу. Она подняла сухую, узловатую руку. В пальцах у неё был зажат микрофон.

– Помните, – проскрипела она старческим, дребезжащим голосом. Эхо разнесло её слова по огромному, отделанному золотом и мрамором залу. – Помните, я предсказывала, что придёт в Россию править Владимир и станет Россия великой, воспрянет и будет править миром?

В зале стояла благоговейная тишина. Я физически ощущал, как чиновники в первых рядах выпятили груди. Они ждали этого. Они обожали такие вещи. Пророчества, мистика, богоизбранность. Всё это ложилось на их души бальзамом. Я даже увидел, как где-то блеснула слеза на щеке толстого генерала.

Хор, он же Народ, сделал синхронный шаг вперёд и грянул:

– Помним, помним, конечно помним…

Я закрыл глаза. Сейчас. Сейчас это случится. Я начал мысленно молиться. «Господи, сделай так, чтобы у неё отключился микрофон. Господи, пусти молнию в этот Дворец. Пусть начнётся пожар. Пусть я умру от инфаркта прямо сейчас, как папаша».

Но Бог, как обычно, снисходительно улыбнулся и промолчал. Это я видел отчётливо.

Старуха в инвалидном кресле выдержала идеальную МХАТовскую паузу. На секунду мне даже показалось, что она не просто сумасшедшая бабка из-под Рязани, а великая актриса. Она подалась вперёд к микрофону. И сказала. Громко. Чётко. С удивительной, кристальной дикцией.

– Так я вас на***ла!

Это слово, отразившись от стен Кремлёвского Дворца, усиленное десятками киловатт лучшей в стране звуковой аппаратуры, ударило по залу, как кумулятивный снаряд.

«На***ла… бала… ала… ла…» – прокатилось эхо под потолком.

И наступило то, что в ремарке моей пьесы значилось как:

«Народ безмолвствует…»

Только безмолвствовал не хор на сцене. Безмолвствовал зал.

Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. Казалось, остановилось время. Остановилось дыхание шести тысяч человек. Я открыл глаза и посмотрел в зал.

Никто не шевелился. Люди сидели с открытыми ртами. Какой-то депутат в первом ряду застыл с поднятой рукой, собираясь поправить галстук. Лица чиновников побледнели, сливаясь с их белыми рубашками.

Это длилось секунду, две, пять. Десять.

Я стоял за кулисами и ждал. Ждал крика «Охрана!», ждал выстрела, ждал, что сейчас на сцену выскочат люди с автоматами. Эдуард Аркадьевич рядом со мной издал звук, похожий на писк раздавленной мыши, схватился за сердце и медленно осел на пол, пуская изо рта пузыри.

Тишина давила на барабанные перепонки.

Старуха на сцене сидела неподвижно. Хор замер, не зная, что делать дальше. По сценарию на этом пьеса заканчивалась.

Занавес не опускался. Осветитель, видимо, тоже упал в обморок.

Я вдруг почувствовал странное, нездоровое спокойствие. Как будто мне поставили смертельный диагноз, и больше не нужно было переживать из-за квартплаты, Галькиных криков и дырявых ботинок. Всё кончено. Я написал лучшую пьесу в своей жизни. Она была поставлена в лучшем зале страны. Идите в жопу.

Я сунул руки в карманы и стал ждать финала.

И тут где-то в центре зала, в самой престижной ложе, кто-то кашлянул. Потом раздался сухой, одинокий хлопок.

Один человек медленно и размеренно зааплодировал.

Я не видел его лица. Свет слепил глаза. Но хлопки были громкими. Уверенными.

И внезапно зал прорвало.

Как по команде, сначала первые ряды, затем вторые, а потом и все шесть тысяч человек вскочили на ноги. Грянули овации. Такие бурные, словно Гагарин снова полетел в космос. Чиновники кричали «Браво!». Депутаты утирали пот со лбов платками и аплодировали так, что отбивали ладони. Генералы ревели от восторга.

