Эпоха Сумасбродства королей

Свидетельствую я, Хроникёр. Не лич, не рыцарь смерти, не вампир. Я — призрак, что носит под невидимым шлемом лицо, имени которого уже не помнит даже ветер Долины. Мои лёгкие когда-то сожгла радиация погибшего мира, но теперь они не нужны — я не дышу. Внутри меня, вместо воздуха, — тишина и голоса миллиардов душ, сплетённых в один узел. Они не говорят со мной. Но я чувствую: они хотят, чтобы я записывал. Не для славы. Не для предостережения. А потому что усердие — единственное, что осталось у призрака, который при жизни был исследователем. Некоторые спрашивают меня, кто я такой, отчего мои записи столь сухи и точны, словно геологическая карта, и отчего я никогда не снимаю шлема даже в разговоре. Я отвечаю им одно: я — Хроникёр. Моё лицо скрыто не потому, что я безобразен, а потому что под этим шлемом — остатки лица человека, чей мир раскололся в энергетическом смерче. Я не называю своего прошлого имени, ибо тот исследователь погиб вместе с Энгдалем. Остался только я — летописец, который смотрит на Долину с изумлённым любопытством учёного и с тихой печалью свидетеля. Не для славы пишу я сие строки, не для предостережения. Ибо кто из живых внемлет голосу из склепа? Пишу лишь для того, чтобы память не рассыпалась в прах, как рассыпаются кости забытых королей. Ибо в Долине Нежити нет победителей. Есть лишь те, кто выжил, и те, кто стал мифом. Прежде, нежели великие владыки обрели свои троны, и прежде, нежели земли Долины были навеки выкроены острыми клинками и тлетворной магией, существовал лишь мрак, простирающаяся над ней без конца. Но даже в этой вечной тьме не было покоя. Три воли, три природы бессмертия, три формы безумия ждали своего часа, первые искры амбиций зажглись в сердцах тех, кого Смерть уже однажды приняла, но не смогла удержать.

Долина Нежити простиралась так, как была сотворена: без начертанных дорог, без разделений. Земли её держались на костяной мантии - мощной прослойке из праха и костей бесчисленных погибших цивилизаций, осколков мёртвых миров. Там, где мантия утончалась, рождались пустоши; там, где утолщалась - поднимались хребты, подобные рёбрам великана. Но нигде не было проведено черты, никто не сказал: «здесь кончается моё и начинается чужое». И сие отсутствие границ, казалось бы благое, стало основой грядущей беды. Ибо природа не терпит пустоты, а власть - неопределённости.

При жизни я изучал слои породы и движение тектонических плит. Теперь я изучаю слои безумия и движение армий мёртвых. Три владыки получили свои уделы не по праву — скорее, как минералы кристаллизуются в пустотах, куда не дошла лава. Я наблюдал за ними с почтительным изумлением. Прежде, нежели мечи скрестились, а магия иссушила земли, Долина пребывала в состоянии хрупкого, негласного равновесия. Трём владыкам доставались их уделы не по праву завоевания, но по воле самой Смерти и древних, неписаных границ. Три владыки взыскали Долины.

Первый - Владыка Недрогнувших Склепов, Спящий Король, чья древняя мудрость была тяжелее гор, а воля - крепче адаманта, и кто владел Некрополем, костяком всех мёртвых цивилизаций. Монументальная цитадель его возносилась над равнинами, как зуб разъярённого зверя павшего в битве, и вечная ночь стлалась над башнями, где не загорался ни один светоч, кроме ледяного сияния некротических огней. Внутри же его двора вились интриги. Представители домов вампиров, чья гордыня была старше многих королевств, спорили за влияние с Партией личей, хранителей древней магии. Династии мумий, бессменные казначеи и хранители руд, пересчитывали запасы Склепной Руды с жадностью, которой позавидовал бы живой скупец. Хроаны, стража Спящего Короля, шествовали по коридорам, оберегая покой мёртвых и усопших. Сам же Король пребывал в сонном величии, презирая незначительные и бессмысленные распри своих подданных, ибо считал их ниже своего внимания. Высокомерие его было таково, что он не ведал, сколь хрупок порядок, коий держится лишь на его молчании.

Напротив окрестных земель, за хребтами, в безумном пламени и вечном гневе, закрепил своё место Монарх Аркхонт, Охвачённый Огнём, чей Железный Бастион изрыгал дым и ярость на Пустоши. Сеть фортов и укреплений, постоянно реконструируемых по прихоти его неуёмного разума, опоясывала выжженную землю, где ни травинка не могла пробиться сквозь пропитанную пеплом почву. Армия его - закованная в грубое железо нежить, верные воины и пылающие големы, чьи шаги превращали камень в сплавы - следовала за ним как из верности, так из-за заразительного безумия, коим он делился со всеми, кто приближался к его трону. Приёмные дочери его, Розетта и Илиада, соперничали за внимание отца, и их соперничество уже тогда, в зародыше, несло в себе семена грядущей гражданской войны. А верный и мудрый советник его, Метаури, уже тогда чувствовал, как сомнение прорастало более глубокими корнями.

И, наконец, явился третий: Крысиный Король, воплощение Ветвистого древа желчи, что прорастала под фундаментом Заросшего Поместья, чей множественный разум был подобен бесконечному потоку, просачивающемуся сквозь самые крепкие камни, питающемуся разложением и рождающему легионы крысо-зверей из самых глубин мёртвой чащи Ближнего края. Лабиринты туннелей, густые заросли, странные поросшие сооружения из гниения и мха - всё это было его телом, а множественные голоса, что спорили в его коллективном сознании, были его душой. Пожиратель толкал к экспансии. Генерал требовал порядка в атаках. Шептун шептал о саботаже и слабостях врагов. Хранитель требовал беречь «Ветвистый плод желчи» - источник силы и центр разума. В центре же Поместья пульсировал этот плод, и вокруг него, подобно крови вокруг сердца, текла жизнь тысяч крыс, не знающих спокойствия, но знающих лишь голод и повиновение. Никто не знал, откуда он взялся. Одни говорили, что это сердце древнего бога, погибшего ещё до того, как Долина обрела имя. Другие — что это сгусток ненависти тысяч умерших, слишком злых, чтобы просто исчезнуть. Третьи — что это эксперимент лича-безумца, давно рассыпавшегося в прах. Истина же была проще и страшнее: плод был живым. Он рос, пульсировал и думал. И его мыслью было: «Я хочу больше». Это желание, простое, как голод, и стало той силой, что собрала четырёх путников и нарекла их Крысиным Королём.

Между владениями лежали естественные преграды - Костяные Хребты, Пыльные перевалы и Туманные низины. Никакая торговля не велась между ними, патрули избегали встреч. Ибо зачем говорить, когда можно молча измерять взглядом чужие пределы? Временами страх перед завоеванием сдерживал открытую войну. Три воли существовали параллельно, не вступая в прямой контакт, каждая веря в собственную исключительность и непогрешимость своих методов.

Но так было не всегда. Во мраке раздавались вопли и крики. Тишина была обманчива... Так три владыки существовали в хрупком равновесии — никто не знает как долго, ибо время в Долине течёт не так, как в мире живых. Пустоши стали шире, хребты начинали крошиться, а сухие деревья обнажились. Именно тогда разведчики Крысиного Короля впервые пересекли негласную границу, которой не существовало.

Летописцы спорят о том, какое из царств возникло первым, но сходится в одном: Некрополис стоял на костяной мантии ещё до того, как мантия эта обрела имя. Некрополис был древнейшим из трёх царств, земли будущего Железного Бастиона и Заросшего Поместья ещё были дикими и необузданными. Изначально, пусть и летописи расходятся в утверждениях, существовал лишь Спящий король, что из-под земли пробудил и поднял своих подданных. Своими словами он выстругал город из ближайших скал и подданные восставшие мертвецы заселились в нём. В Некрополисе высшая нежить долгое время полагала стены свои неприступными. Роялисты, свысока взирая на периметр, не ведали, что выдержанная экономия на физических укреплениях превратила бастионы в иллюзию. Камни ветшали, контрфорсы крошились, а древние барьерные печати, почитаемые незыблемыми, давно утратили часть силы. Гордыня не требовала заботы о камне, когда есть магия. И эта самонадеянность подарила слабость их крепости. Когда же возник Аркхонт со своим королевством, что впоследствии называлось Железным бастионом, вокруг него были лишь руины, а всё население приняло проклятие, что шествовало за всеми до сих пор. Долгие попытки сбросить облик нежити не приносили никаких результатов, и народ смирился с тем, какая участь им явилась. Шаткое сознание монарха ещё пуще становилось непредсказуемым и каждый его указ подлежал частым уточнениям.

Пока территории Дальнего края и Пустошей постепенно покрывались заботами армий и воинов Некрополиса и Железного бастиона, глубоко в недрах Заросшего Поместья, что находилось в окраинах Близкого края, где корни мёртвых деревьев переплетались с костями забытых существ, Ветвистый плод желчи пульсировал в такт тысячам сознаний. Собирая воедино разум четырёх блуждающих путников, чьи души стали опорой коллективного сознания, именно там, в сердце гниющей чащи, зародилось то, что впоследствии назовут причиной главного безумия Эры. Зов древа, тихий и навязчивый, как шёпот под водой, когда-то привёл первого путника, заблудившегося в туманах. Разум его не выдержал тяжести древней сущности и был поглощён. Но сущности той требовалось тело. Требовался носитель. И в один из тех моментов, коих не измерить ни часами, ни веками, ибо время в Долине течёт так, как ему угодно, когда народ крысо-зверей уже начал обретать форму, Древо призвало ещё троих. Их личности не растворились в безликой массе, но стали четырьмя опорными столпами, совместно олицетворившие Крысиного Короля. Разум, разделённый на четыре части. Разум, тянущий себя в разные стороны.

