Пять пророчеств Нострадамуса - 4

"Пять пророчеств Нострадамуса" - 3  http://proza.ru/2026/04/29/309

11 АПРЕЛЯ 1908 г.

Сегодня с самого утра  воспитанницы, пепиньерки и прислуга в указанное каждому время отправляются на исповедь. Отец Иоанн и отец Георгий, оба в темно-красных ризах, установили на клиросе в нашей домовой церкви два аналоя за зелеными ширмочками. К каждому тотчас выстроилась длинная череда исповедующихся. Несмотря на то, что приходилось ждать своей очереди, в церкви царила тишина. Слышались только тихие голоса священников, произносивших разрешительные молитвы. Исполненные религиозного трепета, девочки стояли молча и припоминали свои прегрешения.

Хотя m-lle Рейнвальдт уже вернулась к исполнению своих обязанностей, я пришла в церковь вместе с VI классом сразу после утреннего чая. По правде говоря, я волновалась не меньше своих учениц, так как решилась признаться в грехе мысленного осуждения, словом рассказать историю с Настиным сундуком. Не то чтобы мои подозрения до конца рассеялись, но поскольку они и не подтвердились, я посчитала недостойным утаить свой поступок. В глубине души надеялась, что из-за недостатка времени отец Иоанн не будет углубляться в мою историю. Так оно и получилось. Приняв мое покаяние, он ограничился кратким внушением о тяжких последствиях, к которым может привести гордыня, и наложил на меня несложную епитимью. Я опустилась на колени, отец Иоанн накрыл мою голову епитрахилью, отпустил грехи, а потом поднес к моим губам Крест и дал своё благословение.
Так как литургии в Великую Пятницу не служат, все готовились к вечере. В третьем часу дня воспитанницы и пепиньерки вновь собрались в церкви. Нора Асмус стояла рядом со мной и сообщила, что около полудня на Неве начался ледоход. Но я как-то не восприняла эту новость. Все мои чувства и внимание были обращены на происходящее в храме.  С пением тропаря отец Иоанн и отец Георгий подняли с Престола Плащаницу, вынесли ее из алтаря на середину храма и разложили на специально приготовленном столе (гробнице). Началось поклонение молящихся, по очереди прикладывавшихся к прободённым ребрам, рукам и ногам Спасителя.  Вслед затем наступило время крестного хода. По традиции честь несения Плащаницы принадлежит старшим пепиньеркам. И мы все с радостью и волнением ожидали этого торжественного момента.

Первыми из церкви двинулись певчие, разделенные на два хора, а сразу за ними - мы. Впереди шли сестры Храповицкие – Оля и Саша. За ними – я с Норой. У каждой в руках была большая зажжённая свеча. По знаку отца Иоанна Оля Нелидова, Валя Берзина, Лена Юшкевич и Люда Михельсон подняли Плащаницу и вынесли ее в коридор. Тамара Ребчевская, Катя Перебаскина, Тоня Чарноцкая и Наташа Папа-Афанасопуло со свечами в руках замыкали процессию. За пепиньерками  в крестный ход один за другим включались классы воспитанниц – начиная с выпускного и заканчивая приготовительным. Самые достойные девочки (избранные самими ученицами), по две от каждого класса, несли иконы, а третья перед ними сжимала в руках большую свечу. Старшие шли с артосом, остальные — с зажженными свечами.

С главного коридора мы повернули направо, через вестибюль по боковой лестнице поднялись на второй этаж. Процессия растянулась по всему огромному зданию. Когда мы, находившиеся в ее голове, проносили Плащаницу мимо главной парадной лестницы, её  хвост, составившийся из дортуарных девушек и прочей прислуги, только-только  покидал церковь. Звонкие молодые голоса (пели оба хора одновременно) далеко разносились по гулким бесконечным коридорам Смольного. Оглядываясь назад, я видела море огней, которому не было конца! Певчие между тем достигли северной боковой лестницы и по ней опять вступили в нижний коридор… Возвратившись в церковь и возложив Плащаницу поверх гробницы,  мы тихо и молча разошлись, унося в душе яркие впечатления, которые, полагаю, никогда не изгладятся из нашей памяти…

12 АПРЕЛЯ
Великая Суббота. Каждая минута этого дня наполнена для меня ощущением необыденности. И, наверно, не для меня одной! Когда во время утренней службы  Плащаницу поднесли к открытым царским вратам и певчие затянули «Благообразного Иосифа», каждая девочка в церкви почувствовала укол печали, словно взаправду присутствовала при погребении Спасителя. Но печаль эта не может быть сильной, ведь до начала Великого праздника остается совсем немного.

