Главы из романа Воля и Доля

                РАСПАД ИМПЕРИИ
               
                Глава пятьдесят пятая,1912

       И нелишне будет вернуться на несколько лет назад к тому моменту, когда Стефан Феодосиевич не вдруг задумался о том, что в мире идёт что-то не так, как надо бы, чтобы шло оно по народному разумению, не к сбережению мира, а для разжигания агрессий.
       Вот и пренебрегли  необходимостью всем сущим дорожить, а народ не забежать любой нации. Почти о том же толковали и внуки его Иван и Ефим, которые стали читать газеты... 
       Это произошло как по мановению, когда в дом приказчика, коим в незапамятные времена так нарекала его деревня, внук Иван Веленкин с Нового 1913 года из волости пачками стал привозить газеты, какие в деревне никогда в глаза не видели. 
       Для такого дела не зря хозяином усадьбы был созван сход, на котором Александр Александрович объявил, что с долгами он с крестьянами рассчитался. Но ещё подумывает открыть нечто читальни на дворе приказчика.
       Разумеется, жители деревни, особенно Пыркуновы и Дорошевские, инициативу генерала встретили не с особым одобрением, а то даже настороженно. Почему-то самым догадливым в этом виделся подвох: не хитрость ли надумал провернуть хозяин, чтобы с них, «тёмных масс», опосля удержать расходы за просвещение?
       Однако Александр Савришович их тотчас же успокоил, сказав:
       –– Но нет, вы напрасно так думаете, ведь вы все мои сотоварищи по нашему общему прибыльному делу. Кроме желания повысить у вас интерес к званиям, иного не преследую. Я хочу, чтобы вы имели представление о том, что происходит в нашей Отчизне и на мировой арене. А более ничего, никакой хитрости, напротив желание приблизить вас к большому миру, рассеять мрак неведения. У меня есть средства на то, почему бы с вами не поделиться культурной инициативой. И никаких вычетов не последует из ваших в поте лица честно заработанных доходов. Сейчас такое судьбоносное время, надобно понимать, что мы вовлекаемся в комби6нированыне события.
       –– Но коли так, –– ответил за всех староста Захар Емельянович Сосновин. –– Мы посмотрим, что из вашей затеи выйдет. Так я говорю, мужики?
       –– А что затея знатная, –– отозвался Еремей Игнатьевич. –– Посмотрим, как оно получится. –– И найдётся ли времени на чтение? –– и невесело засмеялся». 
       –– Ежели без подвоха, то это дело хорошее, –– одобрил Савелий Пыркунов. –– Такого у нас ещё не было, чтобы о нашем отдыхе хозяин думал!
       –– Как сказано, так и будет заложена традиция для вашего блага, соартельщики, –– утвердительно сказал генерал.
       И с последнего схода Савришович доверил своему управляющему вести подписку на такие центральные газеты, как «Утро России», «Земщина», «Петербургский вестник» и ещё несколько.
       И то, что писали печатные органы, будоражило сознание деревенских людей о тех событиях, которые происходили не только на Балканском полуострове, но и в центре самой Европы. И не меньше волновало даже и то, что, зачем-то складывался какой-то воинственный Союз между Австро-Венгрией, Турцией, Германией и Италией. А с другой стороны такой же создали ещё лет пять тому назад Англия и Франция. И к этим колониальным державам присоединилась и Россия. Но последняя была в тесных союзнических отношениях с Сербией, которая выступала объединяющей силой для всех балканских славянских государств, направляемых против Османского ига, которое продолжалось не один век, и потому пора было с ним покончить.
        Дружественные страны России все вместе создавали сплочённый Союз братства и дружбы, что равно не нравилось ни тройственному Союзу во главе с Германией, ни Антанте во главе с Англией.   
        Но пока шла только дипломатическая борьба ведущих стран за своё мировое  безраздельное господство, Россия проводила свою линию отношений с союзниками.  Хотя упор делался на пересмотр колониальной системы, а значит и перераспределение политического воздействия на дипломатию.
        Россия же была заинтересована в укреплении своих восточных, южных и западных границ. И в самой Польше, и в странах Прибалтики, и в Финляндии, которая тогда также входила в состав России, происходили, то стихийные, то организованные выступления против русификации. А русскую дипломатию во главе с министром иностранных дел Сазоновым, стихийные события в этих странах весьма настораживали, поскольку на них оказывала давления бывшая Пруссия, которая в 1871 году не без влияния Бисмарка и прусского кайзера Вильгельма, включила в свой состав разрозненные германские земли.
       И благодаря многолетним усилиям Бисмарка, Пруссия, таким образом, сумела вокруг себя объединить разрозненные германские государства, и в результате создалась Германская империя. Бисмарк стал канцлером, а прусский король Вильгельм I был признан общим самодержцем. И теперь, когда Германия, объявленная вторым рейхом, стремилась подминать под себя весь мир, несогласный с её политикой гегемона, что не удавалось осуществить более чем полторы тысячи лет тому назад, когда после распада Римской империи, тогдашняя Германия возгласила о создании первого рейха.
