Самый обыкновенный кот

Когда я был маленьким, совсем маленьким, размером с половину человеческой ладошки, мир казался огромным. Трава была как лес, ступенька как гора, а человеческие руки такими большими, что в них, наверное, могло поместиться целое лето.
Это и правда было летом. Светлым, пахнущим травой, пылью на дорожках и чем-то вкусным из открытых окон. Солнце долго не уходило за крыши, птицы переговаривались в кустах, а воздух был мягкий, сонный, ласковый.
Рядом со мной всегда держалась моя сестрёнка. Она была пушистая, трёхцветная и очень красивая. На ней было немного белого облака, немного рыжего солнца и немного мягкой тени. Я тогда ещё не знал слова «красота», но уже понимал: когда сестрёнка рядом, мир становится спокойнее.
Мы были котятами, маленькими, любопытными, осторожными. Если шуршал лист, мы приседали. Если над нами пролетала бабочка, провожали её глазами, открыв рты от удивления. Если где-то звучал человеческий голос, замирали и слушали. Мир был большой, а мы с сестрёнкой совсем маленькие, поэтому держались вместе.
Однажды нас заметили. Сначала я услышал голос, тихий, удивлённый и добрый:
— Какие малыши…
К нам протянулись руки. Я хотел выглядеть смелым, потому что рядом была сестрёнка, а брат, даже если он размером с половину человеческой ладошки, всё равно должен быть защитником. Я прижал уши, поднял мордочку и сказал:
— Пф!
Наверное, это должно было прозвучать грозно. Но человек почему-то улыбнулся.
— Храбрый какой.
Нас взяли осторожно. Сестрёнка прижалась ко мне, я прижался к ней. Нас понесли в дом, и с этого дня началась наша новая жизнь.
Дом оказался огромным. Если смотреть обычными глазами, в нём были двери, окна, кухня, коридор, диван, коврики, полки и миски. Но если смотреть глазами маленького котёнка, всё становилось совсем другим. Кухня казалась королевством запахов, коридор тянулся длинной дорогой для приключений, диван поднимался мягкой горой, шкаф был высокой крепостью, а подоконник становился местом, откуда можно наблюдать за целым миром.
В новом доме нас вымыли, и я должен честно сказать: не сразу понял, зачем в доме нужна вода. Вода была мокрая, я был котёнком, и мне это совсем не нравилось. Я пищал, возмущался и старался показать, что у меня есть собственное мнение. Но люди держали меня бережно, говорили ласково, заворачивали в полотенце и вытирали очень осторожно. Сестрёнка после купания стала похожа на пушистое мокрое чудо с разноцветными пятнышками, а я, кажется, стал похож на сердитую кисточку. Но меня всё равно погладили и назвали хорошим.
Когда перед нами поставили миски с едой, я почти окончательно поверил в чудо. Еда была рядом. Никто её не уносил, никто не торопил. Мы ели, а люди смотрели на нас так, будто каждое наше маленькое «ням» было для них радостью. Потом мы уснули. Сестрёнка свернулась рядом, я положил подбородок ей на спинку и впервые подумал, что в доме можно закрыть глаза и не вздрагивать от каждого шороха.
Имена нам дали почти как в сказке.
Сестрёнку назвали Лаки. Люди говорили, что трёхцветные кошки приносят счастье. Я тогда не понимал, как можно приносить счастье, если ты такая маленькая, что путаешься в собственных лапах. Но Лаки и правда была похожа на счастье: пушистая, разноцветная, живая.
Для меня сначала выбрали имя Персивальд. Оно было большое, важное и торжественное. Когда его произносили, мне хотелось сесть ровно и поднять голову. Я пробовал, честно пробовал, но быстро начинал играть с собственным хвостом, потому что хвост вёл себя смешно и явно требовал внимания.
Имя Персей тоже звучало красиво. В нём слышались звёзды, меч и подвиги. Только Персей, наверное, должен был никого не бояться. А я в те дни испугался ложки, которая упала на кухне, и долго смотрел на неё из-за ножки стула. Ложка лежала тихо, но я ей всё равно не доверял.