Один жаждал поглощения и экспансии - разум одолевший первого путника, чьи глаза всё ещё помнили богатства мира живых. Другой мыслил тактикой и порядком. Третий искал лишь укрытия и выживания. Четвёртый требовал защиты корня, Ветвистого Плода, от коих зависело само существование будущего крысиного господства. Долго голоса спорили в глубинах коллективного разума, пока субсущность Пожирателя, ведомая древним, ненасытным голодом, не перехватила инициативу. Голоса Обороны и Выживания заглушил единый, властный импульс. Орды зверо-крыс пришли в движение. Сначала отправлялись разведчики, мелкие группы, прорывающие новые пути и туннели, к Костяным хребтам и пустынными равнинами. Чем глубже они рыли, чем дальше они проходили, чем яростнее когтистые лапы оставляли борозды на земле, тем больше орд приходило в движение, словно вода, коия нашла трещину в плотине. Страх, прежде сдерживавший открытую агрессию, начал таять, уступая место холодному расчёту и инстинкту поглощения.

Первые признаки беспокойства достигли Некрополиса и Железного Бастиона почти одновременно, но были истолкованы по-разному. В Бастионе Аркхонт не вникал в детали, но воспринял появление грызунов как угрозу, как оскорбление. Недопустимо было для него посягательство неизвестных существ в его владения. Его повеление понеслось к ярлам: «Выжечь. Уничтожить всё, что движется. Напомнить, где проходят границы». Его приказ был истолкован так, что на нежданное нападение нужно было напасть в ответ, захватив неизведанные вражеские территории. Чем шире зона огня, тем сильнее он чувствовал себя живым. Это была осознанная политика устрашения, которая неизбежно выжигала и его собственные тылы. Розетта, жаждавшая доказать отцу свою преданность, истолковала повеление буквально: выжечь всё до Костяного Хребта. Илиада действовала осторожнее, но и она подчинилась, ведя свои когорты по краю выжженных лесов. Так зона конфликта, вместо того чтобы сузиться, расширилась, охватив земли, кои изначально не были целью ни одной из сторон. Дым поднялся столь высоко, что его увидели даже на шпилях Некрополиса.

В Некрополисе же весть пришла с запозданием. Спящий Король, погружённый в грёзы, где его ясное сознание парило над лабиринтами Долины, не считал подобные события достойными внимания. Его молчание было не слабостью, но презрением. «Пусть враг выгорит в первых стычках, - диктовали его повеления. - Пусть воины закалятся в крови». Решение оказалось рациональное на пергаменте, но разрушительное для лояльности подданных. В придворном совете поползли возмущения, особенно от партии домов вампиров - ибо кто захочет служить трону, чей властитель жертвует окраинами и лучшими воинами? Роялисты, на коих лежала защита отдалённых владений, не могли позволить себе такого высокомерия. В той части хребтов, где были обнаружены полчища крысо-зверей, у подножия находились так называемые Костяные шахты. Это были одни из некоторых источников грубого камня и Склепной руды - особенного минерала, впитывающего некротическую энергию и критически важного для Некрополиса. Будь это земля частью королевств живых королей или князей, то их можно было бы назвать "священными землями", и для жителей мёртвой столицы сие сравнение было именно таковым, где с появлением новых территорий в Долине накапливалась энергия погибших цивилизаций. Потеря шахт была бы коварным стратегическим ударом, но и символическим — признаком того, что власть Некрополиса не простирается так далеко, как хотелось бы верить. Вампир Къхил, имевший такие титулы как Князь крови и алчущий принц, глава Домов вампиров, собрал легионы и отправился прогонять нежелательных гостей, дабы отразить угрозу, но столкнулся с неожиданностью: лагеря Крысиного Короля уже проникли глубже, чем предполагалось. Зверо-крысы окружали шахты, подобно гнили, что обволакивает сердечную рану и не касаясь его, но не давая ему затянуться.

«Мы не позволим покорить нас», — так сказал советник Лурз, передавая волю Короля. Но разве можно разрушить своё? Разве стена, за которой существовали подданные, — не часть королевства? Разве кости тех скелетов, что таскали руду из шахт, — не та же костяная мантия, на которой держится Долина? Король приказал стереть с лица земли то, что сам же и создал. И в этом было не военное решение, не стратегия, не тактика. Это была чистая, незамутнённая глупость.

Тина, узнав о происходящем, стояла на высокой стене замка и смотрела, как зелёные сполохи разрушительной магии пожирают лачуги. Впервые в Некрополисе зрело подозрение: а сумеет ли Король защитить то, что создал? Но не дождавшись разумного ответа, дочь короля пыталась вывести низшую нежить не способную действовать в обороне и отправилась в подземные проходы и подземелья, выстроенные на случай экстренной защиты ценных артефактов.

Когда принцесса предстала у трона отца, воздух в зале был густым от пыли и холода, а некротические огни мерцали в нишах, словно глаза невидимых судей. Тишина, воцарившаяся в залах Некрополиса после молчания Короля, была обманчива. Ибо пока дочь его тщетно взывала к трону, а Роялисты лихорадочно стягивали легионы к восточным хребтам, судьба уже плела свои нити в ущелье, что позже назовут Плачущими Вратами. Туннели Крысиного Короля, рытые с хищной точностью, прорвались в самую гущу хребтов. В тот же миг огненные когорты Аркхонта вышли к тем же скалам. Три воли, три природы, три армии встретились в узком проходе. Тина могла бы проклясть отца, но лишь прошептала в пустоту. «Мы не враги тебе, отец. Мы — твои дети. Даже те, у кого нет имён. Даже те, чьи черепа ты сейчас разбиваешь. Мы все — твои дети. И ты убиваешь нас, потому что боишься, что враг сделает это первым». Но сквозняк проходящий сквозь древние стены унёс её слова, как уносил всё во всей Долине.

И кто скажет, что было страшнее: пламя Аркхонта, когти Крысиного Короля или молчание Спящего Короля? Ибо пламя можно потушить, когти — отрубить, но молчание правителя, взирающего на гибель своих подданных из пустой надменности — это отрава, которая не выветривается временем. Тина билась лбом о холодный камень у трона. Иссохшая плоть её лба трескалась, мертвенная жидкость сочилась из трещин. И он видел это, он слышал это и мог протянуть руку — один жест, одно слово, одна крупица внимания. Но он лишь погрузился глубже в свои грёзы, ибо «ничто не стоит того, чтобы отвлекать короля от вечного». Так Некрополис терял не только шахты и окраины, закрывая свой взор на погибель тысячи подданных, но также терял само право называться королевством — ибо правитель, который не правит, не правитель вовсе, а лишь мумия на троне, вокруг которой танцуют кости и незримые мечты.

Разведчики Некрополиса шли цепью по дну ущелья, прикрываясь выступами скал. Их командир, рыцарь смерти по имени Гревус, заметил свежие следы на камнях — скребки когтей и рваные клочья шерсти. Он приказал замедлить шаг и выставить дозорных на скалы. Но скелеты-лучники не успели занять позиции: земля под их ногами просела, и из провала хлынули зверо-крысы.

Пожиратель, управлявший этой стаей, не ждал засады — он просто рыл туннель к шахтам и случайно пробил выход в ущелье. Никто из зверо-крыс не знал, что здесь будут враги. Но коллективный разум среагировал мгновенно: атаковать всех, кто не свой.

В тот же миг с дальнего края ущелья появились когорты Аркхонта. Ярл, ведший их, получил приказ «выжечь всё» и решил, что ущелье — идеальное место для засады. Он не знал, что здесь уже бьются двое других отрядов. Его разведчики донесли о звуках боя, но ярл решил, что это другой союзный отряд Аркхонта уже вступил в схватку с врагом, и повёл когорты вниз, в самую гущу.

Когда три войска столкнулись, никто не мог понять, кто против кого. Скелеты Гревуса, увидев зверо-крыс, ударили копьями. Зверо-крысы, подчиняясь Пожирателю, бросились на скелетов. А когорты Аркхонта начали рубить всех подряд после крика ярла: «Здесь нет своих, здесь только враги!»

Хаос был абсолютным. Гревус попытался отвести отряд, но зверо-крысы уже окружили их с тыла и растерзали, пережевав командира отряда. Несколько скелетов-лучников успели забраться на скалы и начали стрелять, но их стрелы одинаково поражали и зверо-крыс, и огненных воинов. Ярл Аркхонта попробовал перестроить войска для отхода, но его приказы тонули в звоне стали и предсмертных криках.

Никто не ведал, чья рука подняла клинок первой. Разведчики-скелеты, видя в крысо-зверях угрозу ценным шахтам, ударили копьями. Рыцари Бастиона обрушили свою мощь на всех. Зверо-крысы, движимые единым импульсом Пожирателя, бросились на тех, кто не оказался частью их зверского множества. В суматохе, воины били своих, не разбирая и не вглядываясь в тех, кто предстал перед ними с оружием. Многие крысиные переростки пытались бежать, но стрелы и копья воинов Некрополиса настигали их, не давая никому спастись бегством. Тяжёлые щиты и оружия чудовищных очертания сваливались на черепа разведчиков, наконечники и древки ломались в щелях и трещинах доспехов, множество конечностей было раздроблено и раздавлено под топотом тяжёлых сапог. Когда эхо боя утихло, ущелье было завалено телами. Обломки доспехов, спекшаяся от жара земля, пепел и гнилая слизь — вот что осталось от первой стычки. Летописцы нарекут её Кровавой Росписью, ибо то был лишь эскиз грядущей бойни.

Весть о прошедшей борьбе достигла троих владык. Аркхонт воспринял сие событие как сговор - такую неудачу не принял безумный монарх. Крысиный Король, чьи четыре голоса на миг слились воедино, ощутил угрозу Древу и был отдан повелительный импульс на наращивание силы. А Спящий Король, чьё сознание парило над Долиной в глубоких грёзах, послал короткий ментальный шёпот в разумы Роялистов: «Защищайте шахты. Я наблюдаю». Больше двух фраз ничего не последовало. Для одних это стало ободрением, для других - наречённый знак отдалённости. Для Тэйнора же, сына Короля, стоявшего в тени тронного зала, сие прозвучало как слабость. И в глубине нутра его, и без того отравленном обидой прошедших моментов прошлой жизни, зародился план расплаты.

Чтобы понять Тэйнора, должно знать: при жизни он был наследником. Он помнил, как отец учил его держать меч, как водил по коридорам дворца, называя «маленьким королём». А потом пришла книга. И отец ушёл в свои мнимые путешествия, оставив сына гнить в тени трона. «Ты недостоин», — сказал ему однажды Спящий Король, когда Тэйнор попытался занять место за столом Совета. И это слово — «недостоин» — горело в нём сильнее любого проклятия. Он ждал. Он надеялся. А потом понял: отец никогда не вернётся. И если он недостоин трона, он возьмёт его силой. Или сожжёт — так, чтобы никому не досталось.

