Глава Святая инквизиция из романа интеллект для ид

«Кто-нибудь объясните мне, почему мы боимся ведьм, а не тех, кто сжигал
их заживо»

В зале Высокого суда Святой Инквизиции царил полумрак. За длинным
столом из массивного дерева сидели двенадцать судей-инквизиторов – по
числу апостолов, сподвижников Христа. Хотя на обычном заседании
присутствовало не больше шести, включая Великого инквизитора,
руководящего процессом.
Люди в чёрных одеяниях – «охотники за ересью», как их называли в народе –
на своём веку повидали многих грешников и богохульников: богатых и
бедных, знатных и не очень... Но все отступники от веры вели себя
одинаково: категорически отрицали навязываемую вину. Но ровно до тех
пор, пока в дело не вступали «специалисты по допросам». И тогда
подозреваемый, мужчина или женщина, оказывался в кресле для пыток. Где
на ногу надевали так называемый «испанский сапог» – орудие для пыток, что
раздавливало кости ног или пальцы рук. Никто не мог выдержать
невероятной боли, а потому признавал себя хоть самим дьяволом! А заодно
оговаривал не только соседей, но и собственных детей – в преступлениях
против веры, что те никогда не совершали...

Но сегодня предстоял особый случай: официальному допросу подвергался не
простой житель, а известный художник Франсиско Гойя, имеющий много
влиятельных друзей и покровителей. И что бы его подвергнуть допросу с
пытками – следовало сначала получить достаточно серьёзные основания.
Таким основанием вполне могла стать картина «Маха обнажённая», что
наделала много шума и вызвала нешуточные волнения в узких кругах
ценителей живописи.

Нынешнее заседание выглядело довольно странным – прежде всего, потому,
что отсутствовал Великий инквизитор Франсиско Хавьер Миер-и-Кампильо.
Его кресло из чёрного дерева с резными подлокотниками, стоящее на особом
возвышении, сегодня пустовало. И тут, при желании, можно найти несколько
причин. Например, такую: приговор Гойе, несмотря на его известность, будет
особо суровым – художник может больше никогда не покинуть стен
инквизиции! Но этот же факт не присутствия высокого должностного лица
мог свидетельствовать и об обратном: чиновник, подотчётный в Испании
только королю, питает глубокую симпатию к художнику. А потому пытается
сохранить лицо перед единомышленниками. Так как приговор, в силу
высокого заступничества, ожидается оправдательным. А потому развеет в
пыль все доносы на испанского живописца, чьими картинами восхищается
даже сам король!
 
– Ваше полное имя Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес? 
– Да.
– Вы живописец? 
– Да, я живописец Его Величества.
– Вы находитесь перед высшим советом инквизиторов. И должны говорить
только правду, не стараясь скрыть истину. А наша задача состоит в том,
чтобы вынести справедливый вердикт перед лицом Господа нашего Иисуса
Христа во имя торжества веры. 
Говорил высокий худой монах, что как старший по возрасту вёл заседание.
– Мы будем задавать вопросы, а вы отвечать по существу задаваемых
вопросов. С необходимыми уточнениями и пояснениями личных мотивов.
Вы меня понимаете? – уточнил председательствующий.
– Да, – подтвердил художник. – Я по доброй воле пришёл сюда объяснить
все возникшие недоразумения. А также развеять все недопонимания, что
возникли вокруг моего имени в последнее время.
С края стола поднялся абсолютно лысый монах в мятой чёрной рясе.

– Вы Франсиско Гойя, автор вот этой картины, где изображена обнажённая
женщина? – И он указал худым пальцем на стоящее посреди залы на треноге
полотно.
– Да, я действительно являюсь автором данной работы. И считаю, что она
вполне удалась... Не правда ли? 

Но задающий вопросы лысый монах в чёрном одеянии, что единственный из
присутствующих вёл допрос стоя, не оценил шуточный тон художника. Он
продолжал монотонным голосом задавать вопросы, как того требовала
процедура.
– Вы писали картину на заказ? 
– Да, – с готовностью подтвердил художник.
Стало заметно, что он начал немного волноваться – молчаливые холодные
лица присутствующих в полумраке выглядели как ледяные каменные глыбы,
не суля ничего хорошего.
– И кто же был заказчиком полотна? 
– Премьер-министр его Величества, господин Мануэль Годоя.

Задающий вопросы монах в чёрном обернулся к молчаливым собратьям и
что-то тихо сказал на латыни. Секретарь, сидевший в углу тёмной залы за
отдельным столом, низко опустил голову к самому листу и усердно
заскрипел пером, записывая показания художника.
– Итак, теперь ответьте высокому суду: кто вам позировал?
В зале повисла зловещая тишина. На лбу художника у правой брови
выступили капельки пота.
– Можете не спешить и внимательно обдумать ответ. Нам нужна только
правда! – Голос задающего вопросы был всё также холоден и
беспристрастен. Но что-то пугающее появилось в его тембре – так бывает,
когда шипит змея, перед тем, как произвести бросок и выплеснуть яд в тело
жертвы.