Они не поняли. Или поняли всё совершенно иначе.

Может быть, они решили, что это такая глубокая метафора. Что Ванга символизирует коварный Запад, который столетиями пытался обмануть Россию, но великий Народ не поддался. А может, они решили, что это смелая, постмодернистская деконструкция вражеских нарративов, одобренная на самом верху. Если кто-то хлопает первым, значит, так надо. Никто не хотел оказаться тем, кто не понял замысел Вождя.

Они хлопали и хлопали.

Крики «Браво!» оглушали. На сцену полетели цветы. Слепая бабка сидела в своём кресле и скалила беззубый рот. Хор кланялся.

Ко мне подскочил побледневший человек с рацией, перешагнул через лежащего в коме Эдуарда Аркадьевича и схватил меня за плечи.

– Гениально! – заорал он мне в ухо сквозь шум оваций. – Гениально! Это новый театр! Это прорыв! Вас зовёт министр! Идите на поклон!

Меня вытолкнули на сцену.

Я стоял в луче прожектора, жмурясь от яркого света. Рядом сидела Ванга, позади переминался Народ. Зал ревел. Шесть тысяч человек в дорогих костюмах и платьях аплодировали мне, охраннику со склада автозапчастей, мужу кассирши Гали, человеку в вонючем костюме и с дыркой на ботинке.

Я смотрел на эту беснующуюся толпу элиты. Смотрел, как они радуются тому, что их назвали тем словом, которого они заслуживали. И мне даже не хотелось смеяться. Внутри было пусто и холодно.

Я поднял руку, поправил микрофон на стойке рядом со старухой и сказал в зал:

– Дайте сигарету.

Зал засмеялся. Одобрительно, с пониманием. Очередная гениальная реприза. Очередная метафора. Творец из народа просит закурить. Как это тонко! Как это по-нашему!

Аплодисменты вспыхнули с новой силой. Занавес начал медленно закрываться.

***

Ночью я сидел на кухне в своей хрущёвке.

Галя спала в комнате, похрапывая, как старый дизельный двигатель. Пасынок рубился в приставку, убивая виртуальных монстров.

Передо мной на столе стояла бутылка дешёвой водки и кусок сыра. В углу работал телевизор с выключенным звуком. По новостям показывали репортаж с инаугурации и праздничного концерта. Ведущий, активно жестикулируя, что-то рассказывал о «новом слове в патриотическом искусстве» и «глубинной связи народа с мистическими корнями». Мою фамилию упомянули дважды.

Я налил себе полстакана водки, выпил и зажевал сыром. Сыр был пластиковый, безвкусный.

Жизнь не изменилась. Да, у меня теперь было двести тысяч рублей. Я куплю Гале холодильник. А может, плюну на всё, соберу вещи и уеду в деревню, куплю там развалюху и буду пить, пока не сдохну.

Они там, в Кремле, аплодировали. Они хлопали мне. А я хлопал их. Мы все оказались в одной большой пьесе, где нет ни смысла, ни финала. Только слепая бабка, которая говорит правду, и народ, который безмолвствует, а потом аплодирует собственной глупости.

Я посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.

Встал, подошёл к раковине и помочился прямо туда. Галя всё равно утром будет орать, что я не убрал за собой лоток кота, которого у нас даже не было.

Потом я вернулся к столу, открыл свой старый ноутбук и создал новый документ. Назвал его: «Дед Мороз повесился».

Может быть, отправлю на новогодний конкурс в мэрию. Глядишь, и там оценят. Искусство ведь должно провоцировать.

Я вздохнул, почесал яйца и начал печатать. Спешить было некуда. Впереди была целая ночь, а весна так и не думала наступать. Всё как в моей жизни. Никакого тепла, никакого цветения. Одно только горе. И плач по несбывшимся надеждам.