И вот однажды меня назвали Персиком. Это имя оказалось самым правильным. В нём было солнце, мягкость и что-то домашнее. Оно не требовало от меня держать меч, побеждать чудовищ или всё время быть серьёзным. Когда люди говорили: «Персик», мне хотелось идти к ним. Иногда я, конечно, делал вид, что просто прохожу мимо по важным кошачьим делам. Но все знали, и я знал, что иду именно на звук своего имени.
Так мы с Лаки остались в доме, где жили люди и коты.
Больше всех меня восхищал Кляксик. Чёрный, ловкий, смелый, он прыгал на высокий шкаф так легко, будто у него в лапах спрятаны пружинки. Первым проверял новые коробки, первым заглядывал в пакеты, первым шёл туда, где что-то шуршит. На свету его шерсть блестела, а в сумерках он становился похож на маленькую живую ночь.
Были в доме и другие коты. Рыжий Батон умел находить самое удобное место. Серый появлялся в комнате тихо, как дым. Старый Немо смотрел на пустую миску так внимательно, что люди сразу всё понимали. Осторожный Заяц слышал каждый шорох. А моя Лаки просто была рядом, пушистая, трёхцветная, радостная, словно маленький праздник.
Папа-человек приносил еду, покупал игрушки, чинил полки, переносил тяжёлые вещи и открывал двери, которые сами почему-то открываться отказывались. Иногда он ворчал, если кто-то слишком громко бегал ночью или ронял что-нибудь с подоконника. Но даже его ворчание было домашним. В нём слышалось: «Ну что вы за коты такие… всё равно люблю».
Мама-человек замечала всё: кто плохо ест, кто слишком тихий, кто просится на руки, но делает вид, что случайно оказался рядом. Её руки знали, когда кота нужно погладить, а когда лучше не трогать. Если кому-то было грустно, мама-человек чувствовала это первой.
А ещё была девочка Василиса. Она очень любила играть. У неё были мягкие ладони, быстрые шаги и огромная фантазия. Рядом с Василисой коробка становилась домиком, плед превращался в пещеру, верёвочка в змею, а обычная комната в сказочную страну. Василиса могла погладить меня и прошептать:
— Персик, ты мой хороший.
И внутри у меня сразу начинало мурчать маленькое солнышко.
Мы жили дружно. Иногда кто-то спорил из-за лучшего места на диване. Иногда кто-то первым занимал коробку. Иногда кто-то очень убедительно делал вид, что не слышит, когда его зовут. Но это всё были обычные домашние дела. Главное оставалось главным: в нашем доме все были свои.
А я, как мне тогда казалось, был просто Персик, самый обыкновенный кот.
Сначала меня это не тревожило. Быть Персиком приятно. Я ел из своей миски, спал на мягком, грелся на солнце, играл с Василисой, сидел на руках у мамы-человека, встречал папу-человека и иногда проходил по коридору с очень важным видом.
Но однажды я заметил, как часто все восхищались Кляксиком.
Кляксик запрыгнул на высокий шкаф, и Василиса воскликнула:
— Вот это да! Какой ловкий!
Кляксик первым залез в новую коробку, и папа-человек засмеялся:
— Смельчак.
Кляксик прошёл по узкой полке, будто по дороге, и даже Немо прищурился с уважением.
Я смотрел на него и думал: вот он какой. Чёрный, блестящий, ловкий, смелый. Настоящий кот из сказки.
Потом Лаки прошла мимо, распушив хвост, и Василиса сказала:
— Лаки, ты как маленькое счастье.
А потом Василиса подошла ко мне, обняла и сказала:
— А Персик у нас самый обычный. Самый тёплый.
Она сказала это с любовью. Я почувствовал любовь сразу. Но слово «обычный» вдруг стало тяжёлым. Оно село мне на грудку и мешало мурчать.
Самый обычный. Самый тёплый.
Тёплым бывает плед. Тёплой бывает батарея. Тёплым бывает место на диване, где только что сидел папа-человек. А я ведь кот. Я тоже хотел быть как Кляксик: ловким, смелым, заметным.