Известно должно быть о слухах, кои летописец не может подтвердить с полной уверенностью, но кои витали в коридорах Некрополиса. Поговаривали в те времена, что шпионы Домов вампиров, тайно поддерживавшие принца Тэйнора, проникали в чащу Заросшего поместья. Кто первым выронил слово о том, что были те, кто сеял ложные следы и подделывал приказы Аркхонта по наступлению и разорению крысиных логовов, никто уже не вспомнит и не осмелится разобраться в этом. Истина покрыта пеленой забвения, но слухи, подобно яду, уже текли по коридорам столицы. Роялисты потребовали отправить делегации и гонцов к Аркхонту, дабы разузнать правдивость дошедших вестей и развеять опасения, но многие представители других фракций были против столь нелепого жеста. Война же не ждала доказательств. Она требовала крови.

И вот, когда дым от первых стычек ещё не рассеялся над хребтами, армия Железного Бастиона, не ведающая ни усталости, ни пощады, двинулась к перевалу, ведущему к самому сердцу Некрополиса. Цель была непоколебимой и амбициозной: ударить в самое сердце врага, ворвавшись в столицу. Ветры Пустошей, бьющие в скалистые стены ущелья, издавали звук, подобный плачу тысяч неупокоенных душ, за что место сие летописцы впоследствии нарекут Плачущими Вратами. Роялисты, предупреждённые не только разведкой, но и ментальным эхом, что проникало в сны командиров, успели занять высоты. Маги-скелеты начертали на камнях некротические барьеры, призраки растворились в густом тумане, а фаланги копейщиков встали стеной, щит к щиту, кость к кости.

В первую волну проходили лобовые атаки огненных големов, сокрушавших ряды войск Роялистов. Лурз, командовавший обороной, разместил фаланги копейщиков в самом узком месте перевала — там, где десять воинов могли сдерживать сотню. Воины и ярлы в укреплённой защите медленно подступали и разносили своими атаками все укрепления. Боевые построения скелетов-солдат Некрополиса пытались отбиваться, но встречал не страх, а каменную дисциплину. На верхушках скал, скелеты-лучники отправляли град стрел на головы ярлов, несколько големов было завалено камнями и потухали под их тяжестью - один голем рухнул, завалив проход, второй споткнулся о его обломки и был добит копьями. Где падал один скелет, рассыпаясь в прах, на его место вставал другой, поднимая щит, на коем ещё дымилась защитная печать. Розетта, видя, что големы гибнут, бросила в бой тяжёлых рыцарей. Но они попали под обстрел с двух сторон: лучники били сверху, а из боковых расщелин ударили отряды призраков, которые обошли основные силы через скрытые ходы в скалах. Бой закипел по всему ущелью.

Во вторую волну, на поле боя явился сам Аркхонт, и пламя его доспехов окрасило небо в багровый цвет, а тени от пламени плясали на скалах, множа лики безумного монарха. Камни плавились, скелеты обращались в стекло и рассыпались, но генералы Роялистов держались. Призраки вселялись в разумы воинов Аркхонта, на мгновение будоражали и затуманивали взгляд, заставляя биться против своих. Те призраки, что вселялись в Аркхонта не могли ничего предпринять. Более того, они сами рассыпались в воздухе, проигрывая его безумию. И тогда голос Короля прозвучал в умах командиров, отчётливый и неотвратимый: «Отступите к внутренним укреплениям. Заманите их глубже». Скелеты-рыцари и солдаты нехотя отступили, чувствуя близость к перемене сил в бою. Разума Аркхонта хватило додуматься не следовать за беглыми воинами, но отправил на гибель последних големов в своём отряде, потеряв основное преимущество своих войск.

В третью волну, когда когорты Аркхонта, уверенные в скорой победе, втянулись в самую узкую часть ущелья, план Спящего короля пришёл в действие. Призрачные всадники прошли сквозь ряды врага, некротический туман гасил пламя, а фланговые удары рассеяли когорты. Аркхонт отступил, оставив тысячи тел. Тактическая победа Некрополиса казалась абсолютной. Но поспешный вывод обернулся иным исходом. Ибо пока Роялисты сдерживали натиск у Врат, пока чёрная мёртвая кровь их и врагов пропитывала древние камни перевала, Крысиный Король исполнил то, к чему стремился. Туннели, коие зверо-крысы рыли без остановок, не щадя когтей и лап, наконец прорвались сквозь шахты и перевалы. Орды хлынули волнами из штрек, сметая немногочисленную охрану, и к моменту, когда весть о победе у Врат достигла тронного зала Некрополиса, шахты уже были потеряны. Стратегическое поражение обернуло победный триумф в прах. Роялистам оставалось только отступить и доложить королю о потере.

Лурз отдал приказ к отходу, когда последние отряды Аркхонта скрылись за хребтом. Ущелье Плачущих Врат дышало гарью и покрылось туманом, в котором тонули крики ослабевшей нежити.

«Построиться колонной» — скомандовал он. Отступление было страшнее атаки.

Скелеты-носильщики подхватывали товарищей, у которых не хватало ног или рук, чтобы идти самим. Зомби в доспехах, чьи тела были изрешечены огнём Аркхонта, ковыляли, опираясь на копья. Один из них упал лицом в грязь и не встал — его позвоночник рассыпался ещё при битве, и только воля удерживала кости вместе. Теперь всё иссякло.

«Бросайте его», — ворчал один из воинов.

Лурз остановился.

«Мы никого не бросаем».

Он подошёл к упавшему зомби, подхватил его под плечи и взвалил на себя. Зомби был тяжелее, чем казался — мёртвая плоть весит больше живой. Колонна двинулась дальше.

В арьергарде призрачные всадники отбивали атаки преследователей. Десяток огненных всадников Аркхонта, оставленных для добивания, пытались прорваться через туман, но призраки проходили сквозь их доспехи, выбивая воинов из сёдел. Трое призрачных всадников рассыпались в процессе — их эфирные тела не выдержали постоянных столкновений с живым огнём. Колонна безостановочно шла и вышла к предгорьям. Внизу виднелись шпили Некрополиса. Лурз остановился. Он всё ещё нёс на себе зомби, который перестал подавать признаки жизни ещё в середине пути.

«Мы вернулись», — сказал он. — «Не все. Но мы вернулись».

Он опустил тело зомби на землю, но плоть не двигалась и никаких признаков не подавала.

«Похороним его с почестями», — сказал Лурз. — «Он заслужил».

Тэйнор, наблюдая за суетой при дворе в тени колонн, произнёс вслух, и слова его эхом отозвались в залах: «Наш Король наблюдает. А тем временем, враг забирает и разоряет нас». Партия личей усмехнулась, представители Дома вампиров переглянулись, а в тронном зале Спящий Король не проронил ни звука. Некоторые тогда шептали, что Король был слеп, но не глух – он ждёт, и никто не понимал, чего именно.

Война, что начиналась как спор за ресурсы, превратилась в жернова, перемалывающие кости и души. И в разгаре сего хаоса, когда Некрополис оказался истерзан, Тэйнор принял решение, коему суждено было изменить расклад сил. Поддержка Домов вампиров, предложенное влиятельным личём тафофилаксом Натаиром из Партии личей, рост недовольства Роялистов — всё сплелось в единый узел. И тогда тот же Натаир подговорил большую часть совета Некрополиса к тому, что пора сдвинуть чашу весов. В одном из зданий дальних кладбищ, в так называемом Асиланидном склепе, куда не проникал даже ментальный взор отца, собрались лучшие воины Партии личей. Этот склеп был когда-то возведён для преобразования мечей и копий при помощи магии, и специальное асиланидное покрытие позволяло производить магическое слияние с большей мощью, но взор Спящего короля в этом склепе был недосягаем. Такое здание было построено с подписанием всеобщего соглашения, с целью действительной необходимости в наращивании потенциала сил армии Некрополиса. Но это соглашение оказалось нарушено заговорщиками. Собравшиеся солдаты, личи, вампиры и другая высшая нежить встали вокруг главного зала. Натаир привёл в действие ритуал и их энергия вливалась в тело принца. Некогда пробуждённый и гнилой телом Тэйнор теперь готовился к новому воплощению. Кости истончались, плоть приобретала полупрозрачность, глаза загорелись синим как лёд сиянием, что также исходило в глубине склепов. Процесс длился долгое время, постепенно угасали силы и души окружающих участников. Натаир поддерживал ритуал заклятиями древних свитков и книг, которые хранились глубоко в мёртвом мегаполисе. Когда же последний участник ритуала пал, а Натаир завершил проговаривать последние речи, Тэйнор стал личом. И хотя он ощутил изменения, вампиры плохо ощущали могущество принца мёртвой столицы. Къхил собирался расспросить тафофилакса об успехе ритуала, но того и след простыл.

Натаир исчез из Некрополиса так же бесшумно, как и появился в нём. Позже говорили, что он ушёл в Пустоши ещё до того, как Тэйнор осознал последствия ритуала — будто заранее знал, что ритуал не будет завершён, либо планировал заранее этот нелепый исход, так как считал ничтожеством сына короля, что всё реже прислушивался к его советам.

Мгновенная связь между отцом и сыном, что всегда была подобна тонкой нити, натянулась до предела. Спящий Король, погружённый в грёзы, ощутил изменение. Он всегда мог ментально считывать сына — и всегда видел в нём назойливую муху, не более. Но теперь муха стала иной, стала хищником, её жало обрело яд. В очередном пробуждении, коие случилось вскоре после церемонии, когда его приближённые собрались у трона, Спящий Король произнёс о сыне лишь несколько слов. Но тон его был иным — не презрительный, не равнодушный, но серьёзный. Те, кто слышал, поняли: Король, не ведавший тревоги ранее, начал беспокоиться. Тэйнор высказал свою новую позицию, перенимая власть в свои руки. Только ни страха, ни одобрения, никакой реакции от отца новопреображённый лич не испытал. Спящий король в последний раз взглянул на своего сына, направляя свой перст ко лбу Тэйнора. Тронный зал наполнился шумом ветра, а грубый голос короля словно бушующий вихрь разнёсся в разумах бунтующих. "Не способен ты восстать, ибо в тебе лишь половина того проклятия, что тебе даровали". Когда же буря стихла, Тэйнор осознал своё положение - ритуал оказался незавершённым. Намеренно или случайно, но деяния Натаира сделали Тэйнора не полноценным властелином нежити. Спящий король вновь оказался в грёзах, но столь глубоких, что его речи и его приказы отныне доходили до подданных всё слабее и менее ясно, превращаясь в эхо, кое каждый истолковывал по-своему.

