Коси, костлявый. Глава-портрет 5

Глава-портрет. Чума. Один день из жизни той, что нашла красоту в конце всего.

04:30. Пробуждение в сторожке

Чума просыпалась раньше всех в кооперативе. Не потому, что ей не спалось — сон у неё был крепкий, как объятия склепа. Просто именно в предрассветный час, когда туман ещё лежал на грядках, а солнце только намекало на своё существование где-то за горизонтом, свет был идеальным. Рассеянным. Мягким. Таким, какой она помнила по XIV веку, когда шла через Европу, и дым от погребальных костров смешивался с утренним туманом. Красивое было время. Страшное, но красивое.

Она встала с кровати (винтажный гроб на резных ножках, внутри — ортопедический матрас и подушка с вышивкой «СПИ СПОКОЙНО»). Потянулась, хрустнула позвонками (своими собственными, не как у Смерти — у Чумы было тело, и она за ним ухаживала). Надела чёрное платье, поправила кружева на рукавах, причесала волосы щёткой из конского волоса (конь был давно мёртв, но щётку Чума хранила как память).

На столике у кровати стоял портрет в рамке — старый, на котором Чума была запечатлена вместе с остальными Всадниками. Война там был в полный рост, с мечом и в доспехах, Голод — тощий и печальный, Смерть — с косой и в балахоне. Сама Чума сидела на коне, в вуали. «Корпоративный снимок, — усмехнулась она. — С тех пор Война вяжет носки, Голод ест тротуарную плитку, Смерть стрижёт газоны, а я... делаю фотосессии. Прогресс».

Она взяла фотоаппарат — старенький, но верный, с плёнкой, которую Чума проявляла сама в импровизированной лаборатории в подвале сторожки. Вышла на крыльцо и замерла. Утро ещё не наступило, но уже перестало быть ночью. На грядках бабки Зины блестела роса. Участок Петра Аркадьевича тонул в тумане, из которого торчала только верхушка самогонного аппарата — как маяк. Пахло укропом, сырой землёй и отдалённо — керосином (Голод опять что-то грыз в гараже).

Чума сделала первый кадр. Щёлк. «Туман и самогон». Это будет новая серия.



07:00. Завтрак с котом Гитлером

Кот Гитлер пришёл без приглашения. Он вообще всегда приходил без приглашения, но к Чуме — особенно часто. Она ему нравилась. Во-первых, она носила чёрное, как и он (в душе, где-то глубоко, кот Гитлер считал себя чёрным котом, просто с рыжим камуфляжем). Во-вторых, у неё всегда было что-то интересное — перья, ленточки, блестящие штуки, которые можно было гонять по полу. В-третьих, она не сюсюкала.

— Здравствуй, Гитлер, — сказала Чума, наливая себе кофе. — Будешь завтракать?

Кот посмотрел на неё взглядом, который говорил: «Я не завтракаю. Я принимаю подношения. Но сегодня, так и быть, можешь подать мне сметану».

Чума налила сметану в блюдечко с золотой каёмочкой (трофей из разграбленного замка, XIII век, хорошая вещь). Кот принялся есть, а Чума села напротив и начала записывать в блокнот идеи для новой фотосерии.

«Название: Тлен and the City. Концепция: красота разложения на дачном участке. Объекты: гниющие яблоки, ржавый гвоздь, забытая перчатка на заборе, Голод, жующий шифер. Смысл: всё проходит, но это не повод не есть шифер».

Кот Гитлер, доев сметану, запрыгнул на стол и посмотрел на блокнот. Его взгляд говорил: «Тлен — это хорошо. Но где моя персональная фотосессия?»

— Твоя будет завтра, — ответила Чума, не поднимая глаз. — В смокинге. На фоне компостной ямы. С названием «Величие перед лицом перегноя».

Кот удовлетворённо замурчал и ушёл, задрав хвост.



09:00. Утренняя съёмка. Бабка Зина и огурцы

Бабка Зина согласилась быть моделью. Не сразу: сначала она сказала, что у неё «прополка, и вообще, в прошлый раз ты меня сняла с таким светом, что я была похожа на ведьму из "Вия"». Но Чума умела уговаривать.

— Зинаида Петровна, — сказала она, поправляя объектив, — вы не ведьма. Вы — архетип. Вы — Мать-Земля. Вы — та, кто кормит. Вы — та, кто выращивает. Вы — та, кто бьёт Голода лейкой по голове, когда он лезет в малинник. Это мощный образ. Это нужно запечатлеть.

Бабка Зина зарделась. В душе она всегда знала, что она архетип.

— Ладно, — согласилась она, поправляя платок. — Только быстро. У меня через час полив.