По окончании службы я, Нора Асмус и Саша Храповицкая занимались раскладкой пасхальных яиц, которые каждый год доставляются в Смольный на Пасху с Императорского фарфорового завода. А потом еще надо было разнести эти яйца по классам. Тем временем Юшкевич, Нелидова и Перебаскина вместе с несколькими воспитанницами из белого класса  украшали живыми цветами и перевязывали лентами пасхальные свечи, которые Смольный каждый год по традиции отсылает в царский дворец к светлой заутрене. (Как известно, вместе с этими свечами Августейшим детям Их Величеств отправляют шелковые мячики).

Обед, как и в предыдущие дни был очень скромным. Однако в последний день Великого поста  на это никто не обратил внимания. Несмотря на множество дел, я нашла минутку, чтобы заглянуть в церковь, которую уже готовили к Пасхе. Пока что здесь царил полумрак. Но образа уже были в розанах. На мерцающих в полутьме паникадилах висели зажигательные нитки. На полу работницы раскладывали ветви можжевельника, и их аромат священно смешивался с запахом горячего воска…

13 АПРЕЛЯ
Вчера вечером после ужина, классные дамы развели младшие классы по дортуарам. А старшеклассницы, одетые в новые форменные платья и тонкие батистовые передники, стали собираться в церкви на вечерню.

И вот он долгожданный миг! После паремий и Апостола девочки в хоре затянули  «Воскресни, Боже, суди земли, яко Ты наследиши во всех языцех...» Отец Иоанн, сменивший в алтаре черные одежды на светлые, и в этом светлом облачении подобный ангелу, вышел на середину храма и чтением Евангелия, возвестил о Воскресении Христовом.

Вслед за литургией и благословением хлебов стала совершаться полунощница. Несмотря на длительность службы, никто не чувствовал утомления. Всех окрыляло приближение Светлого праздника.  Наконец, по возвращении Плащаницы в алтарь, отец Иоанн с крестом в руках возглавил крестный ход.

Длинные коридоры Смольного вновь, как накануне, огласились пением, но теперь радостным, ликующим, как и лица самих поющих. И целое море огней -огни, огни без конца… У княжны, инспектрис, классных дам свечи были украшены цветами, сделанными руками воспитанниц.

Возвратившись к дверям храма, отец Иоанн провозгласил: «Христос воскрес из мёртвых, смертью смерть поправ…» И когда мы вновь водворились в церкви, начал служить утреню, часы и литургию. Уже под утро, сложив на груди руки, старшеклассницы под пение пасхального тропаря одна за другою стали смиренно подходить к Святой чаше и причащаться. В это время появились первые проблески рассвета и окна начали светлеть.

Все находились в удивительно приподнятом настроении. Радость великого праздника ощущалась в молодых поющих голосах наших девочек, в счастливых улыбках и в  отчетливых, громких ответах на возглас священника «Христос Воскресе»!» По завершении службы воспитанниц окружило начальство и учителя. Девочки христосовались с классными дамами и друг с другом, глядя на всех просветленными, добрыми, радостными глазами. Отовсюду слышалось: «Христос Воскресе». Мною, как и всеми, овладело удивительное воодушевление.  Жизнь казалась светлою и прекрасною, как сладкий сон… А лившиеся с клироса радостные, ликующие и звонкие голоса отзывались в моей душе ангельским пением. 

И как последний праздничный аккорд раздался призыв:
— Mesdam'очки, разговляться! Разговляться к Маman!

В квартире начальницы по традиции разговляются только выпускные классы и пепиньерки. Остальные же классы — в столовой. В большой и красивой приемной княжны нас ожидали накрытые пасхальными яствами столы, расставленные между громадными пальмами и фикусами, которые специально доставили на этот торжественный день из придворных теплиц. У каждого прибора пестрели крашеные яйца. Вкусно пахло куличами.

После молитвы и благословения отца Иоанна светлейшая княжна Ливен стала обходить столы и христовалась с каждой из воспитанниц. Для пепиньерок не были приготовлены отдельные места, и мы оказались за одним столом с княжной, батюшкой, инспектрисами и почетными гостями.