Так, хроаны, элитная стража Некрополиса, что ещё находились на службе внутри стен Некрополиса, получили образы. То были смута, предательство, угроза трону — и они действовали. Первыми исчезли несколько мелких лордов, слишком тесно связанных с Домами вампиров. Их нашли в пустых покоях — без ран, без следов борьбы. Просто не стало, находили упокоение в своих амбардах - в верхних ярусах башен, что предназначались им. Затем — трое членов Совета, подозреваемых в тайных сговорах с Партией личей. Каждое исчезновение обрастало слухами, множило домыслы: кто-то шептал о дезертирстве, кто-то — о несчастном случае на границе. Но все знали правду. Все чувствовали, как тяжесть невидимого взгляда ложится на плечи, когда Хроаны проходят мимо по коридору, и все понимали, что следующее исчезновение может быть их собственным.

Паранойя охватила Некрополис, страх стал оружием страшнее любого клинка. Династии мумий нанимали наёмников из рабочих сфер оберегать их караваны и амбары, хотя те нехотя отзывались на такие предложения. Дома вампиров усилили охрану своих усыпальниц, возложив врата дополнительными печатями. Даже Роялисты смотрели друг на друга с подозрением, зная, что хроаны могут явиться в любой час. А Хроаны следили за Тэйнором, но не вмешивались, ибо Спящий сам решает судьбу своего сына, и решения его, подобно течению подземных рек, никто не мог предугадать, пока не станет слишком поздно. Воля Короля ещё не перешагнула черту, и это знание было страшнее любого действия.

Гравюры на кости, украшавшие склепы Некрополя, редко когда отражали гнев, способный омрачить даже бессмертную душу. Но в те дни, когда армия Аркхонта подошла к перевалу, ведущему к Некрополису, даже вечное безмолвие духов казалось напряжённым. Среди всех безумий этого времени было "Сожжение", которое запомнилось масштабом и безжалостностью к собственным воинам и ставшая одним из символов той эпохи.

Армия Крысиного Короля, множественные орды движимые приказами субличностью Пожирателя, достигла границ Железного Бастиона и перешла хребты, направляясь в глубь края. Туннели, прорытые за моменты войны, вывели орды зверо-крыс к естественной впадине между скалами — кратеру, коий местные называли «Капкановой Пастью» за его форму и за то, что железная руда в его стенах давала странный металлический отзвук при каждом прикосновении, словно кто-то выставил капкан под ногами.

Когда крысо-звери настигли отрядов Железного Бастиона, то попытались окружить их. Аркхонт, узнав о действиях врага с тыла, незамедлительно отдал приказ перегруппироваться, незамедлительно поменяв план действий. Он приказал когортам отступить, заманивая зверо-крыс в кратер. Ярлы, привыкшие к его приказам, даже тем, коие казались самоубийственными, исполнили. Отряды отступали, ведя арьергардные бои - прикрывая отступление основных сил, задерживая противника и давая главным войскам время отойти на новые позиции или оторваться от врага, в то же время увлекая в ловушку. Но дезориентировать противника выходило очень трудно

Капкановая пасть гремела шумными боями, под сапагами и когтистыми лапами исходил скрежет и звон. Когда кратер заполнился до краёв телами зверо-крыс, когда они теснились друг к другу защищаясь от воинов Аркхонта, не имея возможности развернуться, монарх обрушил на них всю свою мощь. Он встал на край кратера, разглядывая процесс битвы, выкрикивая воодушевляющий монолог мужества и отваги, не позволяя крысинным отпрыскам вылезти. Затем, разжигая своё пламя, Аркхонт извергал потоки жидкого огня. Геотермальная энергия недр, по его воле, прорвалась сквозь трещины в земле рядом с его фигурой. Воздух в кратере стал раскалённым, как в кузнице великана, и зверо-крысы сгорали тысячами — их шерсть вспыхивала, плоть трещала, кости лопались от жара.

Но в кратере оставались и те когорты Аркхонта, что не успели выйти. В порыве битвы, понимая что предпримет их монах, воины просили переждать, пока они не окажутся в безопасном месте. Аркхонт не стал ждать, или не смог удержать свой пыл, или не захотел выслушивать просьбы - никто не знал наверняка. Аркхонт слышал крики своих воинов. Он видел, как они мечутся по кратеру, пытаясь выбраться. Но в его сознании, пропитанном вечным огнём, эти крики звучали иначе. Они сгорают не в муках, а в славе. «Они умрут как герои», — прошептал он, разжигая пламя. И в этом шёпоте была такая уверенность, что никто из ярлов не посмел возразить. Он искренне верил, что смерть от его руки — высшая честь. И чем больше воинов он сжигал, тем сильнее укреплялся в этой вере. Ярлы, стоявшие на гребнях, видели, как их верные им до последнего вздоха воины сгорали вместе с врагом, и не могли ничего сделать.

Земля в кратере оплавилась в стекло. Чёрное, гладкое, словно зеркало, оно хранило тепло спустя долгие мгновения после Сожжения. В нём были видны спекшиеся силуэты — и зверо-крыс, и воинов Аркхонта, застывшие в момент агонии, — и нельзя было различить, где свой, где чужой. Многие облики рассыпались или покрылись трещинами.

Метаури, верный советник, стоял на краю кратера, когда пламя ещё дрожало над телами, что покрывались коркой стеклянной поверхности. Долго наблюдал и всматривался в кошмар, учинённый его правителем. И в его взоре, в котором всегда было полно верности и рассудительности, впервые появилось не ужас, а тихое, глубинное, необратимое сомнение

Его монарх перешёл грань, за которой даже безумие не могло служить оправданием.

Сомнение, впервые коснувшееся взора Метаури у края оплавленного кратера, не было подобно мимолётному облаку, что рассеивается ветром - оно укоренилось в нём, как трещина в фундаменте древней башни, что растёт медленно, неумолимо, поглощая собой всё, что казалось незыблемым. Верность его Аркхонту не исчезла в одночасье — она трансформировалась, превращаясь из слепой преданности в тяжкое, осознанное бремя. Метаури видел, как пламя монарха, что некогда согревало и направляло легионы, ныне пожирает собственные угли, оставив после себя лишь пепел да раскалённое стекло. Он понимал: если Аркхонт не в силах совладать с собственной яростью, то нужен кто-то иной. Кто-то, чья мощь не будет подчинена импульсу безумия, но сможет обуздать его, направить в русло, коие сохранит Железный Бастион от саморазрушения. Ибо Метаури знал, и знание это горело в нём холодным огнём: безумие, не знающее узды, оказалось не силой, а медленной гибелью.

Решение его не было плодом внезапной вспышки. Оно вызревало в тишине опалённых коридоров, в шёпоте раненых воинов, чьи доспехи вплавились в плоть, в молчаливых взглядах ярлов, что боялись произнести имя правителя вслух. Метаури начал собирать добровольцев, искал тех, кто прошёл сквозь огонь вместе с ним, кто терял конечности на границах войны и возвращался в строй, кто видел Сожжение в Капкановой Пасти и не отвернулся в ужасе, но сжал кулаки в бессильной ярости. Сто лучших воинов-нежити Бастиона, отборные стражи и закалённые ветераны, чьи имена были высечены в книгах походов, но чьи голоса давно заглушали грохот войны. И он говорил с ними. В подземных сводах, где воздух был густ от серы, он поведал им свой замысел: пора выйти в торжественный путь, устроить поход великой славы, во имя их монарха. Но замысел оказался коварен и мнимый перед истинным значением. Их сущность, их некротическая память, их закалённая в боях сила должны были слиться воедино, дабы даровать ему форму лича. Не ради власти. Ради того, чтобы стать щитом, коий не пробьёт даже пламя Аркхонта.

И пока воины соглашались, из той странной, извращённой верности, что рождается лишь в пепле, когда подданные видят, что их монарх горит сам и не ведёт за собой, а лишь оставляет их сгорать, они поверили словам Метаури больше, чем указам трона. Ибо Метаури помнил их имена. Аркхонт же видел в них лишь расходное топливо для своего вечного огня. Их доспехи звенели в унисон, создавая тяжкий, ритмичный гул, подобный биению сердца умирающего великана. Метаури стоял в центре, обнажив грудь, где вместо плоти уже виднелись костяные пластины, покрытые старыми шрамами. И пока остальные в ажиотажном кличе размышляли что к чему, Метаури говорил на языке, коий предшествовал эпохам, на языке, что связывал кость с магией, а волю с вечностью. Когда первый воин сделал шаг вперёд и положил руку на плечо Метаури, воздух сгустился. Некротическая энергия, накапливавшаяся в их телах за время походов и битв, потекла яркими нитями. Один за другим, они теряли свою сущность. Их тела рассыпались в прах, их доспехи падали на каменный пол с глухим звоном, а их воля, их память, их ярость — всё это вплеталось в плоть Метаури.

Процесс не был мгновенным. Он длился пока зал не наполнился холодным сиянием, коие не грело, но пронизывало до самых глубин костей. Метаури кричал беззвучно, ибо боль становления лича есть боль перерождения самой души. Его шипастый доспех, коий он вновь надел и ранее носил с юности, начал плавиться и врастать в тело. Кости удлинились, стали плотнее адаманта. Мышцы, где они ещё оставались, заменились сплетениями магических волокон и некротической ткани. А когда последний воин отдал свою искру, и гул стих, заменившись звенящей тишиной, Метаури открыл глаза. В них больше не было человеческой теплоты или усталости. Там горело ледяное, неумолимое пламя, подобное свету звёзд над мёртвыми полями. Он поднял руку, и воздух вокруг неё дрогнул от невидимой волны силы. Он стал личом. Не по милости короля. Не по древнему обряду. Но по собственной воле, собственной жертве, по цене безжалостного равнодушного безумия.