Съёмка проходила на фоне огуречной гряды. Бабка Зина стояла с лейкой в одной руке и с корзиной огурцов в другой. Чума попросила её смотреть вдаль, как будто она видит не просто забор, а горизонт. Бабка Зина старалась. Получалось эпично.

— Отлично! — Чума сделала десять кадров. — Теперь — дубль с котом. Гитлер, иди сюда. Сядь у ног. Смотри в камеру. С выражением «я охраняю этот огород от зла, но зло ещё не знает, с кем связалось».

Кот сел. Посмотрел. Зло, сидевшее в кустах (это был Голод, доедавший остатки водосточной трубы), поёжилось.

— Шедевр, — прошептала Чума, опуская камеру. — Это будет обложка «Огорода и Апокалипсиса». Выпуск «Урожай».


11:00. Лаборатория. Проявка и философия

Подвал сторожки был переоборудован под фотолабораторию. Красный фонарь, ванночки с проявителем, закрепитель, пинцеты, прищепки, на верёвках сушились снимки. Пахло химией и вечностью. Чума любила этот запах — он напоминал ей чумные бараки, но без трагизма, только химия.

Она закрепила плёнку в бачке и начала проявку. Процесс был медитативным. Чума думала о том, как странно устроена жизнь. Когда-то она была Всадником Апокалипсиса, одной из четырёх. Её имя произносили с ужасом. Её прихода ждали, как ждут конца. А теперь она сушит снимки на прищепках, и самый страшный её проект называется «Тлен и огурцы».

Но было в этом что-то правильное. Что-то настоящее. Чума много думала о природе зла. В юности (условной юности — она родилась в момент первой эпидемии, так что юность у неё была бурная) она считала, что зло — это масштаб. Чем больше жертв, тем страшнее. Но потом, наблюдая за людьми, она поняла: зло — это не масштаб. Зло — это равнодушие. А добро — это внимание. Когда бабка Зина поливает огурцы — это добро. Когда Голод ест плитку и рассказывает о вкусе — это добро. Когда Смерть выстригает на кусте профиль Петра Аркадьевича — это добро. Потому что они вкладывают в это внимание. И она, Чума, когда снимает их на плёнку — тоже делает добро. Через внимание. Через красоту. Через искусство.

— Я превращаю тлен в искусство, — сказала она вслух, развешивая снимки. — Это моя песня. Это моя миссия. Это...

В дверь постучали. Вошёл Голод.

— У тебя есть что-нибудь поесть? — спросил он. — Я съел шифер, но он был не очень. Хочется десерта. Может, у тебя есть просроченный закрепитель? Он пахнет кислым. Это почти как конфета.

Чума протянула ему пустую катушку от плёнки. Голод откусил, пожевал и просиял:

— Пластик. С послевкусием химии. То, что надо. Спасибо. Ты лучший Всадник.

— Я знаю, — кивнула Чума. — Иди. У меня творческий процесс.



14:00. Интервью для YouTube-канала

Бабка Зина настояла, чтобы Чума дала интервью для канала «Зина. Огород. Апокалипсис». Тема выпуска: «Чума: взгляд изнутри. Как перестать бояться и полюбить конец всего».

Съёмки проходили в сторожке. Фоном служила галерея снимков: Голод, жующий гвоздь; Война в фартуке, мешающий борщ; Смерть с газонокосилкой на фоне заката; кот Гитлер в смокинге, смотрящий на зрителя с выражением «вы все умрёте, но я останусь».

Бабка Зина держала камеру (Чума настроила свет и ракурс, бабка Зина только нажимала кнопку). Вопросы были заготовлены заранее:

— Чума, почему ты больше не насылаешь эпидемии?

— Потому что у людей это получается лучше, — честно ответила Чума. — Я смотрела новости. Они сами справляются. Моя помощь не требуется. Я на заслуженном отдыхе.

— Ты скучаешь по старым временам?

— Иногда. Но в старых временах не было аналоговой фотоплёнки. И кота Гитлера. И блинчиков Петра Аркадьевича. Так что новые времена лучше.

— Что ты думаешь о смерти?

— Смерть — мой коллега. Мы давно работаем вместе. Но сейчас у него кризис жанра: он косит траву и говорит, что это метафора. Я его понимаю. Мы все ищем свои метафоры. Война вяжет, Голод ест, я фотографирую. Каждый справляется с вечностью как может.

— Что бы ты сказала людям, которые боятся конца света?

— Конец света — это не когда всё заканчивается. Конец света — это когда заканчивается внимание. Пока вы смотрите на огурцы, пока вы кормите кота, пока вы проявляете плёнку при красном свете — свет не закончится. Запомните это.

Бабка Зина выключила камеру и вытерла слезу.

— Это было... сильно. Я поставлю этот выпуск в воскресенье. Сразу после проповеди участкового Сидорова о правилах парковки.