Все устали, проголодались, но настроение, как я уже сказала, было бодрое, светлое. С разных сторон слышался смех, всем было легко и хорошо на душе. Казалось, что за столами собралась одна большая семья. Это светлое настроение не покидает меня и сейчас, когда я поспешно заношу в дневник свои впечатления об этой божественной ночи. Господи, как хорошо! На сердце радостно и легко. Счастье переполняет меня. Особенно, когда я уношусь вслед за своими мечтами и думаю о двухнедельных каникулах, ожидающих меня впереди!

В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ ВЕЧЕРОМ
Удивительно, как много разнообразных событий могут вместить в себя всего одни сутки! И это после длинной чреды дней похожих друг на друга как близнецы. И как разительно отличаются порой два идущих один за другим вечера! Впрочем, вряд ли уместно говорить о вечере, когда без пяти минут полночь. Нора уже спит, но я тверда в намерении не изменять институтскому правилу  - сижу возле огарка свечи и записываю события минувших часов. Благо их случилось немало, и все, слава Богу, приятные.

Начать следует с того, что, возвратившись от княжны, я прилегла на свою кровать. Даже раздеваться не стала. Мне казалось, что не смогу заснуть, однако дрема сморила меня уже через несколько минут, стоило только коснуться головой подушки. В общей сложности проспала не более трех часов – совсем немного, если вспомнить о бессонной ночи,  проведенной в беспрерывном бдении и молитвах. Однако встала освеженная и бодрая. Умылась, напилась чаю. Большинство пепиньерок, моих подруг, официально числились с сегодняшнего дня в отпуске и ждали только своих родных, чтобы разъехаться по домам. И я оказалась в числе этих счастливец! Чуть ли не в первый раз за все годы пребывания в институте.

Оставшееся до отъезда время потратила на сборы.   Достала свою старую, сшитую из ковра сумку, которую Нора торжественно именует «саквояжем». Уложила в неё мое новое, всего дважды надетое платье (увы, оно тоже серое, «форменное» — гладкое, с высоким воротником), кое-что из белья, чулки, гребень и прочее по мелочам. Все уже было готово, когда Нора за мною зашла. Я надела свой сак, шапочку, боа, замшевые перчатки и с легким сердцем покинула институт.

Норин брат Николай, 22-летний студент Петербургского университета в темно-зеленой с золотыми пуговицами форменной шинели, ожидал нас в парадном дворике. Помимо нашего извозчика здесь собралось еще несколько колясок, ландо и даже один самодвижущийся экипаж. Это родители спешили разобрать на каникулы своих дочерей.
Мы с Норой расположились на кожаном сиденье, а Николай - перед нами на откидной скамеечке. Извозчик в синем кафтане и низеньком цилиндре слегка шевельнул вожжами. Вороной рысак быстро понес мягко подрагивающую на резиновых шинах пролетку. Пока ехали по аллее, лошади не было слышно, но как только оказались на увешанной праздничными флагами Шпалерной, копыта весело зазвенели по мостовой, как бы включившись в другой перезвон – ликующий колокольный, который доносился до нас буквально со всех сторон. У Литейного моста извозчик свернул на Французскую набережную. Лед на Неве тронулся еще третьего дня. Льдины, наползая друг на друга, сталкиваясь и крошась, сплошной массой двигались в сторону Финского залива.  С набережной хорошо было видно устье Большой Невки, еще с осени плотно забитое баржами, деревянными пристанями и дебаркадерами. За Летним садом мы повернули на новый Троицкий мост и вскоре оказались на Петербургской стороне.

Дом, в котором Асмусы снимают квартиру, недавно построенный, пятиэтажный располагается в самом начале Каменноостровского проспекта. Стены его по новой строительной моде украшают многочисленные эркеры, балконы и террасы.

Расплатившись у ворот с извозчиком, мы прошли через залитый асфальтом двор к парадному. Осанистый швейцар в ливрее и фуражке с золотым позументом распахнул перед нами двери в вестибюль. Отштукатуренные стены его расписаны под мрамор, на потолке – цветной плафон, изображающий известную сцену призвания новгородцами варягов. У правой стены – большой мраморный камин. Хотя на улице не очень холодно, в нем ярко пылал огонь. Впереди за аркой с колоннами – украшенная цветами и покрытая ковром парадная лестница. Впрочем, воспользоваться ею не пришлось. Швейцар провёл нас в подъемную машину с зеркалами и бархатными диванчиками. На ней мы и поднялись на третий этаж.