        Но, как и тогда, так и теперь свою военную мощь она нацеливала на Российскую империю, которая также находилась под ударами экстремистских группировок, ибо её поддерживали связи с тайными марксистскими кружками, и совместными усилиями расшатывали самодержавные устои.
        Впрочем, и сами лидеры коммунистического манифеста Маркс и Энгельс всеми силами, ненавидевшие русских революционеров, которые своей бурной критикой сдерживали давление западного капитала. И сами подвергались постоянным гонениям, из-за чего, попав в опалу, из-за давления кайзера Вильгельма II, были вынуждены бежать в безопасные для них земли Баварии. А оттуда перебрались  в  Валенсию.
       Здравомыслящие российские политики хорошо понимали, чем это грозило. Германия пыталась Российскую империю сосредоточить на внутренней политике, а не соваться, ни на Балканы, и не вмешиваться в интересы Австро-Венгрии, имея и там и тут свои политические запросы и привязанности.
      Но зная кровное родство с королевским двором, русский царь был двоюродным братом королю Георгу V, к Николаю II тот отнёсся, как к чуждому ему человеку. Их матери были родными сёстрами, для Георга же на первом месте была политика, а не кровное родство. К тому же он не причислял себя к единокровному родству, считая себя исторически выше романовской династии. И вместе с тем, он втягивал Россию в свои военно-политические интересы, не считаясь с родством двух царствующих дворов.
       К тому же политическому доминированию стремилась и Франция, Россия же, пережив японскую катастрофу, похоже, вновь впутывалась в новую военную авантюру. На этот раз её толкали на вступление в войну с Германией, которая не просто создала союз с Австро-Венгрией и Италией, а с другой стороны Англия, Франция и Россия объединились не для сотрудничества и дружбы, а ради выстраивания военных стратег.
       Во-первых, Россия в который раз пыталась объединить балканские страны вокруг Сербии, во-вторых, чтобы не позволять Османской империи там вольно хозяйничать. Но к этому усилению своего влияния в первую очередь на Турцию, стремилась и Австро-Венгрия, чтобы та противодействовала образованию славянского союза. Ведь, создав такое противостояние, Сербия только так и могла успешно бороться с турецким владычеством на большом пространстве Балканского полуострова, поставив в зависимость в своё время военной силой Грецию, Черногорию, Боснию, Хорватию и раздробленную Албанию на её землях, омусульманив разрозненные народы.
        Хотя весь упор делался на колониальную политику этих стран. Россия же была заинтересована об укреплении восточных, южных и  западных границ. А в самой Польше и в странах Прибалтики (Эстляндская, Лифляндская и Курляндская губернии), происходили такие события, которые русскую дипломатию настораживали, поскольку на них оказывала давление объединённая Германия, которая обрела новую хорошо оснащённую армию. Хоть Польша экономически успешно развивалась, так же, как и страны Прибалтики, которые смотрели в сторону Германии, что с её помощью обретут окончательную независимость, избавившись от самодержавной России.
       Но этого пока не произошло.
       Между прочим, не осталась в стороне и Финляндия (великое финляндское княжество), которая также входила в состав Российской империи. Все эти брожения наша дипломатия связывала с происками кайзеровской Германией. Но и в самой возникли и появлялись новые марксистке кружки сопротивления против давления капитала.
       В той или иной степени это понимал и Стефан Феодосиевич, наслышавшись от своих внуков о тех суждениях и о том, что думали в доме генерала, полагая, что в мире складывалось такое положение, которое угрожало всему миру. Ведь не зря ему снились необычные сны. С пугающими рокотами ему явственно ослышались дальние и близкие грозовые раскаты, а на морях бушевали штормы и ураганы; и как толпами в панических ужасах неведомо куда бежали  люди, сбивая друг друга с ног; как вспыхивали, охваченные пламенем дома, как рушились красивые дворцы, здания и жилые дома, как огромные чёрные металлические птицы парили в тёмном небе, как у солнца осыпались опалённые края и плавился жёлтый янтарь.
       А следом грохотали на гусеничном ходу бронированные тяжёлые с пушками машины, из стволов которых вылетают длинные раскалённые с заострёнными концами болванки и падают на брусчатку и разрываются  со страшной разрушительной силой. И трясётся вся земля, и льётся вся красная река и по воде плывут то ли брёвна, то ли люди, как поленья, их так много, что даже невозможно охватить одним взглядом. И он, ещё не просыпаясь, думал о том, что вставало всё навязчивей перед его усталым взором: «Это что же происходило на белом свете, какие силы ополчились на многострадальную русскую землю? По какой привычке люди свою вину перекладывали с себя на Землю? Люди –– верховоды и повинны в том, что творилось в их владениях.   Не должно смертоубийство превратиться в закон устрашения себе подобных, и решительно подавлять и уничтожать всё живое огнём и железом. Вот что я, имярек, уяснил! Но они продолжают оголтело творить зло и умножать его со всяким новым веком. И зачем умудряются создавать орудия всё страшней, всё разрушительней»?   