Весть о свершившемся достигла Аркхонта, когда пламя тронного зала вспыхнуло ярче, но в нём впервые мелькнуло нечто, похожее на неровность, на смятение. Когда Метаури предстал перед своим монархом, чтобы принять новый статус и продолжить служение, Аркхонт не впечатлился и не приветствовал его. Он пристально и долго всматривался, его доспехи пылали, но в этом пламени больше не было чистого гнева — была настороженность, смешанная с тем, что Аркхонт никогда не позволил бы себе признать вслух: страх.

«Ты думаешь, что стал лучше меня?!» — голос монарха прозвучал как скрежет металла по камню, низкий, вибрирующий, полный скрытой угрозы.

«Я не думал о сравнении, мой король», — ответил Метаури, склоняя голову, — «Я думал о том, как лучше служить тебе».

«Ты лжёшь. Ты стал сильнее, чтобы занять моё место».

Метаури поднял глаза:

«Если бы я хотел занять твоё место, я бы не стоял здесь на коленях».

Вся тяжесть его власти обрушилась на Метаури без лишних слов.

«Ты возомнил, что можешь направлять меня, быть голосом разума? Что можешь стоять наровне со мной? Ты заблуждаешься, нет больше советников. Есть лишь орудия. И ты отныне — одно из них, не более. Ты не будешь думать, не будешь спорить со мной. Ты будешь наносить удары туда, куда укажу я. Ты будешь молчать, когда я говорю.»

Аркхонт долго смотрел на него, затем рассмеялся — сухим, скрежещущим смехом, похожим на треск горящих поленьев:

«Встань, оружие Железного Бастиона. Завтра мы выступаем. И ты пойдёшь в первых рядах».

Слова эти были хуже любого заклятия. Метаури склонил голову и в знаке этом не было никакой покорности. Он не стал оправдываться, не стал напоминать о годах службы, о пролитой крови, о верности, что привела его к этому пределу. Он лишь кивнул, и холодный свет в его глазах не дрогнул. В этот момент, в тишине тронного зала, где лишь пепел оседал на бронзовых полах, верность Метаури окончательно переродилась, стала чем-то иным, отстранённым. Аркхонт начал систематически низвергать Метаури. В советах он больше не звал его к столу, но оставлял у стены, среди оруженосцев и кузнецов. В приказах он именовал его не по имени, не по титулу.

Летописец, взирающий сквозь время на сии события, не может не отметить: становление Метаури личом было не актом восстания, но актом отчаянной верности, коия, столкнувшись с непониманием, обратилась в отчуждение. Метаури ещё носил доспехи Аркхонта. Он ещё клал руку на эфес меча, когда звучали приказы, но в глубине его неживой души уже простиралась иная дорога — дорога в Пустоши, где тишина лечит лучше пламени, где мудрость ценится выше ярости, где изгои, познавшие цену слепой преданности, однажды встретятся и создадут то, что переживёт эпохи.

Среди орд Крысиного Короля произошло нечто, коего коллективный разум не мог предвидеть, ибо никогда прежде не сталкивался с подобным. Может статься, это было следствием магии, коия пропитала Долину после бесконечных битв. Может — естественной эволюцией, коия пробилась сквозь стены коллективного сознания, как росток сквозь асфальт. Может — случайностью, одним сознанием из миллионов, коие не захотело быть частью целого. Летописец не знает причины.

Субсущность, перегруженная противоречивыми импульсами затяжной войны, та, что некогда звала к выживанию и укрытию, не выдержала диссонанса. Её голос, прежде растворённый в оглушающем хоре, обрёл крепкость и эхо этого звонкого гласа проецировалось на одном из вожаков стаи, даруя ему разум и фрагмент собственной воли. Вожак перестал слышать приказы Короля и вместо многоголосого шума он слышал лишь один звук отстранённый от всех. Крысиный Король, ощутив раскол, попытался подавить его силой коллективного бремени, но индивидуальное сознание стало якорем, удержавшим вожака за пределами общего сознания. Часть орды, подчинявшаяся ему, вышла из-под контроля. Зверолюди, лишённые стройного ритма, метались, нападая на врагов и на своих. Дисциплина рухнула. Субсущность Выживания, ослабленная потерями, не могла восстановить порядок. Армия, что некогда двигалась как единая волна, превратилась в стаю, пожирающую саму себя.

Они начинали действовать хаотично, нападая на всех подряд — и на врагов, и на своих, ибо без коллективного разума они не различали ни друзей, ни противников. Мятежники получили имя — «Те-Кто-Видит», — и это имя стало проклятием, что стало трудностью для Крысиного Короля. Пожиратель, ослабленный потерями в Капкановой Пасти, не мог подавить Хранителя, коий требовал вернуться к защите «Ветвистого плода». Генералы пытались навести порядок в расстроенных рядах, подавляя мятежи и пожирая бунтующих крыс.

Пока войны бушевали на границах, а тени скользили по коридорам, пока на окраинах лилась кровь, в каменных коридорах Некрополиса зрела иная смута. Тэйнор, чьи амбиции подпитывались новой мощью лича, решил устранить тех, кто стоял меж ним и троном. Особой ненавистью он пылал к верным советникам отца, что по-прежнему поддерживали Тину и Роялистов. Его целью стал старый лич-советник, чьё имя летописи не сохранили, но чьи печати уже много лет защищали покои королевской семьи.

Покушение свершилось в сумрачном переходе близ покоев королевской знати. Четверо искусных убийц-упырей во главе с Тэйнором вышли из теней, намереваясь застать советника врасплох. Но старый лич, наученный долгими годами службы, оказался крепче, чем ожидал принц. Его защитные печати вспыхнули голубым огнём, отразив первые удары. Он не был воином, но его оборона оказалась неприступна. В тот миг в коридор вступила Тина. Она не произнесла ни слова — лишь смотрела, как её брат, уже переступивший через законы крови, отступает, не достигнув цели. Взгляд её стал приговором. Тэйнор отступил, ибо прочёл в глазах сестры окончательное, бесповоротное осуждение. С того дня Некрополис раскололся надвое. Роялисты и Тина сплотились в оплот верности трону, а Партия личей, вняв зову Домов вампиров, окончательно ушла в тень заговоров.

Некрополис истекал кровью. Лачуги и хижины, что лепились у подножия его стен, а также дома за окраинными склепами, где добывали Склепную Руду, остались почти беззащитны. Субсущность Тактики Крысиного Короля, которая временно взяла верх над раздорами в коллективном разуме, направила орды на восточные владения. С запада, словно почуяв лёгкую добычу, двинулись ярлы Аркхонта. Каждый из них хотел отличиться, захватить трофеи и заслужить расположение безумного монарха. Роялисты, разорванные между обороной столицы и бесконечными атаками на границах, не могли удержать периметр. Один за другим падали дома, склепы и целые улицы, что выросли за главной стеной.

Тина попыталась организовать эвакуацию низшей нежити. Она обращалась к отцу, но Спящий Король не ответил. Она требовала помощи у Роялистов, но те были заняты переброской легионов. Её возможностей не хватало, её свита насчитывала лишь несколько десятков преданных душ — баньши, призраков и низших личей. Они не могли противостоять натиску двух армий. Тина видела, как лачуги, которые она пыталась защитить, вспыхивали огнём или проваливались в крысиные туннели.

Когда весть о том, что враг подступил к самым воротам и занял дома, построенные вдоль восточных стен, достигла столицы, Спящий Король наконец подал голос. Но это не был приказ о помощи. Лурз, старейший из личей-роялистов, объявил волю короля на Совете. Все строения, лачуги и склепы, что выросли за восточной стеной Некрополиса, следовало стереть  и снести до основания. Низшую нежить, которая не успела покинуть города, уничтожить вместе с ними.

Логика трона была проста и жестока: лучше разрушить своё наследие, чем позволить врагу использовать его как плацдарм для удара по столице.

Тина поднялась со своего места. Её голос прозвучал в тяжелом воздухе зала Совета, который дрожал от напряжения.

«Вы собираетесь вновь убить тех, кто долго служил нам. Эти существа не враги. Они наши подданные. Неужели нет другого пути?»

Никто не ответил ей. Роялисты отводили глаза, потому что именно их руки должны были исполнить этот приговор. Дома вампиров смотрели с усмешкой, уже прикидывая, какую выгоду можно извлечь из торговли обломками. Династии мумий подсчитывали количество Склепной Руды, которое можно будет извлечь из руин. Никто не встал рядом с принцессой. Она стояла одна.

Тина не могла спасти всех, но она пыталась. С каждой битвой войны она спускалась в нижние уровни Некрополиса, туда, где ютилась низшая нежить — скелеты-носильщики, зомби-землекопы, призраки, забывшие свои имена, - все они не умели сражаться. Они умели только работать и ждать приказов. Когда стены столицы сотрясались отдалёнными взрывами, Тина нашла в груде обломков обрушившегося дома одного из таких бедолаг. Он был простым скелетом — без доспехов, без оружия, и одежда износилась. Таких называли «костяками» и было их сотни, тысячи.

Теперь он лежал среди щебня, и его левая рука была раздроблена камнем. Череп треснул от виска до затылка, и сквозь трещину сочилась бледная, водянистая субстанция — остатки некротической энергии, которая удерживала его кости вместе.

«Проклятье», — сказала Тина, опускаясь на колени. Она наложила на его грудь защитную печать, но та не загорелась. Слишком мало энергии оставалось в его костях.

Скелет поднял голову скрепя костями. В его пустых глазницах не было страха. Только усталость чувствовалась в его речах.

«Госпожа», — проскрежетал он. Голос его был тих, как шорох пепла. — «Я выполнил свою работу?»

Тина не знала, какую работу он выполнял. Может быть, таскал руду в шахтах. Может быть, чистил сточные канавы. Может быть, стоял на посту, где никто никогда не проходил.

«Да», — сказала она. — «Ты выполнил».

«Хорошо», — выдохнул он. И рассыпался. Кости упали в пыль. Череп, последним коснувшийся земли, треснул окончательно и замер. Тина сидела среди обломков, в пыли, которая ещё мгновенье назад была живым существом.

«Я запомню тебя», — прошептала она пустоте.

Спустя время, разрушительная сила и магия отрядов Роялистов обрушилась на окраины. Целые кварталы из костей предков, хибарки низшей нежити и склады с рудой превратились в глубокие кратеры. Тысячи скелетов, зомби и призраков, которые не успели уйти в подземные убежища, разделили участь своих жилищ. Тина смотрела на горизонт, где бледно-зелёные сполохи разрушительной магии всё ещё освещали небо. В её глазах угасала последняя надежда на то, что отец когда-нибудь вернётся к ним.