Художник не отвечал. Молчали и судьи-инквизиторы – нависшая тишина
становилась невыносимой. От ответа художника зависела жизнь женщины,
что задорно смотрела с полотна, выставляя напоказ зрителям обнажённое
тело, не стыдясь его ни капли. 
Гойя отвёл взгляд от картины. И тут сквозь полумрак он увидел взгляды,
полные ненависти и жажды крови. Алчные взоры шакалов, что сквозь
полумрак смотрят в ожидании, готовясь порвать на куски очередную
жертву… 
Одно слово, что художник сейчас может произнести – мгновенно закончит
сразу всё. И только краткий миг отделяет их от него: если он произнесёт то,
что так ждут «судьи» – такие с виду спокойные и молчаливые охотники за
ересью вопьются в самое горло, разрывая тело на части и жадно лакая
кровь…
Но главное, что самое «сладкое» настанет для них потом, когда после его
признаний перед ними окажутся беззащитными те женщины, с кого он
рисовал обнажённые образы.
И даже не важно, кого именно он назовёт – Пипету, любовницу Мануэля
Годоя (что, несмотря на высокий статус, как истинный мачо отдаст без
колебаний жизнь за любимую женщину!). Или графиню Марию Альбу, у
кого инквизиция тут же радостно отнимет в свою пользу огромные владения
и капиталы.
И тут Гойя понял, что дело не в его картине! И даже не в нём самом... Просто
те чёрные силы, традиционно скрытые от глаз, разыграли столь хитроумную
партию, чтобы одним ударом покончить с либеральным премьер-министром,
выступающим за упразднение всевластия инквизиции. А заодно и
поживиться имуществом богатой наследницы рода Альбы.
Гойя и его картина являлись только предлогом, чтобы осуществить куда
более коварные планы. На пути их стоял лишь король, что мог дать
высочайшее позволение на расправу только имея серьёзные основания!

Такие, где главными станут – обвинения в ереси против
католической церкви. А то и в службе самому Сатане – тут уж как удастся
дело повернуть! Картина с обнажённой красавицей становилась ключом к
началу далеко идущей комбинации против друзей и покровителей
художника.

– Я использовал в качестве натурщицы для написания картины простую
девушку, – медленно произнёс художник.
– Как понимать: простую девушку? – возмутились присутствующие
инквизиторы. – Назовите её имя! 
– Хм... Даже не знаю, кто она и откуда. Мне, как живописцу, было интересно
её обнажённое тело, а не имя, – с деланным равнодушием пожал плечами
художник.
– Как не знаете?! – соскочив с места, прокричал худой монах, начинавший
допрос художника.
– Мне довелось встретить свою будущую натурщицу в дешёвом трактире, –
начал объяснения художник, стараясь не выдать волнения в голосе. – И за
пять песет она согласилась мне попозировать голой. Я сделал работу,
расплатился – и она ушла. Уверен, я далеко не первый, кто заплатил за
возможность увидеть её обнажённой! И думаю, что мои действия в
отношении неё были куда более целомудренными, чем у других, кто ей
платил... Видит бог, меня нельзя упрекнуть, что я совратил её на греховный
путь!
– Вы нас обманываете?! – Худого монаха буквально трясло. На его глазах
рушилась грандиозная комбинация допроса, рвались все сети, что братья-
инквизиторы долгое время плели вокруг имени этого марателя холстов. Уже
всё было готово: стоило невероятных усилий притащить живописца в суд на
допрос, чтобы в результате – получить подобное фиаско! 

Инквизиторы, отбросив в сторону все приличия, начали активно
перешёптываться, уже не обращая на мирно стоящего перед ними
художника.
– Сапог, использовать сапог! – слышал отдельные фразы Гойя и холодный
пот всё сильней сковывал его тело. Он был наслышан о методах получения
святой инквизицией признаний от обвиняемых.  
Но через минуту шум утих, инквизиторы расселись по местам.
– Франсиско Гойя, спрашиваю вас ещё раз! – в голосе монаха зазвучали
угрозы. – Назовите имя женщины, с кого вы рисовали обнажённую натуру!
Скажите правду и не заставляйте нас использовать особые методы дознания!
В зале наступила зловещая тишина.   
Гойя почувствовал, как его ноги подкашиваются. И ещё мгновенье – он
просто рухнул на каменный пол. Страх сковал горло: художник понимал, что
через мгновенье из всех чёрных углов выскочат такие же мерзкие лысые
люди в рясах. И, схватив его за руки и ноги, потащат в глубокие
холодные подвалы, где человеческие крики могут услышать только серые
крысы. Да ещё такие же несчастные, закованные в железные кандалы и
приковали цепями к серым стенам камер.