      Ненависть, злоба правят миром, а должно быть бы наоборот, любовь и добро призваны управлять не одним миром, а всеми сообществами. И куда катится всё человечество, коли готово обрушить с небывалой силой то, что создано созидательным трудом? А всё совершается в погоне за прибылью и перераспределением источников дохода, коим являются колонии, прииски, рудники, нефтяные месторождения по всему миру. И в погоне за ними, происходят вооружённые конфликты. И никогда не откажутся от уничтожения особей себе подобных. Но ради чего? Отнять то, что не имеют, а что дано одним, то не дано другим. Но у них собралась сила. Вот они в таких случаях и поступают не разумом, а силой, которой всё позволяется. И вне разума творит она зло, чтобы в своё удовольствие достигается неправедно успех на театре военных действий».
       Но старик больше того, что выдавил из себя, думать глубже своих возможностей не может. Он только сказал, как приказал самому себе: «Ступай сегодня или завтра к отшельнице и спроси у неё: «Почему ты хороших людей стращаешь? Это разве твоё дело? И кто ты такая, чтобы вмешиваться в жизнь других»?
Он даже не мог себе представить, что она могла бы ему ответить. И чтобы с ним после этого ни произошло, он не чувствовал страха, как перед фатальным выходом на арену борьбы со смертью.
       Однако проходили дни, сменяясь ночами. Осень подходила к своему исходу. Первый снег в ту пору с предзимьем совпал. Выпал на вершок, прикрыв собой зяблые поля, привядшие луга. Природа напоминала о своей извечной круговерти. Она единственно не вмешивалась, как издревле считалось, в сообщество деревенских людей, исполняя то, чего она не могла не исполнять. И существовала как бы отдельно от человека, а на самом деле всё зависело от неё. Не всякий мог слушать то, что происходило с ней, и даже тогда, когда безмолвствовала, когда землю окружала глухая тишина. И вокруг тогда, будто всё застывало...
      Утром следующего серого дня вчерашний порыв о неотложном желании отправиться к отшельнице, малость поостыл. Но оно отнюдь не пропало, ибо  понимал голосом рассудка, что тот таинственный узел уже пора развязать, чтобы перестала быть чёрной метой деревни Нечайница, которую обходил стороной даже дьяк Алексей Садовский. Стефан Федосеевич слышал о его летописном своде об окрестных деревнях, но вот об их деревне забывал, почему-то обходит стороной. А с чего бы это? Какая тайна его отпугивала? Нечто он прознал об отшельнице такое, чего нельзя знать другим? Тогда почему Ормино, Пьяньково, Клечатово помнил, а их околоток объезжал на телеге стороной. Это уже ни на что не похоже, просто несправедливо! И говорят, совсем куда-то из волости сгинул?..    
       Так старик лежал, а свет в окно лунный струился, и мысли от него куда-то отдалялись. И уже сон он видит, будто с посохом в руке шагает на взгорок, с которого вот-вот откроется вся деревня и та и эта стороны. Но тот дом, обитый частоколом, стоявший в тупике, он того не видел. Его загадочная хозяйка в окошко никогда не выглядывала, на окнах завсегда алые шторы висели. Так говорила Паколина Пестимея Герасимовна. Они жили ближе всех к подворью Нечайницы.    
       И чувствует, будто некто дотронулся до его плеча и лёгким касанием проводит по затылку седых волос. Он помнит, как голову в молодые годы опоясывал берёзовой лентой, и мысли собранней шагали по извилинам в черепушке, и вырисовывали ясную картинку грядущего дня, освещённого ярким солнцем. И вся деревня уютно лежала по обе стороны впадины, окружённая цветущими садами. Но весны ещё нет на дворе, зима только шагает, да снегами слоёными и крахмальными обложила оба склона к впадине и саму затянула перекатными покрывалами сбытыми складками. И ветер над покровом снежным посвистывал, задевая голые ветлы ольшаника. Но более он уже ничего не видел, в сон глубокий его морфея сила увела.      
       Утром он проснулся, и любовался, как в окно заглядывали бойко солнечные блики и разливаясь по горнице, словно яичным плавающим желтком. А время отнюдь не ждало…
       Стефан Федосеевич ещё полежал немного на жёсткой кровати, которую ещё в молодости своими руками под основание каркаса смастерил раму из дуба. Это случилось, когда возвернулся (после первого тяжёлого) с лёгким ранением в ногу с последней турецкой кампании. Он, было вспомнил, как женился... Но его мысли вдруг прерывались, когда услышал, как в избе, на своей половине, Павел тихо переговаривался о своём с женой Светланой Гавриловной. По старой привычке он так её и называл. И в том удовольствие находил. Речь они вели о том, что Ефиму надо было ехать в уезд по просьбе Савришовича. И этим они и были обеспокоены и о сыночке его, Петечке, думали. А как Маше без него достанется с ним заботами окружённой, одной опять пребывать... и к чему это тогда привело… «Вот что их долит… придётся мне идить…» –– подумал старик.
       Хотя в этот день Стефан Феодосиевич собрался пройтись по  раздолью, и бывало, когда был старостой, то во всякий сезон прохаживался по деревне.
