Коси, костлявый. Глава-портрет 6

Глава-портрет. Кот Гитлер. Один день из жизни того, кто здесь главный.

05:31. Окно на кухне

Кот Гитлер проснулся ровно за минуту до того, как бабка Зина поставила чайник. Он всегда просыпался за минуту до чайника — не потому, что слышал шаги (шаги бабка Зина делала бесшумные, годами отточенные), а потому, что чувствовал: сейчас начнётся движение. А движение — это еда. Или попытка еды. Или предотвращение попытки еды со стороны Голода. В любом случае, требовалось присутствие.

Он лежал на подоконнике в позе «я сплю, но я не сплю». Лапы поджаты, хвост обёрнут вокруг тела, глаза — узкие щёлочки. Стекло холодило бок, но коту нравилось. Холод напоминал ему о том, что он живой. И о том, что он — кот. А коты не мёрзнут. Коты просто временно ощущают температуру.

Чайник засвистел. Бабка Зина, в халате и тапочках, прошаркала к плите.

— Гитлер, — сказала она, не оборачиваясь, — ты опять спишь не на своем месте. У тебя своя лежанка. С подогревом. Куплена за деньги. Между прочим, за пенсионные.

Кот приоткрыл один глаз. Лежанка с подогревом действительно существовала. Она стояла в углу кухни, мягкая, тёплая, с бортиками. Гитлер её презирал. Лежанка — это для слабых. Для тех, кто ищет комфорта. Гитлер искал не комфорта. Гитлер искал господства. А господство — это подоконник. Потому что с подоконника видно всё: кухню, огород, Голода, который крадётся к компостной яме, и горизонт. Горизонт — это важно. Горизонт — это будущее. А будущее надо контролировать.

— Мяу, — сказал он. Это означало: «Лежанка твоя — фарс. Подоконник — вотчина. Не мешай».

Бабка Зина вздохнула и налила ему сметаны в то самое блюдечко с золотой каёмочкой. Кот спрыгнул с подоконника, не торопясь, с достоинством, подошёл к блюдечку и начал есть. Ел он медленно, смакуя, потому что настоящая власть не торопится. Настоящая власть позволяет миру ждать, пока она доедает завтрак.



07:15. Обход территории

После завтрака Гитлер отправлялся на обход. Это был ритуал, который он соблюдал ежедневно, вне зависимости от погоды, настроения и количества съеденной сметаны. Маршрут был выверен годами: от крыльца — к забору Петра Аркадьевича, от забора — к теплице бабки Зины, от теплицы — к сараю, где ночевал Голод, от сарая — к водонапорной башне Чумы, и обратно, через грядки, к кухонному окну.

Первая остановка — забор Петра Аркадьевича. На заборе сидел соседский петух — тот самый, рыжий, с глазами авантюриста. Петух заметил кота и издал гортанный звук, который можно было перевести как «Эй, шерстяной! Твоя бабка вчера меня тапком гоняла! Передай ей, что это не по понятиям!».

Кот Гитлер сел у забора и посмотрел на петуха. Долго. Минуту. Две. Петух начал нервничать. Он переступил с лапы на лапу, хлопнул крыльями, но взгляд кота был неумолим. Этот взгляд говорил: «Ты — утро. Я — вечность. Ты кукарекаешь на рассвете, я — всегда злой. Твои яйца — мои яйца. Просто я их пока не взял. Но могу. Запомни».

Петух спорхнул с забора и ушёл за кусты, делая вид, что ему срочно нужно к своим курицам. На самом деле он просто не выдержал зрительного контакта. Никто не выдерживал зрительного контакта с котом Гитлером. Даже бабка Зина иногда отводила глаза.

Вторая остановка — теплица. Там Голод, сидя на перевёрнутом ведре, пытался съесть кусок поликарбоната, отколовшийся от крыши. Кот сел напротив и начал смотреть. Голод замер, не донеся поликарбонат до рта.

— Чего? — спросил он с набитым ртом. — Я не ем твою сметану. Это поликарбонат. Он невкусный. Но я всё равно ем. Потому что я Голод. А ты чего смотришь?