В Железном Бастионе напряжение достигло предела. Аркхонт, чьё безумие только усилилось после Сожжения и превращения Метаури в лича, требовал новых побед. Но его армия была истощена. Ярлы с трудом набирали когорты, заполняя ряды необученной нежитью, поднятой из старых могил.

Один из ярлов, который поддерживал Илиаду и чьи три сына уже пали в битвах, решился на отчаянный шаг. Он отправил Аркхонту послание с предложением заключить временное перемирие с Некрополисом, чтобы сосредоточить все силы против Крысиного Короля. В послании не было ничего оскорбительного. Только военная целесообразность, которую мог бы оценить любой полководец, не потерявший рассудок.

Старый ярл по имени Валькар, седой ветеран с лицом, исполосованным шрамами, получил приказ атаковать восточные рудники. Он собрал совет своих сотников в походном шатре, когда до него дошла весть о новом безумном указе монарха.

«Нас посылают на верную смерть», — сказал Валькар, развернув пергамент. Его голос был глух, как удар молота по наковальне. — «Аркхонт требует, чтобы мы взяли шахты за горными перевалами. Когда у нас нет ни осадных орудий, ни подкрепления».

Сотники молчали. Один из них встал и сказал:

«Тогда, быть может, нам стоит предложить перемирие? Некрополис так же истощён, как и мы. Если мы временно объединимся против крысинных налётчиков, то сохраним силы».

Валькар долго смотрел на него, взвешивая такую мысль. Затем кивнул и решил расписать тайную грамоту с таким предложением. В нём ярл выразил от себя и своих приближённых свои пожелания в объединении сил и совместной борьбе. Попытку заключения мира должен был передать один из гонцов Бастиона, только стражники не пустили его и отвели в покои монарха. Гонец выдал всё и признался в тайной попытке прекратить жестокость.

Валькара привели в тронный зал, его взгляд не был сфокусирован на Аркхонте, но наблюдал очертания войны. Призраки его дружины, те, кто пал ещё при жизни ярла, застыли вдоль стен и их эфирные тела дрожали. Метаури замер в тени дальнего столба, его лицо было непроницаемо.

Аркхонт не смотрел на Валькара. Он смотрел на огонь.

«Ты осмелился писать моим врагам», — произнёс монарх. Его голос был низок и спокоен — страшнее любого крика.

Валькар опустился на одно колено.

«Мой король, я писал не врагу. Я предлагал перемирие, чтобы сохранить твоих воинов. У нас нет сил для новой кампании».

«Ты трус», — оборвал его Аркхонт.

Ярл попытался говорить. Он заговорил о верности. Он перечислил битвы, которые выиграл для Аркхонта.

«Я сражался за тебя, — сказал Валькар, поднимая голову. — Я потерял трёх сыновей в Пустошах. Моя дружина — твоя стена. Я не трус, мой король. Я воин, который не хочет видеть, как его король сжигает собственное королевство».

В зале стало тихо. Призраки Валькара замерли, а затем растворились, будто оставили своего друга в последний миг. Аркхонт медленно поднялся. Пламя в его доспехах вспыхнуло ярче, и тени в зале заметались, как испуганные звери.

«Ты забываешься, ярл. Я не нуждаюсь в советах. Я нуждаюсь в повиновении. Ты не воин. Ты — гниль, которая хочет заразить мои легионы».

«Тогда, — сказал Валькар, поднимаясь на ноги и глядя монарху прямо в глазницы, — запомни: твои легионы тают не от вражеских клинков».

Аркхонт вытянул руку. Из его длани вырвался луч жидкого пламени, только ледяное презрение проскочило мигом.

Валькар не закричал. Его доспехи задымились, затем раскалились докрасна. Его плоть, давно уже мёртвая, начала тлеть. Но даже в агонии Валькар не сдвинулся с места. Серая пыль осела на доспехах присутствующих. Никто не проронил ни слова. Но в этом молчании не было покорности. Был страх и осознание того, что верность Аркхонту — это иллюзия, которая исчезает, когда пламя гнева бьёт слишком ярко. Розетта сжала кулаки, но промолчала. Илиада отвернулась. Метаури стоял неподвижно, и в его глазах впервые за долгие века появилось нечто, похожее убедительность в собственных предположениях.

Только Аркхонт снова сел на трон и уставился в огонь. Аркхонт воспринял это как предательство. Он не помнил, как этот ярл когда-то спас его легион в Пустошах. Он не помнил его побед при жизни. Он помнил только, что кто-то посмел усомниться в своей службе и встать против его власти.
 
После такой расправы, среди ярлов начался раскол. Сторонники Илиады почувствовали угрозу. Если старого заслуженного воина можно обратить в пепел за предложение перемирия, то что ждёт остальных? Сторонники Розетты, напротив, увидели в казни не предостережение, а вызов к действию. Если Аркхонт так легко избавляется от тех, кто ему мешает, значит, нужно избавиться от слабых.

Розетта тут же предложила отцу заменить казнённого ярла своими людьми. Илиада попыталась смягчить гнев отца, напомнив о заслугах павшего. Аркхонт не слушал ни ту, ни другую. Он уже думал о следующем наступлении, погрузившись в свои безумные мысли.

Военная машина Железного Бастиона дала трещину. Ярлы начали действовать самостоятельно, интерпретируя приказы Аркхонта так, как им было выгодно. Некоторые просто игнорировали приказы, прикрываясь туманными формулировками. Дисциплина, которая когда-то была главной силой Аркхонта, рассыпалась в прах. Несколько отрядов просто не вернулись на позиции — они разбрелись по Пустошам, предпочтя изгнание службе безумцу. Аркхонт, узнав об этом, пришёл в ярость и приказал уничтожить дезертиров.

Валькар был не первым, и не последним. За ним потянулась вереница ярлов, чьи имена летописи не сохранили — слишком быстро они превращались в пыль,и никаких могильных плит не было возведено, чтобы даже имя уцелело. И каждый раз, когда пепел оседал на пол тронного зала, Аркхонт чувствовал себя всё более живым. Ибо чем больше он уничтожал своих, чем меньше оставалось предателей, тем ярче горело его безумное пламя. И легионы Аркхонта таяли — от хватки правителя, сжимавшего глотки верных ему воинов с той же яростью, с какой он душил врагов. Так армия Железного Бастиона уменьшилась не от вражеских клинков, а от безумия собственного короля.

Бунт, который начался с одного вожака в Заросшем Поместье, перерос в эпидемию. Зверокрыса с серебристой шерстью, которого его сородичи назвали «Тот-Кто-Видит», начало привлекать всё больше последователей. Каждый, кто присоединялся к его стае, обретал слабую искру своего сознания, мерцающую и неуверенную.

Крысиный Король чувствовал, как части его существа отпадают одна за другой. Он попытался подавить бунт силой. Он отправил верные орды против мятежников. Но «Тот-Кто-Видит» знал каждый туннель, каждый тайный ход, каждую ловушку. Он был частью целого, и теперь он использовал это знание, чтобы уничтожить целое.

В момент кульминации Крысиный Король попытался войти в сознание вожака. Он хотел подчинить его волю, как подчинял тысячи других. Но он наткнулся на стену. Индивидуальное сознание обрело границы. Там, внутри, было «я», окрепшее после долгого сознательного гнёта и Крысиный Король никогда не знал такой стены. Он не мог пробиться сквозь то, чего не понимал.

Связь оборвалась. Крысиный Король потерял не только контроль над мятежниками, но и потерял часть своей сущности. Тысячи сознаний исчезли из его восприятия, словно звёзды, гаснущие одна за другой. Коллективный разум, который держался на четырёх столпах, дал трещину. Пожиратель не мог требовать новой мощи. Генерал роя не имел войск для атак и обороны ближайших земель, всюду подступали новые орды нежити. Хранитель требовал защищать Желчное древо, но для защиты не хватало сил.

Крысиный Король вынужден был искать нового носителя. Существо с достаточно сильным телом и неустойчивой психикой, чтобы вместить уцелевшие недостающие остатки коллективного разума. Но подходящее существо не появлялось. Орды, лишённые одной из направляющей воли, распались на множество мелких стай. Они действовали хаотично, нападая на врагов и друг на друга.

Долина получила передышку, но хаос распадающихся стай стал новой непредсказуемой и неконтролируемой угрозой.

Метаури больше не мог оставаться в Железном Бастионе. Его верность, которая была его сутью на протяжении долгих периодов жизни, превратилась в проклятие. Он видел, как Аркхонт уничтожает всё, что они строили вместе. Каждый раз он слышал, как монарх называет его «оружием», а не советником. Внутри него умирает то, что когда-то делало его человеком.

Однажды, когда когорты готовились к очередному бессмысленному штурму, Метаури исчез. Он ни с кем не попрощался, просто снял с пояса жезл советника, положил его на каменный стол в своих покоях и ушёл в Пустоши.

Аркхонт, узнав о его исчезновении, пришёл в ярость. Он приказал найти Метаури, живого или его мощи. Но ярлы, уставшие от войны и напуганные недавней казнью, не спешили исполнять приказ. Розетта увидела в исчезновении Метаури возможность занять его место. Илиада использовала эту историю, чтобы лишний раз напомнить о жестокости отца.

Метаури шёл через Стеклянные просторы Пустоши, где чёрное стекло всё ещё хранило тепло Сожжения. Он видел в этом стекле спекшиеся силуэты, в которых нельзя было различить, где свой воин, а где чужой. Он шёл через Безмолвные Холмы, где магия смерти заглушала любые звуки, и даже его собственные шаги не издавали ни шороха. В этой тишине он впервые за долгое время не слышал голоса Аркхонта в своей голове.

В глубине Пустошей он встретил других изгоев. Личей, которые покинули свои дома из-за безумия своих владык. Нежить, которая не нашла места в жёстких царствах Долины. Среди них был Натаир, дипломат, который всегда предпочитал действовать из тени. Именно его летописцы позже назовут одним из основателей Гексаграмматона.

«Ты ищешь место, где твоя мудрость будет цениться», — сказал Натаир, - «И мы создадим такое место».