       Но ныне у него путь лежал на скотню. Здесь, где Веленкины живали, улица обрывалась. За околицей основной деревни стелилась лужайка до самого деревенского околотка, который составлялся почти из двадцати подворий и часть (если помнит читатель) уходила за поворот.      
       Основная же деревенская улица шла то ровно, то слегка искривлённо, а в том месте, где дорога спускалась в пологую низину, то при спуске впадину уже шла несколько круче к самому Маничковому мосту. Переходил по оному крепкому настилу на ту сторону, и затем по медленному подъёму шагал к тому пологому месту, где стояли избы крестьян, которые ухаживали за усадьбой и скотным двором хозяина, и там же при избах содержали и свои в крепко сладенных хлевах хозяйства. Он бывало в те года, туда и поднимался для того, чтобы сделать опись всего надворного скота и другой живности.
       Но ныне это осталось позади, ибо с прошлого года он свободен от прежних обязанностей. И скучай не скучай по тому времени, оставалось лишь вспоминать. Да и то, обременился добровольно заботами сегодняшнего дня. И был не волен собой распоряжаться, как вздумается, иногда не из праздности прохаживался по просёлкам, ибо смотрел на то, как улажены дороги, все ли вешки на месте, не сломаны ли мостки? Так что не оставался без прежних обязательств, что требовалось по должности старосты.
       Стефан Феодосиевич посмотрел на ту сторону, глаза хоть ещё видели дальние постройки, но это уже далеко немолодые годы давали знать, на что бы он сегодня сгодился. Хотя чувствовал, что силы уходили, а когда был старостой этого будто бы не замечал, или не до того было, ибо везде нужен был свой глаз оценщика, чтобы знать в каком виде обитает деревня…
       В волость он ездил верхом на коне редко, любил своими двоими мерять восемь вёрст. В Рогнедино бывало, шагал не просёлком, а лугами и перелесками, замечая иной раз не толко срубленное дерево, а то и целую прогалину… Приходилось выяснять, кто это сделал. На обратном же пути строго шёл по тракту, и примечал по пути все рытвины и колдобины…   
       Теперь же подробности хорошо уже не мог разглядеть не только на расстоянии, но даже и вблизи... А что тогда говорить о чтении, коли уже сам не мог, тогда просил внуков то Ивана, то Ефима. А то и сына Павла, но чувствовал, что есть в нём ещё сила, или просто так казалось, ибо не хотелось мириться с подступающей глубокой старостью. По этой стороне деревни, где стоял с первой четверти прошлого века его двор, ему было спокойней среди бедноты…
       А когда был старостой, сложней приходилось ладить с мешочниками и зажиточниками, ибо скрепя сердцем пускали его для осмотра их хлевов и скотен. Особенно скрытны были Пыркуновы и Дорошевские. Другие, те же Марутины или Дарушины, а то и Паколины, были покладистей и терпимей. Но и всё равно близких и душевных бесед с ними заводить не получалось, ибо они видели в нём не своего человека, а отрубного, за околицного. Хотя робкий Паколин Панкрат, у которого было с Пестимеей три сына, тот не замыкался. И даже ему сочувствовал, что с общинными людьми ему несладко приходилась. Два его сына были отданы в солдаты, старший с семьёй где-то в волости нашёл угол. А всё равно знать сельская его и выбирала, но через отведённый срок новых выборов могли не являться, находя уважительную причину для поездки в Рославльский уезд…
       А ведь что любопытно, могли свой околоток подговорить и переизбрать его, но этого не делали, а всё потому, что не всякий желал быть старостой, но так было издавна установлено общиной. Хотя должность считалась сволочной, ябидной, ибо за какую-то пустячную провинность староста мог и в амбар посадить, и урядника или пристава позвать, чтобы штраф выписали на ослушника. Хотя община служила не на старосту, а была обособлена и всегда находилась в подчинении то помещика, то, как ныне, у землевладельца Савришовича.
       Но когда генералу в сложное международное положение было вменено участие в подготовке новобранцев, а также формировать новые армейские роты, полки дивизии, армии, с нового 1913 года, было ему предписано выезжать в уезд. А то даже полагалось бывать то ли в уездной, то ли в губернской военной канцелярии, и по надобности также полагалось выезжать на полигоны, где солдат обучали воинскому уменью владеть всеми видами ручного оружия.
       Александр Александрович просил управляющего Ивана Павловича, чтобы при нём находился Ефим с новым, приставленным к нему экипажем. Но так как Маша в непростой для неё момент выразила протест против того, чтобы муж покинул семью, когда требовалось его постоянное присутствие быть с ней по уходу за маленьким сыном.
       Но прежде, чем отправиться по делу, старик Веленкин зашёл к Паколину, чтобы попросить временно побыть скотником на дворе усадьбы генерала. Панкрат Петрович, конечно, не тут же сообразил, что от него требовал старик. Тогда Веленкину пришлось повторить, ибо генерал забирает на службу Марьина.  А вместо него нужен скотник. Тот недолго мялся, и наконец, согласился.