Кот ничего не ответил. Он просто смотрел. Взгляд его говорил: «Ты ешь поликарбонат, потому что у тебя нет выбора. Я ем сметану, потому что у меня есть выбор. И я выбрал сметану. И лежанку с подогревом. Но лежанку я презираю. А ты — нет. У тебя даже лежанки нет. У тебя ведро. Думай».

Голод задумался. Это было видно по его лицу — он действительно задумался. Потом он отложил поликарбонат и пошёл искать что-нибудь повкуснее. Возможно, тротуарную плитку. Возможно, смысл жизни. Кот не стал уточнять. Его миссия была выполнена.



09:40. Визит к Чуме

Кот Гитлер приходил к Чуме не ради еды (хотя у неё иногда бывали сливки), а ради искусства. Он не знал слово «искусство», но чувствовал его. В сторожке Чумы пахло химией, старыми вещами и чем-то неуловимым, что кот определял как «запах конца». Но это был не страшный конец. Это был конец, за которым ничего нет, и поэтому он спокоен. Как сытый кот после обеда.

Чума сидела за столом и разбирала свежие снимки. Увидев Гитлера, она кивнула ему как равному.

— Завтра твоя фотосессия, — сказала она. — «Величие перед лицом перегноя». Я готовлю компостную яму. Будет красиво. Особенно твой профиль на фоне гниющих яблок. Они коричневые, ты рыжий. Контраст.

Кот запрыгнул на стул и посмотрел на снимки, разложенные на столе. Там была бабка Зина с лейкой, Война в фартуке, Смерть с газонокосилкой. И он, кот Гитлер, в смокинге. Предыдущая фотосессия.

— Ты хорошо вышел, — Чума подвинула к нему снимок. — Особенно глаза. В них — пустота. Но не простая. Царственная. Как будто ты знаешь что-то, чего не знаем мы. Что ты знаешь, Гитлер?

Кот медленно моргнул. Это означало: «Я знаю всё. Но не скажу. Потому что слова — для людей. А я — кот. Коты не говорят. Коты знают. Молча».

Чума улыбнулась.

— Я так и думала. Ладно, иди. У меня ещё проявка.

Кот спрыгнул со стула и вышел. У двери он на секунду задержался, чтобы посмотреть на портрет Смерти. Смерть на снимке был в оранжевом жилете и с травинкой в зубах. Кот посмотрел на снимок, потом на свой. Сравнил. Остался доволен. Смерть был хорош, но кот был лучше. Так должно быть. Так всегда будет.



11:25. Встреча с Войной у сарая

Война стоял у сарая с молотком и смотрел на покосившуюся дверь. Вид у него был растерянный. Кот сел поодаль и начал наблюдать. Наблюдать за Войной было интересно — он всегда делал что-то не так. Не потому, что был глупым, а потому, что привык к глобальным задачам. Дверь — это не глобальная задача. Дверь — это дверь. А Война пытался подойти к ней стратегически.

— Я думаю, — сказал Война, заметив кота, — что дверь перекосило из-за влажности. Влажность — это климатический фактор. А климат — это глобальная проблема. Значит, дверь — это часть глобальной проблемы. Я должен решить её комплексно. Сначала — разведка. Потом — план. Потом — наступление.

Кот зевнул. Его зевок говорил: «Дверь перекосило, потому что петли ржавые. Петли надо смазать. Смазка у бабки Зины в сарае. В банке с надписью «Смазка». Ты три тысячи лет воевал, а банку не заметил. Думай».

Война, разумеется, не понял. Но на всякий случай заглянул в сарай и нашёл банку. Через десять минут дверь висела ровно. Война был горд. Кот был невозмутим. Ремонт двери — не повод для гордости. Ремонт двери — это просто ремонт двери.



13:10. Обед с бабкой Зиной

Обед — это святое. Даже для кота, который только что завтракал, перекусывал и планировал полдник. В обед бабка Зина ставила на стол суп — всегда разный, всегда густой, всегда пахнущий так, что даже Голод замирал у забора и делал вид, что просто дышит.