Как и следовало ожидать, квартиры в этом доме отличаются благоустройством. Здесь есть все, что в наше время связывают с уютом и удобством: машины электрического освещения и водяного отопления, ватер-клозеты. В ванных комнатах - французские кухонные очаги и фаянсовые умывальники.

Наверху нас тепло встретили родители Норы. Я с ними достаточно давно знакома, поскольку не раз встречала в институтском приемном зале, но в их доме оказалась впервые.  Генрих Антонович Асмус – модный московский архитектор - крепкий высокий мужчина с черными, как вороново крыло вьющимися волосами. Приятная, мягкая борода черно оттеняет бледное лицо с правильными чертами, прямым носом; а черные глаза сверкают приятным одушевлением. У него мягкий, отчетливый грудной голос. Он хорошо и выразительно говорит. Мать Норы Эльза Францевна, популярная пианистка, концерты которой очень нравится публике.  Она тоже высока ростом, только несколько худа. Держится всегда с необычайным достоинством. Самая замечательная особенность ее лица – редкие по цвету яркие сапфировые глаза. В минуту воодушевления они придают лицу одухотворенность и красоту.

У Генриха Антоновича и Эльзы Францевны трое детей. Николая, старшего брата Норы (Элеоноры), мне доводилось прежде изредка видеть. А вот с ее старшей сестрой Агатой (в семье ее почему-то называют Татой) я до сегодняшнего дня лично знакома не была. Тата, в отличие от Норы училась в Александровском институте в Москве (где Асмусы проживали до переезда в Петербург). Еще будучи институткой, она показала большие способности к рисованию. И после выпуска родители отправили ее обучаться за границу. Несколько лет Тата провела в Париже, в академии де ла Гранд-Шомьер и только недавно возвратилась в Россию.

Прежде, чем увидеться с Татой я успела обойти всю квартиру. В парадных комнатах с окнами на проспект лепные потолки, паркетные полы. Самая большая из них – голубая гостиная обставлена строгой по форме мебелью, облицованной дубовым шпоном. Но жить мне предстоит, конечно, не здесь, а в одной из уютных задних комнаток, где Нора обычно проводила свои каникулы. На время пасхальных вакаций здесь поставили вторую кровать. На столике возле нее — большое сахарное яйцо, с золотыми большими буквами — X. и В. 

Комната Таты – следующая по коридору. Признаюсь, я вошла туда не без робости. И не только потому, что она несколько лет прожила в Париже, в котором я (в глубине души считающая себя настоящей француженкой) ни разу не была. Тата состоявшаяся художница, с определившимся местом в той взрослой жизни, в которую я только готовлюсь войти. Уже первая выставка ее акварелей была замечена. Свои благожелательные отзывы о ней опубликовали Сомов и Тарханов. Говорит ли это о чем-то? На мой взгляд, о многом!

Но волновалась я напрасно. Тата, как и все Асмусы, отнеслась ко мне с участием. Когда мы с Норой вошли в ее комнату, она сидела, подобрав ноги на диване и что-то зарисовывала в открытом альбоме. Первое, на что обращаешь внимание, так это ее сапфировые, как у матери, глаза. Вообще, сравнивая Нору и Тату, нельзя не подивиться тому, как две сестры, имея несомненные черты сходства, вместе с тем разительно не походят друг на друга. И все дело именно в глазах: у Норы они темные, как у отца, да и во всем остальном она больше пошла в Генриха Антоновича, в то время как Тата (судя по фотографиям в семейном альбоме) — очень похожа на мать в юности. Но если ту скорее можно было считать привлекательной, то Тата несомненная красавица. У нее золотые волосы и лицо такое цветущее и нежное, какое вообще можно видеть только у маленьких детей. Тонкий профиль, нежно, но твердо очерченный рот, чеканный подбородок, изящные маленькие руки. Подобно матери, Тата высока ростом (заметно выше младшей сестры), хотя статной ее не назовешь.  Вообще ее красота совсем не славянская, а та, которую мы находим в мадоннах на живописных полотнах художников Ренессанса: то же смирение и та же величавость в осанке.

