Зелёная тетрадь N4. 1

Часть четвёртая
Точка отсчёта

Туалет сразу справа при входе в квартиру — выкроен из кухни. Бачок висел на стене, вниз от него шла труба, справа длинная цепь для спуска воды. Бачок и труба блестели.

«Интересно, что это за такая чёрная переливающаяся краска?» — Регина провела пальцем по стенке бачка... Это не краска — толстый слой многолетней жижи. Регина убирала пласт за пластом, и бачок с трубой заиграли освобождённой светло-зелёной краской.
— Тебе делать нечего? Опять же зарастёт, напрасно драила — просунула Елена Николаевна голову в дверной проём туалета. Лицо не просто старое, а пропитано дымом, как копчёная рыба. Морщины как глубокие трещины на высохшей глине. Руки с выпуклыми, посиневшими венами, пальцы — жёлтые от никотина до самых ногтей, похожие на старые восковые свечи. «Сначала я верила, что чистота и порядок — это необходимо для нормальной жизни. Я скребла бачок, пыталась внести свою лепту в чистоту мест общего пользования. Но здесь грязь, шум и дым плодятся быстрее, чем я могла убирать. Я хотела доказать, что я — не они. Что мой мир будет пахнуть пирогами, а не пепельницей».

Утром Елена Николаевна садилась на неприкосновенный стул у входной двери на кухне и дымила. Это не просто место. Это её трон, постамент, алтарь. Она на нём  восседала. Стул стал продолжением её тела, а дверь — священным порогом, который она охраняла. Она никого не пропускала мимо без оценивающего взгляда, как цербер. Она не курила для удовольствия. Это медитация, ритуал очищения пространства от чужих запахов. Она выдыхала дым целенаправленно — в сторону чужих кастрюль, на бельё Регины, в открытую дверь её комнаты — метила территорию. Окурок она не тушила, а оставляла тлеть на краю пепельницы или прямо на тарелке, как будто приносила дымную жертву. На ней был неизменный байковый халат до пола. Это её вторая кожа, панцирь, мантия. Он когда-то был синим, но выцвел до неопределённого серо-болотного оттенка, впитал в себя запахи десятилетий: жир, табак, пыль, лекарства. На нём не было застёжек — он запахивался и держался на её теле как на вешалке, создавая ощущение, что она никогда его не снимала. Регина, убирая с плиты чайник, потянулась за прихваткой.

— Ой, да брось ты эту тряпицу, — скрипуче процедила Елена Николаевна, не отрываясь от своего «Беломора». — Смотри, как надо.
Она ловко, одним движением, подхватила полу своего байкового халата и обернула ею ручку сковородки.
— Видала? И не жжёт, и тряпку стирать не надо. Вся жизнь — одна сплошная тряпка, так хоть экономия какая-никакая, — скрипуче процедила она. Голос звучал, как не смазанная дверная петля в подъезде. Регина молча слушала её шумное, свистящее, с бульканьем глубоко внутри дыхание как вода в засорившейся раковине. Оно было частью общего звукового фона коммуналки.