       –– Я пойду на скотню, –– объяснил тому Стефан Феодосиевич, –– поговори с Иваном Прохоровичем и тебе тогда скажу, когда к нему пойдёшь.
       –– Да, понятно, мне, честно сказать, неловко, на такой работе ещё не приходилось при барине бывать.
       –– К тебе зайдёт управляющий, Иван Павлович. А то, Ивану Марьину завтрева уезжать в уезд. Уж не подведи, в обиде не останешься. 
       И самому Стефану Федосеевичу тогда пришлось просить Ивана Прохоровича отправиться вместо Ефима в Рославль, чтобы принял новый экипаж и управлял им в распоряжении генерала Савришовича во время его разъездов по военным делам.
       –– Ты ж, сваток, понимаешь, в каком сложном положении остаётся твоя крестница, Маша, в отсутствии мужа? –– заговорил Стефан Феодосиевич, придя на скотную к Ивану Марьину. –– А на твоё место придёт Паколин. За ним я пошлю внука Ивана.
       –– А что же мне сам Ефим это не поведал? –– удивлённо спросил тот. –– Для меня же это большая награда, я хоть сейчас отправлюсь прямо пешком! –– вскрикнул тот, глядя по сторонам, не громко ли он выразил свою радость своим новым назначением. –– Говорите, Паколин Панкрат? Да он ничего, сладит не хуже моего…
       –– Я ему сказал, он с управляющим к тебе подойдёт.  А завтра с утра Ефим отвезёт его в уезд. 
        И как было распоряжено, Иван Прохорович был доставлен в Рославль самим конюхом Ефимом, который, прощаясь с крёстным своей жены, сказал, что и сам жалеет, что не может быть на его месте. Иван Прохорович по-дружески обнял Ефима, похлопал по плечу, заверив того, что хоть и чересчур за ответственное дело взялся, но не подведёт генерала. И пошёл через двор канцелярии в помещение конюшни.    
        Савришович через конюха передал запечатанное письмо для Екатерины Андреевны, чтобы она не волновалась, ему тут и самому отнюдь не сладко, и он весьма беспокоится о ней и дочери, особенно её удалённостью от привычного домашнего быта. И сам он изрядно обременён сложившимися обстоятельствами, и не чает, когда вернётся в усадьбу, которая воистину стаяло за все годы управления ею и деревней воистину родным домом.   
        Его служба на благо русской армии идёт своим чередом, и он надеется, его командировка не будет слишком продолжительной, и к весне, возможно, первый этап формирования всех прочих воинских подразделений закончится, о которых писать-то сухими словами необязательно. 
        Ему приходилось не сидеть на месте, а мотаться, даже в места постоянного нахождения войск и бывать на учебных полигонах. А также в его служебные дела входила и обязанность инспектировать сборы резервистов, проверять их техническую подготовленность и владение современными видами артиллерийских орудий и нарезным и автоматическим оружием. И сколько это беспокойство за армию  будет продолжаться, он пока не задумывался, ибо приходилась исполнять исключительно поручения и предписания генерального штаба.    
               
                Глава пятьдесят шестая1879-1912 

       Он шёл тогда со скотни с чувством исполненного долга. И вот что в тот раз  ему пришло на память, что та, противоположная сторона улицы, с давних пор называлась Угорной. Но это было так давно, что не тут же припомнишь с какого века, то ли с прошлого, то ли с позапрошлого столетия, когда вельможи ходили при дворах в париках, она так и называлась среди тогда крепостных жителей деревни не Угорной, а Угарной...
       И чего это вдруг ему пришлось это вспомнить, он и понять не мог и зряче осмыслить. Но то, что он в тот день повёл себя как властолюбивый староста, для него иного выбора не было, ибо надо было действовать.
       Он так и сказал своему Павлу, что пойдёт уладить то, о чём он с Соломкой так тревожно перемолвился. Иначе они сами ничего не решат. Не то Ефим отправится от семьи на злющие военные испытания, а невестка опять останется одна с малышом, чего допустить было никак нельзя… 
       Вот и вспомнилась в это заботное утро ему в былое ещё стройная его жена, Пуша. И то, как он, Стефан, увёл её из другого уезда. Её деревня, считай, стояла на границе двух разных уездов. Но за давностью лет, он уже стал забывать и название тот деревни, и сам уезд.  Ведь как было не помнить то, что Пульхерия была в многодетной семье самой младшей. У неё было, как на подбор, пять дюжих братьев и три сестры. Но не погодки, а шли они между ребятами. И только младшей была его ненагляда. У неё была толстая светло-русая коса, почти до пояса, почти осиная талия и широкие бёдра и  бюст и покатые неширокие плечи сложены так приглядно, что невольно ею залюбуешься, не отрывая очарованного взора и от неё, и от её расписного сарафана.