«А, может, сказать правду? Что на начальном этапе работы с натурой
выступала Пипета. А завершал работу уже с обнажённой Марией
Альбой?  Может, отстанут от меня? Я-то им зачем? А указанные мною
женщины имеют столь влиятельных покровителей, что как-нибудь сумеют
отбиться от этих хищников?» – пронеслись в голове слабовольные мысли.
Художник закрыл глаза и представил, что кровожадные звери в рясах,
лишённые милосердия и жалости, сделают с женщинами, красотой которых
он так восхищался. А картину просто сожгут на костре, так как злобные
естества инквизиторов заточены только на звериную жестокость. У них при
мысли, что можно растоптать и надругаться над прекрасным женским телом
– текут слюни, а от копчика вырастают бесовские хвосты.  

Гойя пристально посмотрел на свои пальцы, коими столько лет держал
кисти. Они верой и правдой служили ему и высокому искусству. Он вдруг
поёжился, представляя, что фаланги пальцев раздавят – и они больше
никогда не смогут создать на холсте ни единого образа.
Он мысленно попрощался с ними – а заодно и со всем тем, что его связывало
с окружающим его миром. Но решил идти до конца. а дальше – как уж
повезёт...
Гойя набрал побольше воздуха в лёгкие...
– Я не знаю имени той, с кого писал картину, – неуверенно произнёс
живописец.
– Мы не слышим, произнесите так, чтобы слышали все! – потребовал худой
монах в чёрном.
– Я свидетельствую именем Иисуса Христа, что не знаю имени и места
пребывания той женщины, с кого написал художественное полотно под
названием «Маха обнажённая»! – уже более решительным голосом громко
отчеканил художник.

И снова наступила полная тишина. Живописец явно зашёл «с козырей»:
свидетельствование именем Иисуса! Теперь оставалось или объявить его
клятвопреступником и кощунником – но для столь сурового вердикта
требовались «железные» доказательства, коих не имелось! Или просто
смириться с неизбежным поражением и отпустить подозреваемого
восвояси...

– Франсиско Гойя, вам сейчас предстоит покинуть высокое собрание и ждать
наше решение в другом помещении! – хмуро провозгласил худой монах.
К художнику подошли два стражника и увели его в боковую комнату, что
соседствовала с большой залой.

За ним с грохотом закрылась массивная железная дверь... Свет проникал в
каморку только через маленькое окно у потолка. А где-то там шумела улица,
раздавались человеческие голоса. Но сюда лишь долетали запахи жареных
каштанов.
Гойя сел на каменный пол, так как в помещении не находилось никакой
мебели, положив голову на колени. Неожиданно он услышал шорох в углу –
когда поднял голову, то увидел, как из щели в углу вылезла серая жирная
крыса. Понюхала воздух, шевеля усами, а затем, переступая с одной лапы на
другую, ничего не боясь подошла к сидящему на полу человеку и тщательно
обнюхала его. После чего – видимо, поняв, что ничего съедобного у
очередного гостя нет – всё также неспешно развернулась и скрылась в
расщелине, откуда и вылезла.  
...Сколько длилось совещание инквизиторов Гойя уже помнил плохо, очень
смутно воспринимая всё происходящее.
Но вот железная дверь скрипнула, стражники проводили художника в зал,
где уже появился запах затхлости от долго присутствия немытых
человеческих тел.
Всё так же на художника сквозь дымку смотрели глаза
двенадцати стриженых монахов в чёрных одеяниях. Всё также пустовало
кресло Великого инквизитора. И только писец, дописав документ, поднялся и
прихрамывая подошёл к председательствующему худому монаху. А затем с
почтением положил перед ним бумагу.

– Вы больше ничего нет хотите сказать высокому совету? – обратился
председательствующий к художнику.
– Нет, я сообщил всё, что мне известно! – пожал плечами Гойя.
– Тогда я зачитаю наш вердикт!
И он начал читать длинный документ, что пересказывал вопросы и ответы –
всё то что происходило в полутёмной зале последние мучительные часы.

– Решение высшего совета инквизиторов принято единогласно. Живописец
Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес не виновен в ереси и дискредитации
веры и церкви нашей Иисуса Христа... Так же к нашему решению
прилагаются ходатайства поручительств за художника, что получила высокая
комиссия от уважаемых особ. Всё это вместе позволяет мне от имени всех
членов инквизиторского совета объявить вам, Франсиско Гойя, что вы
оправданы. И с данного момента – свободны!..

*
Уже стоя на улице он посмотрел в небо – туда, куда убегали шпили собора,
где плыли пепельные облака. Ему мучительно захотелось выпить, чтобы
стряхнуть с себя весь тот липкий страх, что он пережил длиною в
целую жизнь. Но великий живописец ещё не знал, что отныне больше
никогда его не покинет холодящий душу страх.
И всю оставшуюся жизнь он будет помнить слова худого монаха в чёрном.
– Художник Франсиско Гойя, когда берёте в руки кисть – всегда помните о
нас! Инквизиция всегда рядом!

...Нет, они не сломали его, но щедро посеяли в душе семена страха. Убить в
нём художника – было не в их власти. Так как в Гойе находился дар от
самого Господа Бога!18+