В тот день я загрустил. Ел, но без радости. Играл, но быстро уставал. Сидел у окна и смотрел в сад. Лаки подходила ко мне, касалась носом моей щеки, но я отворачивался. Внутри стало тихо и пасмурно.
На следующий день я решил попробовать стать другим.
Сначала я забрался на стул, потом на тумбу и посмотрел на высокий шкаф. Кляксик запрыгивал туда легко, словно это пустяк. Я долго собирался, переставлял лапы, смотрел вверх, потом вниз, потом снова вверх. В конце концов аккуратно спустился обратно и сделал вид, что просто проверял тумбу.
Потом я решил быть смелым. В коридоре что-то стукнуло. Я вытянул шею, сделал шаг, второй, третий. Тут хлопнула дверца шкафа, и я так быстро оказался под диваном, что даже сам удивился.
Кляксик видел это. Он сидел у стены, чёрный и спокойный, и ничего не сказал. От этого мне стало ещё грустнее.
Вечером я не доел ужин, не пошёл к Василисе играть и не лёг рядом с Лаки. Дом был светлый, любимый, пах едой, людьми и котами, а мне всё равно хотелось спрятаться. Я тихонько пошёл к кошачьей дверке и вышел в сад.
Сад у нас был самый лучший. Там росли цветы, шуршали листья, летали птицы, пахла тёплая земля. Больше всего я любил розовый куст. Под ним было моё место. Там можно было сидеть в тени, нюхать цветы и слушать, как листья шепчутся над головой.
Я залез под розовый куст и свернулся клубком. Сначала просто лежал. Потом сад стал темнеть, птицы замолчали, вечер стал прохладнее. В окнах дома зажёгся свет. Тёплый, родной, золотой.
Я смотрел на него из-под веток и не выходил.
Из дома донёсся голос Василисы:
— Персик?
Я прижался к земле.
Мама-человек тоже позвала:
— Персик, малыш, ты где?
В сад вышел папа-человек:
— Персик! Кис-кис-кис!
Мне сразу захотелось выбежать, потереться о его ноги и сказать: «Я здесь». Но я только сильнее свернулся под кустом. На шерсть упал листик. Я даже не стряхнул его.
Меня стали искать. Кляксик вышел первым. Он шёл легко и тихо, заглядывал под скамейку, за горшки, возле забора. За ним появилась Лаки, потом люди. Остальные коты выглядывали из дверки и с дорожки, тревожные и притихшие.
Лаки нашла меня первой. Она тихонько протиснулась под розовый куст и легла рядом. Не стала спрашивать, не стала уговаривать. Просто прижалась ко мне боком, как в те самые первые летние дни, когда мы были крошечными и всё делали вместе.
Я долго молчал, а потом сказал:
— Лаки, я обыкновенный.
Она посмотрела на меня круглыми глазами.
— И поэтому ты лежишь под кустом?
— Мне здесь место.
— Под кустом?
— В доме все особенные. Кляксик смелый. Ты счастливая. Василиса умеет делать сказку из коробки и верёвочки. А я просто Персик.
Лаки хотела ответить, но ветки раздвинулись, и к нам заглянула Василиса.
— Он здесь! Персик здесь!
Через минуту возле розового куста были все. Люди присели рядом. Кляксик остановился у самых веток. Никто меня не ругал. Никто не говорил: «Ну что ты устроил?» Мама-человек протянула руку, но не стала вытаскивать меня силой. Просто положила ладонь рядом на землю.
— Персик, милый, иди к нам.
Для людей мой ответ прозвучал бы как тихое «мяу». Но в нашем доме люди многое понимали сердцем, а коты понимали всё.
Я не вышел.
Тогда Кляксик сел напротив куста.
— Ты думаешь, я всегда был смелым?
Я посмотрел на него из-под веток.
— Конечно.
— А я сначала тоже боялся. Когда первый раз полез высоко, у меня лапы дрожали. Но ты сидел внизу и смотрел так, будто я уже смелый. Я посмотрел на тебя и прыгнул.
Я моргнул.
— Я просто смотрел.
Кляксик фыркнул.
— Вот именно. Не все умеют так смотреть.
Я не знал, что ответить.