        Стефан Феодосиевич увидел девушку, когда сотоварищем по полку воз-вращался с военной кампании. И тот Иван Несветаев зазвал его в свою деревню, что у них много было готовых невест на выданье. Стефану тогда ещё вполне молодому, это приглашение и легло лестно на душу. Два десятка вёрст от его деревни до той, в которой жил Иван Несветаев, не такое уж большое расстояние. У него три дня весело бражничали. А Стефан всегда почитал медовуху как лучшее питьё. А после с другом полковым отправлялись на молодёжные игрища. Там он её, ненагляду, и заприметил. Из-за неё на вольный срок остался у Ивана. А тот её средней сестрой Марусей увлёкся. Стефан без раскачки своей так и ответствовал: 
       –– Пуша, я не в мочи от тебя оторваться. И одному мне домой ехать не сподручно, а с твоей ручкой как раз под моей рукой! Поедешь со мной в край Иловецкий? И как узришь, какие там места на загляденья, так и прикипишь к ним! –– а та ему не просто отвечала, а не притворно напевала:
       –– Стефан, у меня тятька с братьями суровые, не отпустят неизвестно в какой свой след ты впечатлишь меня. Я не из таковских простушек  буду, чтобы за первого встречного бежать без оглядки, –– и скромно ему улыбалась и глаза не пряча.
       –– Но я же, Пуша, и есть тот единственный. Вот как на тебя, моя, ненагляда, глянул, так в сердце ёкнуло и под  ребро вступило одно: «Она твоя!» Слышу я голос с неба. А глянул в зенит, а там никого, только тучки, как овечки плывут. А мне казалось, то небо улыбалось, и щурила свои глаза сладостно и умильно. Вишь, как складно, как по писанному, заговорил.  Давай так и сделаем: я тебя с Иваном сосватаю. А опосля мы сбежим по старому забытому обычаю.
       –– Ой, да что ж ты такое кажешь? –– отмахнулась нежно Пульхерия от него руками загораживалась, засмущалась. А у него на груди блестят награды за взятие Измаила. ––  Я ж тебя не знаю, но ты, вижу, ––  взглядом указывая на кресты, –– герой, что ли? Оттого так и разговариваешь усердно?
       –– Но, а то, как иначе! Не на прогулке мы там с Ваней гуляли, а вражьи редуты брали. А ты на сердце мне легла с первого взгляда… 
       –– Стефан, хочу верить, –– она прикрыла своей тёплой ладонью его крупную руку, взглядывая в его серые глаза, в которых таилось, то ли ожидание, то ли покорность. 
       –– А что мешает? Мы сговоримся и уедем, а чтобы братья с тятькой не побежали, мы, то есть я им обскажу, что…
       ––  Ой, не шути так с ними! Их вся деревня боится, они резкие...
       –– Мы же свободные души, как называли наши, господи прости, душегубы. А мы их так редко погоняли, коли иные из них такого прозвища не заслуживали. Вот как мы с тобой, моя ненагляда, житьё привольное нас ожидает. Вокруг ширь луговая, да за впадиной простор…
       –– Вижу, мечтаешь ты, Стефан Феодосьев сын! –– любовно, одаривая взглядом ласковым гусара, молвила задумчиво Пульхерия.
       –– Пуша, ненагляда ты моя, так и быть тому, поживу рядом с тобой: шалаш поставлю, коли моему дружку надоем. А ведь у него, с твоей сестрой Марусей, дело к венчанию уже движется…
       –– Так-таки и поставишь шалаш? Другу позавидовал. Ай, как нехорошо, некрасиво завидовать?
       –– А чего же мне терять таку твову красу неземную, нечто мне нужно, что ли чтобы какой лихоман увёл тебя со двора и не дай бог, чтобы ты с ним пропала ни за что ни про что. Вот и стану в шалаше сторожить. Не допущу я такого разора! И сердце своё назад пятками от тебя не поверну, пока ты моею не станешь.
       –– Вижу, как лучатся твои серые зенки! Ох, как светом любви полыхают!
       –– радостно засмеялась она, хватая наигранно себя за голов, мотая ею из стороны в сторону. –– Не могу уж и я без тебя, гусар. Видно, пойду за тобой, куда поманил, вижу, вовсе не лукаво...
       –– Да-а?! А что же тогда тянуть волынку? Но при условии: как ты повелишь, то сватать могу прямчи, да в сей миг и лишь с армейским дружком! А ежели в сватанье твои… заупрямятся, по рукам не ударим, а из братины даже не примут отведать моей медовухи, то сбирайся, Лада моя, в путь и отправляемся, ибо по сговору похищаю тебя. Таков мой сказ, ненагляда.
       –– А как! И ты на энто пойдёшь? –– со смехом изумилась Пульхерия, качая неодобрительно головой, и коса за спиной закачалась.
       –– А почему бы и нет? Душа протестно отчаяньем полна. Вядь сроднился с тобой, как гриб с травой. Ежели твои братья заступом  взбрыкнут, тогды без лишних суесловий, ибо, милая, время не ждёт!
       И в тот же день, Стефан-Ратибор не просто приложил все усилия. А настойчиво пошёл на переговоры с её братьями. Но те засомневались в том, что их сестра, Пуша, (так её они называли) добровольно согласились так легко  по сговору с женихом покинуть родную деревню?