Так в безмолвии Пустошей зародился Гексаграмматон. Совет личей-изгнанников, который будет влиять на судьбы Долины из тени, не подчиняясь ни одному из королей. Но в Эру Сумасбродства этого никто не узнал и не ощутил.

Когда истощение стало общим знаменателем для всех трёх враждующих сторон, их армии сошлись на Поле Перепутий. Эта открытая равнина раньше служила началом торговых путей, по которому низшая нежить перегоняла Склепную Руду из восточных шахт в Некрополис. Теперь она стала ареной последнего и самого бессмысленного сражения Эры.

Армия Некрополиса состояла из Роялистов, которые остались верны Спящему Королю. Их ряды сильно поредели после потери и уничтожения внешних стен, но они держались благодаря дисциплине, которая поддерживала их на протяжении многих битв. Тина шла вместе с ними. Принцесса создавала защитные печати прямо на ходу, накладывая их на доспехи воинов, и раздавала рунические ленты, которые должны были отразить хотя бы часть вражеской магии. Тэйнор и его Партия личей держались на краю поля.

Армия Аркхонта представляла собой жалкое зрелище по сравнению с тем, чем она была в начале войны. Когорты утратили дисциплину. Ярлы действовали самостоятельно. Одни следовали за Розеттой. Другие подчинялись приказам Илиады. Третьи просто брели вперёд, повинуясь инстинкту самосохранения. Сам Аркхонт двигался в центре своего войска, и его горящие доспехи оставляли в земле стеклянные следы. Воздух вокруг него дрожал от жара.

Орды Крысиного Короля представляли собой хаотичную массу. Мятежники «Того-Кто-Видит» сражались за свою свободу, нападая на всех подряд. Верные отряды пытались сохранить строй, но три уцелевшие субсущности коллективного разума не могли прийти к согласию. Их противоречивые приказы дезориентировали орды, которые метались по полю, не зная, куда бежать и на кого нападать.

Сражение началось в тот момент, когда передовые отряды трёх армий столкнулись в центре равнины. Вскоре поле превратилось в месиво из костей, сгнившего и разорванного мяса, покрытые грязью и слоем пепла. Скелеты Роялистов сражались с огненными големами и воинами Аркхонта. Вампиры набрасывались на зверо-крыс, а те рвали на части и чужих, и своих. Призраки, подчиняясь приказам советника Спящего Короля, появлялись в гуще вражеских рядов и сеяли хаос, вселяясь в разумы ярлов и командиров.

В когортах Илиады, состоявших в основном из воинов, которые были верны казнённому ярлу Валькару, начался бунт. Они не подчинились приказу атаковать и замерли на месте, а когда призрачные всадники прошли сквозь их ряды, они просто развернулись и ушли с поля. Илиада осталась с горсткой верных воинов. Розетта, увидев это, усмехнулась и бросила свои когорты вперёд, надеясь добить и Роялистов, и остатки сил сестры. Аркхонт прорвался в центр поля, где его окружили Роялисты. Его пламя сжигало десятки скелетов, но он не замечал, что его собственные когорты отступают. Розетта и Илиада пытались пробиться к отцу, но хаос битвы разделил их. Каждая из дочерей Аркхонта вела свой отряд, и со стороны казалось, что они сражаются не с врагом, а друг с другом за право первому достичь места, где бушевал огонь их отца.

Тэйнор, видя, что его отец всё ещё не появился на поле, решил, что час пробил - пора брать ситуацию в свои руки, не позволяя немощному отцу оставаться во власти. Он развернул армии Партии личей и повёл их в атаку. Но он направил свои силы не против Аркхонта и не против орд Крысиного Короля. Он атаковал Роялистов с тыла. Если он не мог унаследовать трон, он собирался захватить его, уничтожив всех, кто оставался верен его отцу.

Тина увидела, как брат врезается в ряды Роялистов. Она рванулась вперёд, чтобы остановить его, но чья-то рука — костлявая, холодная, в остатках старых доспехов — легла на её плечо. Одни из тех немногих призраков и скелетов, кто оставался верен ей.

«Не сейчас, — проговорили они. — Он сам себя уничтожит. А вы нужны нам и нашему двору».

Тина замерла. Она смотрела, как её брат убивает тех, кто должен был защищать её. В её глазах не было ненависти. Была только боль. Но эта боль переросла в нечто иное. В её груди, где прежде жила лишь печаль, теперь разрасталась ярость. Сражение достигло той точки, после которой не могло быть ни победителей, ни проигравших. Только бесконечный круговорот стали, магии и хруста костей.

Тина не могла больше смотреть на то, как её брат проливает кровь тех, кто оставался верен их отцу. Она планировала личную расправу на Тэйнора. Сестра против брата. Кровь за кровь. Тина открыла рот, и из её горла вырвался крик — нечеловеческий, леденящий, от которого у ближайших скелетов рассыпались черепа, а зверо-крысы падали замертво. Даже Тэйнор на мгновение замер, схватившись за голову.

Но Спящий Король пробудился раньше, чем её клинки успели выйти из тени, а сила крика настигла цель. В тот момент, когда исход битвы казался предрешённым, когда ни одна из сторон не могла одержать верх, когда Тэйнор уже был готов нанести последний удар по остаткам Роялистов, Спящий Король пробудился.

Это было не ментальное присутствие, которое он иногда посылал своим подданным. Не смутные образы и не короткие фразы, смысл которых каждый истолковывал по-своему. Это было полное, физическое пробуждение.

Спящий Король явился на Поле Перепутий, восседая на троне из спрессованных костей. Этот трон материализовался из ниоткуда прямо над грудой тел, возвышаясь над полем битвы. Доспехи и ткани владыки Некрополиса сияли холодным светом, который не грел, но заставлял всех, кто смотрел на него, чувствовать напряжённость. Глазницы короля всё также прикрывала костяная корона, гордо возвышающаяся над всеми, недвижно нагнетая и погружая окружающих в устрашающее подавление.

Впервые за долгое время все, кто был на поле, и свои, и чужие, увидели Спящего Короля таким, каким он был на самом деле. Величественным. Всеобъемлющим. Неоспоримым.

Аркхонт, который никогда не чувствовал страха, замер. Его пламя, которое ещё минуту назад бушевало с невероятной силой, начало меркнуть. Он смотрел на Спящего Короля, и в его глазах появилось нечто, чего никто никогда не видел в глазах Охвачённого Огнём.

Крысиный Король, чьи орды уже почти рассыпались, почувствовал, как его коллективный разум сжимается. В присутствии Спящего Короля даже голоса внутри него замолкли. Все разом. Словно кто-то задул свечи.

Тэйнор, который уже занёс руку для удара по последним защитникам Роялистов, опустил меч. Он понял, что всё, что он сделал, все его интриги, заговоры, предательства и новообретённая сила лича были ничем перед этой мощью.

Спящий Король медленно поднял руку. Магия, которую он сдерживал на протяжении веков и за всё время существования Долины, чтобы не разрушить Долину и не нарушить хрупкий баланс Вселенной, вырвалась наружу. Вокруг его фигуры образовалась волна чистой некротической энергии - вызывала холод внутри костей, сжимала ментальную сущность всех присутствующих, пробуждало чувство острого сожаления внутри души.

Скелеты Роялистов и их врагов рассыпались по костям, теряя рассудок. Призраки в воздухе, словно туман под лучами Рэнгора и отблеска восседающего короля. Огненные големы Аркхонта гасли, оставляя после себя лишь остывший металл. Зверо-крысы разбегались во все стороны, зарываясь в норах, забыв о приказах, забыв обо всём, кроме инстинкта спасения.

Битва прекратилась. Спящий Король мог остановить войну в первые же бунты и столкновения. Его ментальная мощь позволяла ему одним словом заставить армии застыть. Но он не сделал этого. Он ждал, он хотел, чтобы все трое — и Аркхонт, и Крысиный Король, и его собственный сын — истощили себя до предела. Чтобы никто больше не мог бросить ему вызов. Ценой стали тысячи его собственных подданных, уничтоженных врагами и унесённых по его же приказу. Но король не считал это достаточно весомой ценой.

На поле воцарилась абсолютная тишина. Её нарушал только отдалённый звон цепей, которые маячили где-то на горизонте. Спящий Король сидел на своём троне посреди пустого поля, усеянного костями и пеплом. Он молчал. Но его молчание говорило громче любых слов.

И тогда Тина выбежала на поле, карабкалась по кускам тел погибших. Она не помнила себя и требовала, чтобы отец отдал ей брата.

«Ты видел, что он сделал, — кричала она, и её голос, обычно тихий и печальный, теперь звенел, как ломающийся клинок. — Он предал тебя. Он убивал твоих воинов. Он поднял руку на твою волю. Отдай его мне. Пусть он ответит за свои деяния».

«Ты не смеешь судить его. Ты не его судья. И не в твоих руках судьба всего сущего».

Тина замерла. Она смотрела на отца, и в её глазах гасло всё, что связывало их.

«Ты всегда выбирал порядок, — прошептала она. — А я поддерживала его. И любила Тэйнора, потому что он мой брат. И могла бы дальше любить вас всех, даже если он предатель».

Не дождавшись ответа, она развернулась и пошла прочь с поля, туда, где в сумраке возвышались шпили Некрополиса. Спящий Король более не произнёс ни слова в ответ, но его воля настигла её раньше, чем дочь достигла ворот. Проклятие легло на порог её покоев. Отныне Тина не могла покинуть башню. Каждый раз, когда она пыталась ступить за пределы своей усыпальницы, пол рассыпался под её ногами, стены смыкались, а воздух становился плотным, как камень. Она стала узницей в собственном доме. Не в наказание за покушение на Тэйнора. Но за то, что осмелилась поставить личную верность выше королевских законов.

Тэйнора же Спящий Король приговорил к  вечному заточению, где он будет смотреть на прошлое и будущее, переживая свои ошибки снова и снова, пока от его амбиций не останется только пыль.  Так Спящий Король потерял обоих детей: один пал и оказался за решёткой мнимого забвения, другая — за невидимой стеной её собственной башни.

После битвы Спящий Король не вернулся в Некрополис. Он остался на Поле Перепутий и, казалось, что сама земля задерживала дыхание. Спящий Король передал приказ и все маги Некрополиса, где бы они ни находились, почувствовали этот приказ и двинулись к Плачущим Вратам. Это был тот самый перевал, где началась война и где ветер всё ещё нёс голоса павших.