18:00. Вечерний чай с Петром Аркадьевичем

Пётр Аркадьевич и Чума иногда устраивали чаепития на веранде его дома. Это была традиция: он заваривал чай на травах (мята, мелисса, зверобой, чуть-чуть самогона «для аромата»), Чума приносила снимки, и они разговаривали о жизни.

— Я сегодня поняла странную вещь, — сказала Чума, помешивая чай ложечкой. — Раньше я думала, что я — голос конца. Я напоминала людям о смерти. А теперь я напоминаю им о красоте. Это как будто... я перешла на другую сторону.

Пётр Аркадьевич кивнул.

— Это возрастное, — сказал он. — Я тоже раньше думал, что я просто мужик с Урала. А теперь я — отец Войны, наставник Смерти и дед для всего кооператива. Смена амплуа. Бывает.

— И тебе не страшно?

— Чего бояться-то? — Пётр Аркадьевич пожал плечами. — Я Смерть видел. Он у меня на участке траву косит и самогон пьёт. Не такой уж он и страшный. Особенно в оранжевом жилете.

Чума улыбнулась. Смерть в оранжевом жилете действительно был аргументом против любого страха.

— Знаешь, — она достала из сумки свежий снимок, — я хочу тебе подарить это. Сняла сегодня утром. Называется «Туман и самогон».

На снимке был участок Петра Аркадьевича в предрассветной дымке. Самогонный аппарат, похожий на маяк. И тонкая полоска пара над перегонным кубом — как дыхание спящего дракона.

Пётр Аркадьевич долго смотрел на снимок. Потом снял очки и протёр глаза.

— Это... красиво, — сказал он тихо. — У меня самогон — и тот красивый. Ты гений, Чума.

— Я знаю, — она допила чай. — Но спасибо, что заметил.



22:00. Ночная съёмка. Луна и вечность

Ночью, когда кооператив засыпал, Чума брала штатив и уходила в поле за водонапорной башней. Там, вдали от фонарей, небо открывалось во всей своей бесконечности. Луна висела над горизонтом, звёзды сыпались, как сахар на чёрный бархат.

Чума устанавливала камеру, наводила фокус и делала длинную выдержку. Кадр за кадром. Звёздные треки. Млечный Путь. Луна в разных фазах. Она называла эту серию «Вечность». Без иронии. Просто — вечность.

Иногда к ней присоединялся Смерть. Он не спал по ночам (ему вообще не нужен был сон, но он подражал людям из вежливости). Он садился рядом на траву, ставил рядом газонокосилку, и они молча смотрели на звёзды.

— Как думаешь, — спросила однажды Чума, — там, на других планетах, есть те, кто нас ждёт?

Смерть задумался. Его челюсть клацнула — это был его способ пожимать плечами.

— Если и есть, — ответил он, — я до них ещё не добрался. У меня район только этот. И Луна, если Трамп не обманет.

— Луна — это красиво, — сказала Чума, делая очередной кадр. — Луна — это тлен, до которого мы пока не дотянулись. Но когда дотянемся — я сниму это первой.

— А я подстригу, — добавил Смерть. — Если там есть что стричь.

Они замолчали. Ночь дышала. Где-то далеко завыл Голод — он опять пытался съесть спутниковую тарелку, но тарелка сопротивлялась. Чума улыбнулась.

Если это и был конец всего, то он был тёплым, пах укропом и проявлялся при красном свете в подвале старой сторожки.

И это было прекрасно.



ЭПИЛОГ ГЛАВЫ (ЗАПИСЬ В БЛОКНОТЕ ЧУМЫ, НАЙДЕННАЯ БАБКОЙ ЗИНОЙ УТРОМ)

«Сегодня был хороший день. Я сняла:
- туман и самогон (серия «Тлен и самогон», будет продолжение),
- бабку Зину с огурцами (архетип Матери-Земли, великолепно),
- кота Гитлера в смокинге (компостная яма как метафора бренности, кот не оценил, но позировал),
- ночное небо (серия «Вечность», выдержка 30 секунд, Луна получилась особенно томной).

Также я:
- покормила Голода катушкой от плёнки (он счастлив, я тоже),
- дала интервью для канала «Огород. Апокалипсис» (Зина всплакнула, это успех),
- выпила чаю с Петром Аркадьевичем (подарила ему снимок, он растрогался),
- осознала, что я больше не Всадник Апокалипсиса, а летописец дачного рая.

Это странно. Это неожиданно. Но это правильно.

P.S. Завтра — съёмка Смерти с газонокосилкой на фоне заката. Название: «Жнец и Солнце». Будет эпично.

P.P.S. Голод, если ты читаешь это — проявитель не еда. Он горький. Я пробовала.»