       –– Пуша, так что ты удумала, с этим… героем сбежать? –– спросил старший с бородой Данил. А за ним стояли в расшитых косоворотках ещё трое: Прокоп, Потап и Тарас. 
       –– Брат ты мой хороший, Данил Данилович! И вы мои братики, любезные,  меня выслушайте-ка и зря не петушитесь. Стефан нигде не бродяжничал, чужих орденов на грудь не цеплял, в ратях заслужил, он с войны возвернулся с нашим деревенским Иваном Несветаевым. Вы же сами принимали его, Марусю нашу сватал с ним. Вы от меня умолчали, а я от Стефана услыхала. Он мне мил, ибо умён, обходителен. Я пойду с ним, а после вы приедете к нам и убедитесь, что он не обманщик. Я ему верю, как себе и как вам, мои дорогие. Но поначалу его смелости и решительности остерегалась. А теперь готовая я хоть в сей миг в его край медвежий, как он глаголал, вместе с ним податься.
       –– Вот как сеструха забалакала! –– усмехнулся восхищённо Потап. Он так же не менее старшего, плечист и крепок, как кремень.
       –– Ежели так, то пущай сватов засылает! –– уж не мог идти супротив и Прокоп.
       –– А так обманом уводить Пушу не позволительно! –– прибавил слово и   Потап.
       –– А ты, Тарас, что скажешь? –– спросил Данила.
       –– Пуша, быстро своё обставила мнение в приглядном виде, –– ответил Тарас.     –– Но что сказать? Да, мне тоже видится, что Стефан не губошлёп…
       –– Вы, мои хорошие заступники! Я вам горжусь! Но мне уже пора за ним замужем быть, не вековухой же, братки мои, оставаться? Кого Бог на душу пошлёт, того не отнимай! –– заговорила размеренно, вполне рассудительно, младшая сестра.
       –– А теперь, Пуша, коли так, посылай Стефана на совет к нам, –– сказал добродушно Данила.   
       –– Дак вон же с Нестветаевым и пожалует сватать без вашего совета. Но с уважением к вам! Дома он ещё не был и оттого торопится со мной к своим пожаловать, –– смело ответила Пульхерия, глядя на каждого брата с улыбкой, но не без тайной лукавинки.
        –– Совет ему наш поперёк его душе падает? Это хочешь сказать?  Ежели так, сестра, то знамо твой Стефан всё уже по полочкам разложил, и осталось тольки задарма собрать? –– всё ещё сомневался Данила. –– А вы, мои братья, не будьте доверчивы, ибо, Пуша наша за себя и за него решает. Хитрит, вижу, больно, ибо под его чары попала. А пойдёт ли он на сговор по-нашему? –– и сурово воззрился на сестру. 
       –– А что же ему не пойти? Он в любой час готов! –– бойко ответила, Пуша.     –– А что мне во вред себе хитрить? Чистая у меня совесть. Скажу ему и он тут же, и встанет перед вами, –– не без обиды она покачала головой.
       –– Но что этот твой вояка, может? Проверим его за плугом, и спашет ли он одну, две, три сотки, –– твёрдо сказал Прокоп. –– А я буду судьёй…
       На том и порешили. Вечером Пуша с суженым встретилась и передала просьбу братьев.
       –– А что, моя ненагляда? Можно встать и за плуг и за соху! –– бодро, не раздумывая, ответил Стефан. –– Хоть мне время дорого, я давно своих не видел и два года или того более родных голосов не слышал. Мне пора уходить. И я должен быти в своих краях! Не я буду, чтобы с Пушей верхом от твоих братьев погони не ускакать?! А землю вспашу и дома, а Пульхерия сев задумает. Так я говорю, Пуша?          
       –- Ох ты, Стефан, скорый какой!  –– вопросила девушка. –– Братьев гневить не по мне. Сделай то, как они велят, и я твоя навеки!
       И вечером вместе с Пушей предстал перед будущими шуринами, сказав им:
       –– Итак, мои будущие сродники, –– обратился Стефан к крепким молодцам, понимая: ежели у них  гнев вызвать, то с такими парнями шутки плохи. И озорничать не пристало. –– Я вас зову на братину к моему полковому  дружиннику Ивану Несветаеву. Он вас отменно рекомендовал. Так что сладимся, надеюсь по уговору…
       –– Вот так и полагается судить да рядить, Стефан, –– сказал старший Да-нила и посмотрел размеренно на братьев. А те лишь в согласие кивнули.
        И по вечеру другому затеяли братину. Ковш заходил от брата к брату и от Стефана к Ивану. На ней засватали Лаверию с её именем от рождения. Коли она сама так себя велела величать во время братины.
       –– Но клин, одначе, за тобой! –– упорствовал Данила Данилович.
       –– Что же, сёдни на небе сияет луна. Можно спробовать, –– согласился Стефан, заметно опьянённый медовухой, чего нельзя было сказать о её братьях. 
       –– Да нет, наш будущий зять! –– в три голоса возразил братья, –– сейчас не пойдёт, а как только солнышко взойдёт. Мы тебя на поле будет ждать с утра.