С участием Лурза и верных королю магов начался ритуал, что длился долгое время. Маги чертили на камнях знаки, которые не были похожи ни на один известный язык. Они пели гимны на наречии, которое не использовалось со глубоких времён создания Долины. Они сплетали магию времени и магию смерти в единое целое, создавая нечто, чего Долина ещё не видела.

Плачущие Врата изменились. Ветер, который нёс голоса павших, обрёл форму, стал видимым словно вуаль. Бледные, полупрозрачные силуэты эха и звуковых колебаний кружились между скалами. Цепи без видимых точек крепления поднялись к небу. Они блестели в тусклом пурпурном свете огней Рэнгора, и на каждом звене были вырезаны руны, предназначение которых не могли понять даже самые мудрые из личей. Над землёй зависли клетки. Они были сотканы из чистой магии и парили в воздухе, как плоды на невидимом дереве. Каждая клетка была временной петлёй. Тот, кто попадал внутрь, встречался с прошлыми и будущими версиями самого себя. Он переживал свои страхи и ошибки снова и снова. Он видел свои надежды, которые никогда не сбудутся. Этот цикл не прекращался до тех пор, пока разум пленника не ломался или не находил в себе смирение.

Плачущие Врата перестали существовать. На их месте вырос Сад Парящих Клеток. Это место стало укреплением, защищающим подступы к Некрополису. Оно стало тюрьмой для тех, кого Спящий Король считал опасным для себя. И одновременно напоминанием для всех остальных о том, какую цену платят те, кто осмеливается бросить вызов его воле. Каждая клетка была темницей, страх и отчаяние пленника, его боль и сожаления — всё это впитывали костяные цепи, покрытые мертвенным мхом и ржавчиной. По звеньям, словно по кровеносным сосудам, некротическая энергия стекала вниз, в недра Некрополиса, где её собирали в специальные сосуды. Эктоплазма из этих сосудов оживляла низшую нежить, а чистая энергия питала заклинания высших личей. Сад Парящих Клеток стал сердцем, качающим мёртвую кровь в вены мёртвого города.

Кто же стал первым узником Сада? Летописи не хранят однозначного ответа, и истина, вероятно, растворилась в прахе забвения. Одни говорят, что Спящий Король заключил Тэйнора в одной из далёкий клеток, но принц оставил вместо себя лича-самозванца, чьи крики эхом разносились по клеткам. Другие шепчут, что перед заточением Тэйнор предал своего союзника из Домов вампиров, бросив его в клетку как плату за собственную свободу. Есть и третья, более зловещая версия: первой узницей стала не личность, а отколовшаяся субсущность Крысиного Короля, пойманная магией и навечно обречённая переживать распад собственного разума. Как бы то ни было, Сад Парящих Клеток стал обыденностью. Его вращающиеся в тумане по ветру тюрьмы напоминали всем о тех небывалых временах...

Когда опустошение, вызванное битвой на Поле Перепутий, достигло своих пределов, два владыки Долины собрались в Пустошах. Спящий Король восседал на костяном троне, который Роялисты принесли на поле по его приказу. Аркхонт стоял напротив, выпуская клубы дыма. Его пламя едва теплилось в доспехах, которые потускнели после стольких битв. Между владыками находился круглый каменный постамент. В дальнейшем, говорили другие летописцы, за этим столом собирались герои, чтобы заключать мир.

Вокруг постамента расположились приближённые. Справа от Спящего Короля выстроились оставшиеся на тот момент действующие Роялисты. За ними возвышались на своих носилках Династии мумий, а ещё дальше, чуть поодаль, перешёптывались разные представители вампиров. Слева, ближе к Аркхонту, сгрудились уцелевшие ярлы и воины в мятых тяжёлых доспехах.

Крысиный Король не присутствовал на суде в том виде, в котором его можно было бы назвать участником. Четыре носителя его сущности расщепились и находились отдельно от всех. Ослабленные и раздробленные, они не могли принять единую форму. Пожиратель, Генерал роя, Шептун и Хранитель. Четыре части одного целого, которое долгое время не могло существовать как единое. Каждый из переживал свой хаос внутреннего спора. Но крысо-зверей Пожирателя всё же удалось поймать.

Спящий Король заговорил первым. Его голос был тихим, но он разносился по всей Пустоши, и каждое слово отдавалось в костях присутствующих. Его перст был направлен в сторону крыс, которых поймали.

«Ты нарушил границы, которые не были начертаны, но всегда существовали в этой Долине. Ты принёс хаос в земли, где когда-то существовал и царил порядок. Ты умножил страдания, которые и без того были безмерны».

Аркхонт, чьё безумие на время отступило перед величием момента, добавил:

«Твой род не более чем паразиты. Ты пожираешь то, что не создавал. Так продолжай гнить там, откуда явился».

В коллективном разуме Крысиного Короля вспыхнул спор. Остатки субсущности Тактики предлагали сдаться ради выживания роя и более не переступать черту окружающих хребтов. Субсущность Выживания требовала защищать Желчное древо любой ценой, ожидая скорейшего нападения нежити. Искажённая память первого путника, который когда-то привёл своё племя к Древу, шептала о скорейшем возвращении и погружении в тень. Ни один голос не мог перекричать другие.

Крысиный Король и его верные орды изгонялись в Ближний край. Туда, откуда началась их компания. Им запрещалось пересекать границы, которые теперь устанавливались не естественными преградами, а волей двух повелителей. Казалось, Крысиный Король не сопротивлялся. У него не осталось сил для сопротивления и орды, которые ещё сохранили связь с коллективным разумом, потянулись в нерешительное бегство в Заросшее поместье. Окружающие земли затихли от крысиного писка и рыка. Но Пожиратель рвался вперёд, требуя последней атаки. Генерал роя приказывал отступать и затаиться в туннелях, сформировав новую тактику. Шептун твердил, что это лишь временное поражение, собираясь с мыслями и новыми интригами между агрессивными представителями зверья. Хранитель молчал — он уже чувствовал, как корни Древа отдаляются от израненной промёрзшей земли. Четыре голоса спорили так громко, что носители короля замерли на месте, не в силах сделать ни шага. Тогда Пожиратель принял решение за всех. Он заглушил остальные голоса своей волей и вернул орды, чтобы однажды вернуться.

После этого ухода, Спящий Король и Аркхонт остались у каменного стола наедине. Приближённые отступили на условное расстояние. Роялисты и ярлы замерли в отдалении, не сводя глаз с двух владык.

Никто не знает, о чём они говорили. Летописцы, которые пытались восстановить этот разговор спустя время, расходились в своих версиях. Одни утверждали, что они обсуждали условия мира. Другие говорили, что Аркхонт требовал компенсации за потери, а Спящий Король отказывал ему. Третьи настаивали на том, что они вообще не произнесли ни слова и просто смотрели друг на друга, оценивая силы.

Когда владыки разошлись, стало ясно одно - временное перемирие было заключено, хотя оно могло прекратиться в любой момент. Долгое время, обе стороны такое негласное соглашение соблюдали. Не потому, что боялись наказания. А потому, что у них не осталось сил для новых войн.

Границы, которые были установлены после изгнания Крысиного Короля, закреплялись. Некрополис и Железный Бастион признавали владения друг друга. Их армии не будут нападать. По крайней мере, до тех пор, пока каждый из владык не восстановит свои силы. Так началось хрупкое затишье, коие назовут «Блаженством Усопших».

Время от времени, когда Долина расширялась и из небытия появлялись новые земли, Аркхонт и советники Спящего короля встречались за этим столом, чтобы разделить их и установить условные ресурсы. Память того, к чему приводит война, была единственной формой мудрости, которую они обрели за бессмысленное противостояние.

Война окончилась, но Долина Нежити изменилась навсегда. Там, где прежде были лишь естественные преграды, теперь зияли раны, что не заживут. Стеклянная Пустошь раскинулась милями чёрного, гладкого стекла. Время от времени, среди осколков находили небывалые и величественные доспехи, а также редкие артефакты, что возникли среди разрушенных тел жертв той битвы. Безмолвные Холмы впитали концентрацию магии смерти - там не было слышно ни ветра, ни шагов, ни голосов. Тот, кто входил туда, терял смысл и звук слов. Эти земли возникли из-за истощения, из тысяч смертей, не принёсших победы никому. И стали границами, коих никто не пересекал.

Тина встала у окна, взирая на горизонт, где парили клетки Сада, и открыла свиток. Видения, приходившие к ней во сне, стали явью в её записях: она видела Долину, где время петляет, как змея, кусающая хвост. Она видела королей, запертых в круге своих природных пороков, и себя на краю Долины, пытаясь остановить бурю. Она задула свечу, не зная, были ли то сны, предостережение или замысел отца. Но в глубине души знала: пространство замкнётся, и тогда никто не сможет этого остановить. Один из старых рыцарей смерти, что некогда клялся в верности королевской семье, остался у подножия башни. Спящий Король не изгнал его, но и не позволил подниматься к принцессе. Так безымянный страж ожидал мгновения, когда проклятие спадет или когда госпожа позовёт. Многие придворные утверждают, что его тёмный силуэт до сих пор охраняет вход в ту самую башню — хотя никто уже не помнит его имени.

Свидетельствую я, Хроникёр, завершивший сию хронику. Не было в Эру Сумасбродства Королей ни победителей, ни побеждённых. Были лишь те, кто уцелел, и те, кто стал уроком. Границы, что ныне разделяют владения трёх государей, возникли из выжженных земель, опустошённых шахт и тысяч смертей, не принёсших победы никому. Так называемая мудрость королей оказалась лишь способностью признать, что продолжать больше нет сил. И ныне, когда я завершаю повествование, Сад охраняет путь к столице, Пустошь хранит тепло угасшего пламени, а ветра продолжают свой бессмысленный танец. Короли ждут, каждый своего часа. Да не повторится сумасбродство, что едва не погубило Долину. Но я, знающий Долину, не обманываю себя: повторится. Ибо такова природа власти. Сим завершаю я хронику. Пусть помнят те, кто придёт после: и в прах могут все обратиться вновь. Так писано. Так было. Так будет снова.

*Хроникёр снял бы свой невидимый шлем, чтобы вздохнуть после такого разбора. Но его лёгкие всё равно сожжены. Так что — двигаемся дальше...