Сегодня были щи. Настоящие, на мозговой косточке, с капустой, которая росла тут же, на огороде. Кот получил свою порцию в миску с надписью «ГИТЛЕРУ — С УВАЖЕНИЕМ» (бабка Зина купила миску на ярмарке, у гончара, который делал миски для кошек с индивидуальными надписями). Миска стояла на полу, но кот не ел с пола. Он ждал, пока бабка Зина поставит миску на стол. И она ставила. Потому что бабка Зина знала: кот за столом — это не нарушение порядка. Это установление порядка. Кот за столом — он как судья. Или как прокурор. Или как царь. Смотрит на тебя, пока ты ешь, и ты понимаешь: еда — это дар. И ты должен быть достоин.

— Сегодня Трамп опять звонил, — сказала бабка Зина, помешивая щи. — Хочет огурцы для Луны. Я ему сказала — огурцы будут, но сначала забор. Он обещал забор с петушками. Думаешь, сделает?

Кот поднял голову от миски и посмотрел на бабку Зину. Взгляд его говорил: «Трамп — человек. Люди обещают. Люди не делают. Но он боится тебя. А ещё больше — меня. Потому что я здесь главный. Забор будет. Петушки будут. Луна будет зелёной. Но смокинг я надену только на фотосессию».

Бабка Зина усмехнулась и погладила кота по голове. Он не мурлыкал. Он никогда не мурлыкал. Мурлыкают слабые. Кот Гитлер просто позволял себя гладить. Это была его форма благословения.



15:45. Послеобеденный сон на компостной яме

Для послеобеденного сна кот выбирал компостную яму. Не потому, что там тепло (там было тепло, но это не главное), а потому, что компост — это суть. Всё, что когда-то было живым, попадает в компост. Трава, листья, огурцы, которые не доел Голод. Всё превращается в перегной. И из перегноя вырастает новое. Это круговорот. Кот лежал на тёплой куче и смотрел, как мухи кружат над яблочными огрызками. Мухи были глупые, но красивые. Их жужжание успокаивало.

Иногда мимо проходил Смерть с газонокосилкой. Он косил траву на участке Петра Аркадьевича и иногда махал коту рукой. Кот не махал в ответ. Но закрывал глаза чуть медленнее, чем обычно. Это означало: «Я вижу тебя. Ты работаешь. Работай. Трава должна быть ровной. Иначе зачем всё это». Смерть этого не понимал, но чувствовал. И продолжал косить.



18:20. Вечерняя охота на солнечного зайчика

Солнечный зайчик появлялся каждый вечер, когда солнце опускалось за водонапорную башню. Он проникал в кухню сквозь стекло, падал на стену, дрожал, прыгал. Кот Гитлер знал, что солнечный зайчик несъедобен. Но гоняться за ним было принципиально. Потому что зайчик — это свет. А свет — это то, что нельзя поймать. А то, что нельзя поймать, — это вызов. А вызовы кот Гитлер принимал всегда.

Он прыгал на стену, ловил лапами пятно, но пятно ускользало. Прыгал снова. И снова. Бабка Зина сидела за столом и наблюдала.

— Гитлер, ты дурак, — говорила она с нежностью. — Ты великий, но дурак. Зайчика нельзя поймать. Он не существует.

Кот замирал на секунду и смотрел на неё. «Не существует? — говорил его взгляд. — Тогда почему он здесь? Почему он двигается? Почему он ускользает? Всё, что двигается, — существует. Всё, что существует, — может быть поймано. Если не лапой, то взглядом. Я поймал. Я его поймал. Просто ты не видишь».

Он отворачивался и снова прыгал. Зайчик убегал. Игра продолжалась до тех пор, пока солнце не садилось окончательно. Тогда кот садился на подоконник и смотрел на закат. Закат был красный, как его шерсть. Или рыжий, как соседский петух. Или золотой, как сметана в блюдечке с каемкой. Это было красиво. Кот не думал о красоте. Он просто смотрел.