       –– Но я вам, брату, не Илья Муромец. Три ранения имел от турецкой пули и двух осколков. Сколь слажу, то и будя…
       Так, как братья постановили, так и было воплощено. Утром на заре, Стефан с Пушей и братьями на конях на угодья долевые отправились. И там ждала не соха, а двухлемешный плуг со стальными ножами и с двумя рукоятками. Конь был из добрых. Стефан пахал час и два  без роздыха. Пуша ему квасу холодного из погреба подносила, и мило суженому шептала: «Умаялся –– отдохни». Он испил её напиток, сколько смог и только молча улыбался и вновь за рукоять плуга брался. И ещё два часа отпахал.
      Конь пегой масти размеренно шагал, махал хвостом, отгоняя слепней и оводов, таща за собой плуг, двумя лемехами погружённый  не в чернозём. И клин был готов свежей глубокой пахотой, что любо было смотреть на бархат-ную вспашку рыхлой пряной земли, солнце тем временем уже взошло давно и широко освещало с перелесками раздолье полей и лугов со вспаханным солидным клином…
      После того, как испытание пашней прошло успешно, чем он и поразил её братьев своим неуёмным упорством, что они не могли устроить в свой черёд братину к вечеру, но после того, как Стефан сном согнал усталость пахаря.
      А следующим утром, отгуляв накануне дружно с будущими шуринами, Стефан с Пушей, а Иван с Марусей, на телеге полкового другаря, отправились в соседнюю волость, и к полудню того же дня въехали в деревню  Иловицу на ту окраину, где стоял родительский дом с амбарами, гумном и ригой, огороженный крепким плотным заплотом.
       И пошёл гулять по деревне слух, что Стефан Веленикин с войны вернулся с украденной девкой, весёлой да задорной. И с ним ещё с девушкой однополчанин по оружию из гусар, и оба украшены киверами.
Отец Феодосий Алексеевич и мать Феодора Васильевна, как ни давно это было, уже редко о них думалось и вспоминалось Стефану Феодосиевичу. И сколько было у них сыновей и дочерей и о том подавно, как будто давно вылетело из памяти. 
       Он уже о своих детях, тех, которых не стало, уже редко, а то и совсем не поминал, тут бы помнить о живых. И кто-то будто одномоментно память потускнела, и почти совсем  не помнилось ничего из прошлого, что казалось, его вовсе не было. И уже чаще и чаще его вдруг обдавала смертельным холодом, а потом тепло возвращалось и чередовались такие приливы, то жара, то холода и такое переменчивое состояние его непреодолимо мучило. И ему казалось, что из него тепло вытекало капля за каплей, а на место них холод заполнял пустоты. Вот когда мысли вертелись вокруг смерти, чёрный лик которой пока ясно не представлял. Но что-то являлось  смутное и тёмное, и смотрело на него изо всех углов узкими змеючьими глазами почти неживого существа.
      Однако он настойчиво, преодолевая эти сумасбродные наваждения воспалённого сознания, которое являло призраки прошлого. Стала забываться война. И он будто сердечным недугом впал в воспоминания, как он тогда, со своей Пушей жить под одним кровом зачинали, как свадьбу сыграли. А венчались в церкви села Клечатова. И была вся её родня из той, что недалеко от их деревни. Но его батюшка и матушка не могли докликаться до тех околотков, в которых живали его сёстры. А два его брата старших так совсем осели в южных широтах, возле Азова и где-то ещё. И как после очередной битвы с той же туретчины, там и милушек своих приглядели. А нужно ли было те края укреплять русскими переселенцами? Но знамо, царю было видней… 
      А после венчания, пуша косу свою расплела, в две косы переплела, ибо замужней стала, о чём и радовалась, и печалилась, и плакала в тиши, что миновала навсегда девичья пора. И хоть сватанье не было отмечено родительским благословением со стороны матушек и батюшек это уже не упоминалось. Матери Пульхерии уже не было от сердечной недуги уже лет пять. 
      Его батюшка и матушка, как только Стефан стал жить своей семьёй, дети пошли через год, через два, а через какой-то засушливый сезон, когда грянула голодная пустынь, почти в один год убрались на сельский погост…
И тогда какая глухая тоска его объяла.
А до того страшного лета как было весело, в соседнюю волость в гости к её братьям и сёстрам ездили.   
      При нём, в деревне, остались те, что выжили: Домна, Павел да младший Сергей.
      Нет, не любил Стефан Феодосиевич вспоминать своё житьё-бытьё. Но особенно то, как с Пушей навсегда распрощался, о чём вскользь было упомянуто в своё месте, когда медовухой был окружён, и в тот момент его осенило перед глазами картиной горестной и беспощадной силой из прошлого всё  воскресало, от которого манилось куда-нибудь сбежать. Но если его не за-глушить хмелем, то от него не убежать.
      Вот и вспомнилась ему Нечайница опять, что велел себе к ней явиться и всё разузнать. А то нечто он сам толком не отдавал себе отчёта о том, что та собой представляла? И он всё раздумывал, как одержимый гадал, с какими вопросами к ней заявится?..