Глава 3. Запах сырости и гардений. Готический рома

Она не заперла дверь.

Эвелин простояла в лунном свете еще несколько минут, сжимая магнолию так сильно, что лепестки помялись и начали темнеть по краям. Потом положила цветок на стол, рядом с его братом-близнецом, и медленно пошла к выходу.

Синклер исчез в темноте коридора.

Она вернулась в свою комнату, села на кровать и просидела так до рассвета — не двигаясь, не моргая, слушая, как дом вздыхает и стонет. Где-то за стеной скреблась мышь. Или не мышь.

Утром Эвелин спустилась вниз.

Кухарка Мириам оказалась невысокой полной женщиной с кожей цвета крепкого чая и руками, которые помнили любую работу на этой плантации. Она стояла у плиты в огромной, почти пустой кухне и помешивала что-то в чугунном котле. Запах жареного бекона и кофе смешивался с сыростью, которая, казалось, пропитала каждый камень этого дома.

— Мисс Эвелин, — Мириам обернулась и, не спрашивая разрешения, покачала головой. — Вы не спали. Глаза красные.

— Не спала.

— Я сварю вам покрепче. — Женщина поставила перед ней чашку с дымящимся черным кофе. — Сахар? Молоко?

— Нет.

Мириам кивнула, будто только этого и ждала.

Эвелин сделала глоток. Горько. Хорошо.

— Мириам, — спросила она, не поднимая глаз, — вы помните мою мать?

Ложка звякнула о край котла. Мириам замерла — всего на секунду, но Эвелин заметила. Потом женщина снова начала мешать, только теперь медленнее, осторожнее.

— Все в округе помнят Лилиан Блэквуд, мисс.

— Это не ответ.

Мириам помолчала. Шкворчал бекон. За окном кричала какая-то птица — надрывисто, неприятно.

— Ваша мать была… — она подбирала слова, как если бы они могли порезать ей губы, — …не такой, как другие женщины на Юге.

— В каком смысле?

— Она не боялась. — Мириам выключила плиту и повернулась к Эвелин. В её глазах блеснуло что-то, очень похожее на боль. — Здесь, на болотах, все чего-то боятся. Боятся бедности. Боятся слухов. Боятся того, что вода выйдет из берегов и затопит их хлопок. Но Лилиан… она смотрела страху в лицо. И улыбалась.

Эвелин сжала чашку.

— А мой отец?

Мириам отвела взгляд.

— Ваш отец, мисс, был человеком, который не умел проигрывать. А Лилиан… Лилиан была проигрышем, который он никогда не мог принять.

— Что это значит?

Но Мириам уже отвернулась к плите. Спина её стала прямой и жесткой, как чугун.

— Завтрак будет через полчаса, мисс Эвелин. Передайте мистеру Синклеру, если увидите.

Эвелин не стала настаивать. Она допила кофе — горький, черный, настоящий — и вышла из кухни.

Она нашла Синклера в саду.

Точнее, он нашел её сам.

Эвелин вышла на заднюю веранду, где когда-то мать пила чай с азалиями в горшках. Азалии давно засохли. Горшки разбились. Вместо них по углам веранды висела паутина, и чья-то забытая шляпа лежала на перилах — истлевшая, когда-то белая, а теперь серая, как пепел.

— Вам не спалось, — раздался голос сбоку.

Синклер сидел в кресле-качалке, которое она не заметила. В одной руке — чашка кофе, в другой — сигара. Дым тянулся вверх и таял в утреннем свете.

— А вам? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я вообще не сплю. — Он сказал это так буднично, будто речь шла о погоде. — Привычка с войны.

— Вы воевали?

— Достаточно, чтобы понять: люди убивают не ради чести или родины. Они убивают, потому что боятся.

Синклер поднялся и подошел к ней. Сегодня он был в белой рубашке с закатанными рукавами — впервые она видела его предплечья. Сильные. Загорелые. На левом — татуировка, старая, выцветшая, но она успела разглядеть: магнолия.