22:00. Ночной дозор

Когда все засыпали, кот Гитлер выходил на улицу. Ночью кооператив принадлежал ему полностью. Днём ещё были конкуренты: бабка Зина с лейкой, Пётр Аркадьевич с самогоном, Война с молотком, Смерть с газонокосилкой. Ночью — никого. Только он, луна и кроты.

Кроты были его любимыми собеседниками. Они вылезали из нор у грядки с редиской и смотрели на кота. Кот смотрел на них. Это был древний диалог, который никто никогда не нарушал.

— Мы роем землю, — говорили кроты. — Мы создаём ходы. Мы — подземная армия.

— Я хожу по земле, — отвечал кот. — Я вижу всё сверху. Ваши ходы — мои дороги. Ваша земля — моя территория.

— Но мы не мешаем тебе.

— И я не мешаю вам. Поэтому мы сосуществуем. Помните об этом.

Кроты ныряли обратно в норы, а кот шёл дальше. Он обходил участок по периметру: забор, теплица, сарай, башня. У башни он останавливался и смотрел на Луну. Луна была круглая, как блюдце со сметаной. Трамп хотел купить Луну. Трамп хотел сделать там газон. Трамп хотел, чтобы Смерть косил там траву. Кот смотрел на Луну и думал: «Это всё глупости. Луна — не для газона. Луна — для кошек. Когда-нибудь я туда доберусь. И тогда она станет моей. Не Трампа. Не Смерти. Моей. Потому что я — кот. А коты правят всем».

Он посидел так ещё немного, затем развернулся и пошёл обратно к дому. Ночной дозор был завершён. Всё было в порядке. Кооператив спал. Мир спал. И только кот Гитлер бодрствовал, охраняя покой вверенной ему территории.



23:59. Последняя мысль перед сном

Кот лежал на подоконнике, свернувшись клубком. Бабка Зина уже давно спала, и её дыхание было ровным и спокойным. Чайник молчал. Луна светила в окно.

Перед тем как закрыть глаза, кот подумал о людях. Они были странными: суетились, говорили, обещали, строили заборы и запускали роботов в космос. Они думали, что управляют миром. Они ошибались. Миром управлял кот. Просто никто об этом не знал. Кроме, может быть, бабки Зины. И Чумы. И Голода, который боялся смотреть ему в глаза. И петуха, который ушёл за кусты.

— Завтра будет новый день, — подумал кот. — Бабка Зина нальёт сметану. Трамп позвонит. Голод съест что-нибудь несъедобное. Смерть подстрижёт куст. Чума снимет это на плёнку. Мир продолжит вращаться. А я буду смотреть. Потому что я — кот. И это моя работа.

Он закрыл глаза и уснул. Ему ничего не снилось. Коты не видят снов. Коты создают реальность.



ЭПИЛОГ ГЛАВЫ (ЗАПИСЬ В ДНЕВНИКЕ КОТА ГИТЛЕРА, НАЙДЕННАЯ БАБКОЙ ЗИНОЙ НА ПОДОКОННИКЕ. ТЕКСТ НАЦАРАПАН КОГТЁМ НА ОБОРОТЕ СТАРОГО ЧЕКА)

«Сегодня был обычный день. Я:
— съел сметану (вкусно, но порция мала — приму меры),
— прогнал петуха (петух — дурак, но упорный — завтра вернётся),
— проверил Голода (ест поликарбонат — это грустно, но не моя проблема),
— утвердил план фотосессии Чумы (буду в смокинге — компост как метафора — я оценю),
— помог Войне с дверью (он не знает — но я помог),
— проинспектировал покос Смерти (ровно — но левый угол слабоват — надо доработать),
— поговорил с кротами (всё спокойно — редиска под контролем),
— посмотрел на Луну (Трамп не понимает — Луна для кошек — но пусть мечтает).

Люди думают, что они главные. Они смешные. Я смеюсь над ними. Но молча. Потому что я — кот. И я не умею смеяться. Я умею только смотреть. И знать. Я знаю всё. Даже то, чего не знает бабка Зина. Но я не скажу. Это не моя работа. Моя работа — быть. И я есть. Этого достаточно.»