Подавая мне на английский манер руку, Тата с улыбкой произнесла:
- Рада с вами познакомиться, Мари! Хотя Нора так много о вас писала, что мы уже давно заочно знакомы.

- И я мечтала о дружбе с вами, - призналась я. – Особенно, когда Нора давала иногда прочитать кусочек вашего письма из Франции.

Мы заговорили о Париже и очень скоро перешли на «ты». Во время беседы я присматривалась к окружающей обстановке. На всем здесь лежит печать татиной натуры. Кресла, да и вся мебель расставлены несколько хаотично, вопреки заведенному во многих домах порядку. Но если подумать, так удобнее, потому что все необходимое всегда под рукой.  Стены украшены листами с какими-то ассирийскими фресками и египетскими орнаментами. Стопки французских и русских журналов перемежаются с раскрытыми или заложенными на определенной страницы книгами. На чайном столе разложены краски, а между ними две запятнанные палитры. У окна несколько мольбертов, покрытых тряпками. Видно, что хозяйка много работает и размышляет…

Я спросила, какие зарисовки она делала, когда мы пришли. Тата сказала, что набросок был навеян ее сегодняшним сном.

- Стараюсь по мере сил осмыслить сновидения, - призналась она. – Но это не всегда выходит… Сны слишком неуловимы.

Мы еще беседовали, когда без стука открылась дверь и вошла новая гостья. Я не удивилась ее появлению, так как Нора еще прежде мне о ней говорила. Серафима Яковлевна Кручинина московская знакомая Асмусов. Старшие зовут её по-простому Фимой. И даже Тата так ее называет, хотя Серафима Яковлевна заметно старше нее – ей под 30. Не говоря уже о том, что она вдова (ее муж, морской офицер, пропал без вести во время Цусимского сражения) и одна воспитывает маленького сына.

- Так-так, - воскликнула она, быстро оглядев комнату, - я вижу, наш петербургский Сатурн начинает возвращать проглоченных детей. Не только живыми, но и здоровыми. По тебе не скажешь, Норочка, что ты только что из его чрева.
Она обняла мою подругу, а потом протянула руку мне.

- Нора писала, что вы запоем читаете Малларме, и даже предпочитаете Верлена Бальмонту.
- Так оно и есть – отвечала я. – Только приходится делать это по ночам.
- Ничего страшного! – сказала она. – Ночные бдения идут на пользу девушкам. Я по себе знаю.

И тотчас стала допрашивать меня, как заправский экзаменатор, стараясь выведать, как я отношусь к современным русским символистам. Упомянула  Белого и Блока, Езерского и Глезера, а за ними — других.

Я отвечала, как могла, с интересом всматриваясь в свою собеседницу. Лицо у Кручининой сухое, вытянутое, смуглое, с прямым носом, с темными, крепко сжатыми губами. По всему видно, что она совсем не следит за модой. Носит платья позапрошлого года, да и те с какой-то нарочитой небрежностью. Прическа  ее вообще неописуема: что-то вроде башенки из черных волос, поставленной  перпендикулярно к темени. Впрочем, все это ее не портит, а даже наоборот, идет на пользу. По порывистым движениям, по быстрой походке, по стремительным речам сразу чувствуется беспокойная душа. Нора говорила мне, что Серафима Яковлевна хорошо рисует, пишет для журналов феминистские статьи, но более известна как переводчица с немецкого. Чтобы содержать себя и сына, Кручининой приходится много работать, но как раз работы она не боится!

Перебрав всех современных завсегдатаев российского Парнаса, Серафима Яковлевна спросила :

-  Поэт Александр Серебрянский, вам, случайно, не родственник?
- Так вышло, что да, - призналась я. – Он мой старший брат по отцу. Только я его почти не знаю. Мы с ним много лет не общаемся.

- Понимаю, - отвечала она и заговорила о другом.
Уверена, что Кручинина и прежде знала ответ на свой вопрос. Зачем же она его задала? Очевидно, ей было любопытно КАК я отвечу и что добавлю от себя. По крайней мере, можно сделать заключение, что мой брат ее интересует.

"Пять пророчеств Нострадамуса" - 5 http://proza.ru/2026/05/11/868

"Хроники Серебряного века" http://proza.ru/2026/04/11/1308