Такая же, как на гербе Блэквудов.

— Почему у вас магнолия? — спросила она прямо.

Синклер посмотрел на свою руку, будто забыл о татуировке. Потом усмехнулся — той же холодной, невеселой усмешкой.

— Потому что ваш отец был не единственным, кто имел право на этот цветок.

Он не пояснил. И Эвелин вдруг поняла, что он никогда ничего не объясняет просто так. Каждая его фраза — кусочек пазла, который она должна собрать сама.

— Вы сказали прошлой ночью, — она повернулась к нему лицом, — что моя мать была убита.

— Я сказал, что возможно.

— Вы в это верите?

Синклер смотрел на неё долго. В упор. Глаза у него были странные — серые, но сейчас, в утреннем свете, они казались почти прозрачными, как вода в болотном омуте.

— Я верю, — сказал он наконец, — что Лилиан Блэквуд не умела плавать. И что в ночь её смерти никто не слышал криков. Болото засасывает тихо, мисс Эвелин. Но если женщина борется — её слышно за милю.

— Мы жили в миле от болота.

— Именно.

Эвелин почувствовала, как по спине побежали мурашки, несмотря на жару.

— Зачем вы здесь? — спросила она тихо. — На самом деле. Не про управление и не про душеприказство.

— Вы задаете слишком много вопросов для того, кто только что вернулся, — сказал Синклер.

— А вы слишком много не отвечаете для того, кто считает себя душеприказчиком.

Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Теперь они стояли так близко, что Эвелин чувствовала запах его кожи — табак, кофе и что-то острое, почти опасное.

— Я здесь потому, — сказал он, наклоняясь к её уху, — что ваш отец попросил меня защитить вас. И я дал слово.

Его дыхание обожгло шею. Эвелин не отшатнулась. Не сдвинулась с места вообще — только сердце забилось где-то в горле, тяжело и больно.

— Защитить от кого? — выдохнула она.

— От того, кто убивает их.

— Их?

Синклер выпрямился. В его глазах мелькнуло что-то — усталость, или сожаление, или что-то третье, чего она не умела читать.

— Вы не были на похоронах отца, мисс Блэквуд. Так что вы не знаете, что его тело нашли не в постели. Его нашли в болоте. С магнолией во рту.

Земля ушла из-под ног.

Эвелин схватилась за перила веранды, но Синклер уже держал её за локоть — твердо, не грубо. Его пальцы обжигали даже через тонкую ткань платья.

— Простите, — сказал он тихо. — Я должен был сказать иначе.

— Нет. — Она помотала головой. — Нет, вы не должны были этого говорить вообще. Вы… вы лжете.

— Я никогда не лгу, мисс Блэквуд. Это слишком хлопотно.

Он отпустил её локоть, но не отошел. Смотрел, как она пытается взять себя в руки, как её дыхание сбивается, как на глаза наворачиваются слезы, но она не позволяет им упасть.

— Кто это сделал? — спросила Эвелин охрипшим голосом.

— Я не знаю. Но я узнаю.

— Почему вы так уверены?

Синклер сунул руки в карманы брюк и, чуть склонив голову, посмотрел на неё снизу вверх — странно, почти по-мальчишески, совсем не вязалось с его обычной холодной надменностью.

— Потому что я уже потерял одного человека, которого должен был защитить. — Голос его сел. — Я не потеряю второго.

Повисла тишина. Тягучая, как болотная смола.

Где-то далеко, в саду, упал цветок магнолии — тяжелый, влажный, глухой удар о землю.

Эвелин смотрела на Синклера и понимала: она не доверяет ему. Совсем. Но при этом — при этом ей хочется верить. Так сильно, что зубы сводит.

А это самое опасное чувство на Юге.

Верить тому, кто говорит правду, которую ты не хочешь слышать.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.