Кляксик подошёл ближе. Его чёрная шерсть почти сливалась с вечерними ветками.
— Когда я прыгаю, ты радуешься так, будто я сделал что-то настоящее. От этого хочется прыгать ещё лучше.
Лаки тихонько замурчала.
— А я не всегда была такая счастливая, — тихо сказала она. — Просто ты с самого начала смотрел на меня так, будто у нас всё обязательно будет хорошо.
Василиса легла на траву, чтобы видеть меня под кустом.
— А я люблю играть с тобой, потому что ты веришь в игру. Если я называю коробку домиком, ты заходишь в неё как в настоящий домик. Если говорю, что ленточка стала змеем, ты смотришь на неё как на змея. С тобой всё становится настоящим.
Я слушал их. Грусть не исчезла сразу. Она стала меньше, как лужица на солнце.
— Но почему тогда меня зовут Персик? — спросил я. — Персивальд был рыцарский. Персей был героический. А Персик простой.
Василиса улыбнулась.
— Потому что ты наш Персик.
Мама-человек погладила землю рядом с моей лапой.
— Самый тёплый.
Лаки прижалась ко мне сильнее.
— Самый персиковый.
Я наконец вылез из-под розового куста. На шерсти у меня застрял листик, к усу прилипла тонкая травинка, а вид был, наверное, смешной. Но все смотрели на меня так радостно, будто я вернулся из далёкого путешествия.
Мама-человек взяла меня на руки. Я прижался к ней, услышал её сердце и замурчал. Сначала тихо, потом громче, потом так, что Василиса засмеялась:
— Персик мурчит!
Кляксик пошёл впереди, будто охранял нас. Лаки шла рядом. Остальные коты потянулись следом. Мы вернулись туда, где горел свет, пахло едой, на полу ждали миски, а на диване лежал плед. Всё было на своих местах, и я вдруг понял: моё место тоже здесь.
После того вечера я стал иначе слышать своё имя. Персик. Раньше мне казалось, что оно слишком простое. А потом оказалось: Персик тоже может быть именем для сказки. Одни имена зовут к мечам и подвигам, а моё зовёт сидеть рядом, смотреть внимательно, тереться щекой о человеческую руку и мурчать так, чтобы в комнате становилось спокойнее.
Я всё равно восхищался Кляксиком, когда он прыгал. Всё равно радовался Лаки. Всё равно любил папу-человека, маму-человека и Василису. Но теперь, когда кто-то называл меня обычным, мне уже не хотелось прятаться.
Прошло время. Мы с Лаки выросли. Я стал большим домашним котом, но внутри у меня всё равно иногда живёт тот маленький котёнок размером с половину человеческой ладошки. Он помнит лето, траву и тот день, когда нас заметили. У меня есть любимые места: подоконник утром, кресло вечером и, конечно, розовый куст в саду. Я по-прежнему люблю сидеть под ним, нюхать цветы и слушать птиц.
Иногда Василиса выходит в сад и зовёт:
— Персик!
Я не всегда выхожу сразу. Кот должен сохранять немного тайны. Но я всегда слышу и всегда радуюсь. Василиса гладит меня и говорит:
— Самый мой обыкновенный кот.
Теперь от этих слов мне тепло.
Однажды Кляксик сказал мне:
— Ты всё равно странный, Персик.
— Почему?
— Все хотят быть особенными, а ты теперь доволен, что обыкновенный.
Я подумал и ответил:
— Потому что я не просто обыкновенный. Я самый сказочно-обыкновенный кот.
— Это как?
— Это когда смотришь и видишь не только хвост, лапы и шерсть.
Кляксик помолчал, потом кивнул:
— Хорошее волшебство.
И ушёл по своим высоким делам. А я остался под розовым кустом. Сад был тихий, вечерний. В окне светился дом. Там ходила Василиса, где-то звенели миски, Лаки, наверное, уже свернулась на пледе, а Кляксик снова забрался повыше и смотрел оттуда на всех, как чёрная звезда. Я устроился поудобнее, стряхнул с уса тонкую травинку и замурчал.
В доме ждали свои. А я был их Персик, самый сказочно-обыкновенный кот.