Притчи о сантехнике И. Н. Сеняеве

  Сеняев и фотография дождя
Иван Никитович возвращался домой поздно, после вызова в старый дом на окраине. В подвале там лопнула труба, и вода шла по кирпичу черными струями, как будто сам дом давно сгнил изнутри и теперь тихо вытекал наружу. Работу он сделал, вентиль перекрыл, старухе на первом этаже велел подставить тазик до утра, а сам вышел во двор покурить.

Шел дождь. Не сильный, но упорный, холодный, из тех, что не шумят, а постепенно завладевают всем: крышами, асфальтом, воротниками, мыслями. Во дворе под желтым фонарем стояла молодая пара. Девушка подняла лицо к небу и засмеялась. Парень смотрел на нее так, будто впервые в жизни увидел что-то настоящее. Но через секунду он вытащил телефон и стал снимать.

Он снимал, как она смеется. Как подставляет ладони под дождь. Как оборачивается. Как говорит ему что-то, чего не слышно. Потом они вместе стали смотреть в экран — проверять, хорошо ли получилось. Девушка уже не смеялась так, как прежде. Она поправляла волосы. Он просил ее повторить. Дождь все шел.

Сеняев докурил и не ушел. Стоял под козырьком и смотрел. Потом парень убрал телефон, но момент уже кончился. Они еще постояли, как люди, опоздавшие на собственную встречу. Потом пошли к арке — каждый чуть медленнее, чем должен был.

Дома Сеняев долго сидел на кухне, не включая свет. На подоконнике ржавела старая разводная ключовка, в трубах за стеной вздрагивала вода. Он думал о том, что человек больше не умеет просто быть там, где он есть. Ему мало дождя — ему нужен след дождя. Мало любви — нужно доказательство любви. Мало счастья — нужна улика, что счастье имело место.

Но всякая улика появляется после события. И чем усерднее человек собирает следы своей жизни, тем очевиднее становится, что живет он потом, по остаткам, по отпечаткам, по мертвому веществу памяти. Как следователь, который никогда не застает преступление, а только ходит по остывшим комнатам.

Наутро, открыв кран, Сеняев сказал сам себе:

Человек не хочет жить зря. И потому проживает все так, словно это уже потеряно


  Сеняев и зимние ботинки
Однажды в декабре Иван Никитович решил купить ботинки. Старые прохудились: в левом текло, правый держался только на злости и нитке. После смены он зашел в торговый центр — огромный, теплый, сияющий, как храм, построенный людьми, которые давно забыли, кому молятся.

Он походил между рядами, взял одну пару, другую, третью. В одних была хорошая подошва, но плохой мех. У других мех был добротный, но кожа показалась ненадежной. Третьи выглядели честно, но продавались со скидкой, а скидки Сеняев не любил: он считал, что всякая скидка есть чужая спешка, за которую потом заплатишь своим холодом.

Он присел на банкетку и стал смотреть по сторонам. Люди выбирали с выражением такой муки, словно решали не вопрос обуви, а вопрос спасения. Молодой человек в очках читал отзывы. Женщина у зеркала спрашивала мужа, не слишком ли грубо смотрится нос. Подросток вертел коробку, будто в ней лежала не вещь, а возможная версия его будущего.

Сеняев вышел, не купив ничего. Дома сел за стол и тоже полез читать про ботинки. Через час он уже знал, какие подошвы стираются быстрее, какой мех скатывается, какие бренды переклеивают ярлыки, какие отзывы пишут за деньги. Через два часа он понял, что выбрать честно невозможно: для этого надо знать слишком многое. Через три часа он снял очки, потер переносицу и увидел страшную вещь: чем больше он узнавал, тем меньше оставалось у него права на решение.

Потому что решение требует конечности, а знание расползается. Всякая вещь соединена с тысячей обстоятельств: фабрикой, обманом, удачей, чужим мнением, погодой будущей зимы, усталостью продавца, формой твоей ноги, которой ты сам толком не знаешь. И если ждать выбора, оправданного до конца, то останешься босым не по бедности, а по избыточной осторожности.

На следующий день Сеняев пришел в мастерскую в старых ботинках. К обеду носок промок. К вечеру он стоял в подвале по щиколотку в ледяной воде и чувствовал, как холод медленно поднимается к костям.

Тогда он усмехнулся и подумал:

Человек хочет выбрать свое так безошибочно, что в конце концов выбирает страдание, потому что оно хотя бы уже наступило

А вечером все-таки купил первую попавшуюся пару, самую простую, без всякой судьбы. И когда шел домой, понял еще одно:

Иногда выбор становится настоящим только потому, что ты уже заплатил за него своими ногами


  Сеняев и список на холодильнике
У Ивана Никитовича на холодильнике много лет висел листок, приколотый магнитом в виде рыбы. На листке было написано крупно, неровно:

С понедельника начать жить правильно

Ниже шли пункты. Раньше вставать. Меньше пить. Делать зарядку. Не злиться. Читать умное. Не есть на ночь. Навести порядок в кладовке. Разобрать старые бумаги. Позвонить сестре. Проверить сердце. Начать новую тетрадь. Подумать о главном.

Листок висел давно. Пункты иногда менялись, но заголовок оставался. С понедельника.

Каждое утро Сеняев видел его, ставя чайник. Иногда усмехался, иногда отворачивался, иногда действительно начинал что-то из списка. День держался, потом ломался. То аварийный вызов, то усталость, то вечер, то пустая бутылка, то просто такое ощущение, будто внутри человека есть какая-то ржа, из-за которой никакая новая жизнь не запускается с первого поворота.

Однажды зимой, разбирая ящик, он нашел старый блокнот. Там были записи десятилетней давности. И почти везде одно и то же: собраться, взяться за ум, перестать расползаться, стать лучше, начать по-настоящему. Он перелистывал страницы и чувствовал не стыд, а что-то хуже — медленное, вязкое узнавание. Все эти годы он не столько жил, сколько готовился жить. Как будто где-то впереди существует чистая, вымытая, неошибочная версия его самого, которая однажды выйдет на свет и начнет наконец делать все как надо.

Но чем дольше он смотрел на эти записи, тем яснее понимал: того человека не будет. Не потому, что он слаб. И не потому, что мир мешает. А потому, что сам замысел ложен. Человек никогда не приходит к жизни в готовом виде. Он тащит в нее свою усталость, неряшливость, недоразумения, старые обиды, несбывшиеся обещания, дырявые ботинки, лишний вес, поздние прозрения и все то, что хотел бы сначала исправить.

И если ждать, когда внутренняя мастерская завершит работу, то умрешь среди инструментов, так и не открыв дверь наружу.

Сеняев снял листок с холодильника, долго держал в руках, потом не выбросил, а аккуратно сложил и убрал в карман. Ему вдруг стало жаль всех этих людей, которые обещают себе начать потом. Потом, когда наладятся нервы. Потом, когда исчезнет страх. Потом, когда они станут достойны собственной жизни.

Он налил себе чай, сел у окна и сказал в темноту:

Человек думает, что он черновик. А потом выясняется, что набело его никто переписывать не собирался